СЕРДЦЕ ЦИЖЭНЯ.

Минцзюэ приходил почти каждый день. Цижэнь перестал вздрагивать от звонка в дверь. Перестал прятать глаза, когда открывал. Перестал замирать от ужаса при словах «мы можем начинать?». Всё вошло в какую-то странную, почти рутинную колею. Минцзюэ был неизменно спокоен, деловит, профессионален. Маска на глазах — Цижэнь настоял, чтобы он надевал её каждый раз, — перчатки, смазка, ровный голос, объясняющий каждый шаг. «Сейчас войду». «Терпите, осталось немного». «Всё, отдыхайте». И каждый раз после — уходил. Не задерживаясь, не требуя разговоров, не напоминая о том, что произошло. Оставлял Цижэня одного под пледом, с таймером на телефоне и странным чувством... благодарности? Облегчения? Цижэнь сам не мог разобрать. Но через неделю, когда Минцзюэ в очередной раз появился на пороге, Цижэнь поймал себя на том, что не боится. Вообще. Совсем. — Как вы себя чувствуете? — спросил Минцзюэ, проходя в гостиную. — Лучше, — ответил Цижэнь и вдруг понял, что это правда. Тянущие боли внизу живота, которые преследовали его месяцами, почти исчезли. Он впервые за долгое время спал по ночам не просыпаясь. — Хорошо, — Минцзюэ кивнул. — Не соскучились ли вы по вайци? Цижэнь поднял брови. — В клубе все спрашивают, куда вы пропали, — пояснил Минцзюэ. — Я сказал, что вы заняты историческими изысканиями. Цижэнь почти улыбнулся. Почти. — Завтра вечером я свободен. — Тогда до завтра. Минцзюэ ушёл, а Цижэнь вдруг поймал себя на том, что ему хочется в клуб. Хочется сесть за доску, взять в руки гладкие камни, смотреть на сосредоточенное лицо напротив. Хочется забыть, чем они занимаются в его кабинете по вечерам. Хотя бы на время партии. _ _ _ _ _ Клуб, следующий вечер. Цижэнь сидел за столиком в фитобаре, пил улун и смотрел в зал. Минцзюэ был там. Разговаривал с кем-то у стойки регистрации. Он чувствовал его спиной. Странное, почти мистическое ощущение. Цижэнь не смотрел в его сторону, но точно знал, где Минцзюэ находится, чем занят, повернулся он или стоит на месте. Как будто между ними натянулась невидимая нить. Они сыграли две партии. Цижэнь выиграл одну, проиграл вторую. Смотрел Минцзюэ в глаза и не отводил взгляд. Удивительно, но это оказалось легко. Сидеть напротив него, переставлять камни, обсуждать ходы — и не думать о том, что этот же человек каждый вечер засовывает ему палец в задницу. Или думать, но не сгорать от стыда. Странная связь. Тайна, известная только им двоим. Цижэнь не знал, как это назвать, но чувствовал её физически — кожей, затылком, кончиками пальцев. Она была тонкой, почти невесомой, но неразрывной. Они стали ближе, чем позволяли приличия. Ближе, чем позволял статус. Ближе, чем Цижэнь позволял кому-либо вообще. И это пугало. Но почему-то не хотелось рвать эту нить. _ _ _ _ _ Ещё через несколько сеансов. Всё изменилось в один момент. Цижэнь лежал на столе, уткнувшись лицом в сгиб локтя, как обычно. Минцзюэ в маске, как обычно. Перчатки, смазка, ровный голос: «Вхожу». Но вместо привычной боли — тупой, ноющей, к которой Цижэнь уже привык и научился терпеть, — вдруг случилось что-то другое. Тепло. Оно разлилось откуда-то изнутри, от той самой точки, которой касались пальцы Минцзюэ. И следом — странное, пульсирующее, незнакомое ощущение. Оно не было болезненным. Оно было... приятным. Цижэнь замер. Он не мог дышать. Не мог пошевелиться. Внутри что-то переворачивалось, сжималось и разжималось в такт медленным движениям. — Господин Лань? — голос Минцзюэ дрогнул впервые за всё время. — Вам больно? Цижэнь мотнул головой. Не мог сказать ни слова. Горло перехватило. Минцзюэ замер. Перестал двигаться. Рука застыла там, внутри, и Цижэнь чувствовал каждую фалангу, каждую линию, и это тоже было странно, непривычно, но невыносимо приятно. — Я чувствую, — тихо сказал Минцзюэ. — Вы... напряглись. По-другому. Пауза. Длинная, тягучая. — Продолжать? Цижэнь лежал, вцепившись в стол, и не мог вымолвить ни слова. Внутри всё кричало: «Нет! Это неправильно! Это стыдно! Ты не должен!» А тело — глупое, слабое тело, которое столько времени терпело боль, — тянулось навстречу этому теплу, этому странному, пульсирующему удовольствию. Он кивнул. Уткнулся лицом в локоть и кивнул. Минцзюэ не видел, но понял. Продолжил. Медленно, осторожно, но уже иначе. Не как врач, не как целитель, а как-то по-другому, хотя движения оставались теми же. Цижэнь закусил губу, чтобы не издать ни звука. Перед глазами плыло. В ушах шумело. Внутри разгоралось что-то, чему он боялся дать имя. Это длилось всего минуту. Или вечность. Цижэнь потерял счёт времени. Когда Минцзюэ убрал руку и сказал привычное: «Всё, сейчас накрою пледом», Цижэнь не мог пошевелиться. Лежал, уткнувшись лицом в стол, и пытался отдышаться. — Лань Цижэнь, — голос Минцзюэ был тихим. — Всё хорошо. Это нормально. Цижэнь мотнул головой. Не нормально. Не может быть нормально. Не с ним. — Тело исцеляется, — сказал Минцзюэ. — К нему возвращается чувствительность. Это хороший знак. Цижэнь хотел поверить. Очень хотел. Но где-то глубоко внутри уже знