СЕРДЦЕ ЦИЖЭНЯ.

На следующий вечер Цижэнь приехал в клуб. Он сам не знал, зачем. Мог бы позвонить. Мог бы написать. Мог бы вообще сделать вид, что ничего не было, и продолжать жить как раньше. Но вместо этого он надел приличный костюм, доехал до знакомого здания и вошёл в холл, где пахло деревом, дорогим табаком и тишиной. Минцзюэ уже был там. Сидел в зоне отдыха, у высокого столика, и о чём-то негромко разговаривал с мужчиной в очках. Цижэнь сделал вид, что не заметил его. Прошёл к фитобару, заказал улун. Взял чашку, отошёл к столику у окна. Смотрел на вечерний город, на огни, на отражение зала в тёмном стекле — и ждал. Минцзюэ подошёл через пять минут. Не торопясь, спокойно, как всегда. Встал рядом, тоже глядя в окно. — Мы пропустили игру, — сказал он. Цижэнь смотрел в сторону. На отражение Минцзюэ в стекле — размытое, тёплое. — Да. Пропустили. — Сыграем? Цижэнь сделал глоток чая. Поставил чашку. — Сыграем. Они выбрали свободный стол в углу. Минцзюэ принёс доску, коробки с камнями. Цижэнь сел, машинально поправил рукава, положил руки на колени. Внутри всё было натянуто, как струна. Минцзюэ начал партию. Цижэнь отвечал. Обычно он любил это состояние — когда мысли текут медленно, когда доска становится миром, а камни — словами. Но сегодня мысли разбегались. Минцзюэ ничего не говорил. Только делал ходы. Спокойно, ровно, как будто ничего не случилось. Как будто вчера он не предлагал Цижэню засунуть ему палец в задницу. Как будто это было нормально. И постепенно Цижэнь начал дышать ровнее. Он поймал себя на странной мысли: Минцзюэ не давит. Не смотрит выжидающе. Не напоминает. Он просто есть. Рядом, как скала, как та стена, на которую Цижэнь вчера «налетел», но которая, оказывается, может ещё и защищать. Мысли потекли своим чередом. Если я соглашусь, я буду страдать. От стыда, от неловкости, от того, что кто-то чужой — нет, не чужой, Минцзюэ не чужой, но всё равно — будет там... Это будет ужасно. Я буду хотеть провалиться сквозь землю каждую секунду. Цижэнь сделал ход, глядя на доску невидящими глазами. Но если я не соглашусь, я тоже буду страдать. От боли. От унизительных походов к врачам. От того, что ничего не помогает. От того, что я снова один и сам со всем пытаюсь справиться. Так какая разница? Он замер с камнем в пальцах. Разница есть. С Минцзюэ у меня хотя бы есть шанс в какой-то момент перестать страдать. Исцелиться. Забыть. Жить дальше. В деревне ему сказали: «Всем помогает. Шаман хвалил». Бабушка Минцзюэ сказала: «Такой мастер был...» Она верила. Отец Минцзюэ записал номер на бумажке и не удивился, не спросил, зачем. Для них это было нормально. Просто лечение. Может, и для Минцзюэ это тоже просто лечение? Цижэнь посмотрел на него. Минцзюэ изучал доску, чуть склонив голову. Спокойный. Уверенный. Надёжный. — Ладно, — выдохнул Цижэнь. — Я согласен. И тут же чуть не выронил камень. Я согласен? Я. СОГЛАСЕН??? На что я согласен?!!! Фраза повисла в воздухе. Цижэнь услышал её со стороны и ужаснулся. Это прозвучало так... высокомерно. Так по-ланевски. Словно он делает одолжение. Словно это Минцзюэ должен быть благодарен, что ему позволили ковыряться в чужой заднице. Фишка выскользнула из внезапно вспотевших пальцев, стукнула о доску и покатилась. Цижэнь поймал её на краю, сжал так, что ногти впились в ладонь. — Я хотел сказать... — голос предательски дрогнул. — Господин Не... помогите мне… Пожалуйста. Он смотрел на доску. На камни. На свои руки. Куда угодно, только не в лицо Минцзюэ. Внутри всё горело, холодело и снова горело. Минцзюэ молчал. Он знал, что Цижэнь это скажет. Он не ошибся в своей стратегии. Минцюэ улыбнулся про себя. Губы остались неподвижны, но глаза потеплели. Цижэнь рискнул посмотреть на Минцзюэ. Всё та же спокойная маска, за которой невозможно угадать мысли. Но что-то в его взгляде дрогнуло. Совсем чуть-чуть. Тепло, которого Цижэнь не видел, но почему-то почувствовал кожей, разлилось в воздухе между ними. Минцзюэ кивнул. Чуть заметно. Почти неуловимо. Цижэнь выдохнул. Стало... легче. Совсем чуть-чуть. Но легче. Они доиграли партию молча. Цижэнь даже не запомнил, кто выиграл. Мысли всё ещё кружились где-то далеко. Когда последний камень лёг на доску, Минцзюэ спросил: — Когда вы готовы начать? Цижэнь сглотнул. — Когда вы сможете выделить время. Минцзюэ кивнул, достал телефон, что-то отметил. — Я пришлю мои окна на ближайшие дни. — Он поднял глаза. — Где вам удобнее? Цижэнь подумал. В клубе — невозможно. У Минцзюэ — незнакомое место, чужое, страшное. — У меня, — сказал он. — У меня удобнее всего. Минцзюэ снова кивнул, убрал телефон. — Хорошо. Я напишу. Он поднялся, собрал камни в коробку, поставил доску на место. И только когда уже направился к выходу, обернулся. — Господин Лань… Цижэнь поднял голову. — Второй раз вы правильно сказали. И вышел. Цижэнь остался сидеть за пустым столом, неподвижным взглядом глядя на доску. _ _ _ _ _ Вечером, в тот день, когда они договорились, Цижэнь уже за час до назначенного времени перестал находить себе место. Он сидел в кресле, сжимая подлокотники до боли в пальцах, и смотрел на дверь. Минцзюэ придёт ровно в семь. Он всегда приходил вовремя. Цижэнь сам назначил это время. Но сейчас, когда стрелка часов ползла к семи, он вдруг понял, что не может. Не может открыть эту дверь. Не может посмотреть в глаза человеку, который через несколько минут будет... он даже мысленно не мог закончить эту фразу. Открыть и сказать, что передумал. Сказать, что нашёл другого врача. Сказать, что всё обошлось. Сказать что угодно, лишь бы не… Лишь бы не… Ровно в семь раздался звонок. Цижэнь открыл дверь, и в груди что-то оборвалось. Минцзюэ стоял на пороге, спокойный, собранный, с небольшой сумкой в руке. В полумраке коридора его лицо казалось бледным. Глаза, тёмные и глубокие, смотрели внимательно, без тени осуждения. Цижэнь вдруг остро, до тошноты, почувствовал всю нелепость ситуации: он, глава рода Лань, столп добродетели, стоит в дверях собственного дома в предобморочном состоянии и не может вымолвить ни слова. Он хотел улыбнуться, сказать что-то привычное, светское, но губы не слушались. Его трясло. В прямом смысле. Руки дрожали, колени подкашивались, внутри всё ходило ходуном. Он не мог на это повлиять. Организм предавал его. — Лань Цижэнь, — Минцзюэ шагнул внутрь, прикрыл дверь. Взгляд скользнул по лицу, задержался на дрожащих пальцах. — У меня ограничено время. Мы можем начинать? Цижэнь сглотнул. Минцзюэ прав. Если тянуть, он просто сбежит. Прямо сейчас, в тапках, на улицу, куда угодно. — Да... — выдохнул он. — Нет... То есть, я хотел... Господи, что он несёт? Язык заплетался, мысли разбегались. — Прежде чем мы начнём, у меня будет... условие. Он осекся. Какое условие? Кто он такой, чтобы ставить условия? Это Минцзюэ делает ему одолжение, а он... — Просьба, — поправился Цижэнь, чувствуя, как горит лицо. — Вы… можете завязать глаза? Это же не помешает... не ухудшит... Я хочу сказать, вы внутри всё равно... только на ощупь... О боже. Он блеет. Он реально блеет, как баран на бойне. «Вы внутри» — что за формулировка?! Минцзюэ смотрел на него совершенно спокойно. Ни тени улыбки, ни намёка на насмешку. — Да, конечно, - спокойно, без эмоций. - Но у меня ничего для этого нет. — Я дам! — выпалил Цижэнь слишком поспешно и снова покраснел. — Хорошо. — Минцзюэ кивнул. — У меня тоже будет просьба. Скорее условие. Шаману надо платить. Так принято. Чтобы болезнь не вернулась. Цижэнь выдохнул с облегчением. Деньги? Пф. Деньги — это просто. — Да, безусловно. Любая сумма, сколько скажете. — Мне не нужны деньги. У меня будет одна просьба. Цижэнь насторожился. Что ещё? — Конечно. Если это в моих силах... Минцзюэ чуть заметно усмехнулся одними уголками губ. Цижэнь не заметил. — Я не попрошу того, что вы не сможете мне дать. Цижэнь не успел спросить, что это значит. Минцзюэ уже перевёл разговор: — Итак, нам нужно убедиться, что нас никто не побеспокоит. Вы никого не ждёте? «Итак». От этого короткого слова Цижэня пробила дрожь. «Итак» — значит, всё. Начинается. Обратного пути нет. — Нет, — выдавил он. — У вас в кабинете «исторический» стол, он повыше обычного, — Минцзюэ говорил деловито, будто обсуждал расписание партий. — В кабинете вам будет комфортно? Цижэнь чуть не задохнулся от благодарности. Не спальня. Не кровать. Кабинет. Стол. Это... это лучше. Наверное. — Да. — Душ? — Уже. — Принесите два пледа. Это всё. Цижэнь пошёл за пледами как в тумане. Ноги не слушались, руки тряслись, когда он вытаскивал из шкафа мягкие шерстяные пледы. Вернувшись в кабинет, замер на пороге. Минцзюэ уже освободил половину стола. Карты и заметки по их историческим изысканиям аккуратной стопкой лежали на другом краю. На столе появились упаковка латексных перчаток, небольшая баночка, салфетки и бумажный пакет. Минцзюэ кивнул на пакет: — Это пилюли. Принимайте по две штуки, три раза в день за полчаса до еды. Предварительно растолочь. Запить теплой водой. Цижэнь взял пакет, положил на край стола. Руки не слушались. Минцзюэ показал глазами на стол: — Прошу. Он говорил и двигался так, будто они обсуждали участие в турнире или очередную поездку на раскопки. Будто ничего странного не происходило. И это помогало. Ровный, деловой тон, никаких намёков, никакого смущения. По крайней мере, со стороны Менцзюэ. Минцзюэ взял один плед, разложил его на столе, разгладил складки. — Господин Лань, — он встал у стола и показал движением, — вам нужно освободить от одежды нижнюю часть тела, можно только до колен, лечь грудью на стол... — он на секунду замялся, потом положил руки на столешницу, изображая позу. — И расслабиться. Цижэнь протянул ему чёрную маску для сна. Шёлковую, мягкую. Минцзюэ взял маску, повертел в руках, надел. Исчезли глаза — тёплые, спокойные, которые так помогали. Осталось только лицо — непроницаемое, чужое. — Я готов, — сказал Минцзюэ глуховато. — Скажите, когда будете готовы. Цижэнь смотрел на него и чувствовал, как паника накрывает с головой. Сейчас. Сейчас надо раздеться. При нём. При слепом, но всё же... Пальцы не слушались. Молния на брюках заела, или это руки тряслись так, что не могли справиться? Цижэнь кое-как стянул штаны вместе с бельём, оставляя их на полу у ног. Стыд жег щёки, шею, грудь. Он голый ниже пояса. В кабинете. При Минцзюэ. Который в чёрной маске стоит у стола и ждёт. Господи, зачем он на это согласился? Зачем? Лучше умереть от простатита, чем вот так стоять, голый, трясущийся, униженный... Но ноги сами развернули его к столу. Цижэнь лёг грудью на сложенный плед, упёрся руками в столешницу, уткнулся лицом в сгиб локтя. Глаза зажмурил. И без того темно, но он зажмурился ещё сильнее. Сейчас. Сейчас начнётся. - Я готов, - едва слышно сказал он. — Я коснусь рукой поясницы, — голос Минцзюэ раздался совсем близко. - Чтобы вы знали, где я. Тёплая ладонь легла на поясницу. Цижэнь дёрнулся, но Минцзюэ не убрал руку. Просто держал, давал время освоиться. — Дышите, — сказал он. — Просто дышите. Я буду делать всё медленно. Если захотите остановиться, скажите. Слово «стоп», и я убираю руку. Цижэнь кивнул, хотя Минцзюэ не видел. Горло перехватило. — Я надеваю перчатки. Шорох. Щелчок — открываемая баночка. Нейтральный, аптечный запах. — Сейчас будет смазка. Холодновато, простите. Цижэнь зажмурился ещё сильнее, вцепился в край стола. Голос Минцзюэ был ровным, чуть замедленным, как будто он успокаивал ребёнка или раненое животное. И от этого почему-то хотелось плакать. — Сейчас я просто коснусь пальцем. Просто коснусь. Не вхожу. Чувствуете? Цижэнь чувствовал. Чёрт бы его побрал, он всё чувствовал! Давление. Чужое присутствие там, где до этого никогда никого не было. Это было... непередаваемо странно. Не больно. Просто странно до тошноты. — Хорошо, — голос Минцзюэ. — Теперь вхожу. Если больно, говорите «стоп». Давление усилилось. Цижэнь закусил губу, вцепился в стол и вдруг понял, что больно. Не просто неприятно, а по-настоящему больно. Остро, горячо, изнутри. — Больно, — выдохнул он, забыв про «стоп». Минцзюэ замер. Не убрал руку, но замер. — Где? В самом начале или глубже? — Глубже, — Цижэнь сглотнул. — Там... горячо. — Простата, — кивнул Минцзюэ, хотя Цижэнь этого не видел. — Воспалённая. Я чувствую. Сейчас буду давить совсем чуть-чуть. Если станет невыносимо, скажите. Я знаю, что больно. Я давлю с минимальными усилиями. Если ещё меньше, эффекта не будет. Потерпите, пожалуйста. Тёплая ладонь — вторая рука — снова легла на поясницу. А палец начал мягко массировать, длинными протяжными движениями изнутри наружу. Цижэнь лежал, вцепившись в край стола до зубовного скрежета, и ненавидел себя. Всё, что происходит — его вина. Его слабость. Его тело, которое довело до такого. Его глупость, что согласился. Его трусость, что не сбежал. Боль пульсировала внутри, горячая, острая, унизительная. Цижэнь закусил губу до крови, чтобы не застонать. Он умрёт, но не покажет, как ему больно. Он скорее сломает зубы, чем издаст хоть звук. — Я знаю, что вы терпите, — вдруг сказал Минцзюэ. — Дышите. Выдох длиннее вдоха. Давление сейчас немного уйдёт. И правда, боль чуть отступила. Совсем немного. Но Цижэнь смог перевести дух. — Сейчас снова надавлю. Потерпите. Вторая волна боли накрыла с головой. Цижэнь зажмурился, вцепился в стол, чувствуя, как по вискам течёт пот. В ушах зашумело. Перед глазами поплыли круги. Но он не издал ни звука. Сколько это длилось? Минуту? Пять? Десять? Цижэнь потерял счёт времени. Было очень больно. Снова и снова. Горячая рука лежала на пояснице, как якорь. Минцзюэ иногда говорил: «Дышите», «Ещё немного», «Хорошо, вы молодец». Потом боль вдруг схлынула. Резко, как будто прорвало плотину. — Всё, — голос Минцзюэ. — Острую часть закончили. Сейчас я выхожу. Давление исчезло. Цижэнь почувствовал, как что-то тёплое растекается внутри, и снова чужая рука, но уже без боли, просто промокает салфеткой. — Я оставил лекарство внутри, — сказал Минцзюэ. — Сейчас накрою вас пледом. Полежите так 15 минут. Потом можно вставать. Салфетки на столе, телефон тоже. Засекайте время. — Хорошо, — выдохнул Цижэнь. — Я ухожу, у меня ещё дела. Минцзюэ снял маску, положил на стол. Цижэнь не видел его лица — уткнулся в локоть, не мог поднять головы. Слышал только шаги, шорох одежды, щелчок входной двери. Он остался один. Лежал, накрытый пледом, голый ниже пояса, уткнувшись лицом в стол, и пытался осознать, что только что произошло. Он жив. Он не умер от стыда. Не умер от боли. Сердце не разорвалось, лёгкие не отказали. Он просто лежит. На столе в собственном кабинете, с лекарством внутри, под пледом. Боль ещё саднила, но уже не остро, а тупо, ноющей волной. Где-то глубоко. «Я жив. Я не умер. Это уже хорошо». Цижэнь вдруг хмыкнул в локоть. Идиотский, нервный смешок. Потом ещё один. Если бы кто-то увидел его сейчас — голый зад, плед, дрожащие плечи, — точно решил бы, что он сошёл с ума. Может, и сошёл. Он дотянулся до телефона, поставил таймер. 15 минут. Пятнадцать минут лежать и думать о том, что только что произошло. В голове было пусто. Ни одной связной мысли. Только ощущение: он сделал это. Он пережил это. И, кажется, готов сделать снова, потому что жить хочется. Очень хочется. А ещё — Минцзюэ ушёл. И не надо смотреть ему в глаза. Не надо ничего объяснять. Не надо делать вид, что это было нормально. Цижэнь выдохнул в плед и прикрыл глаза.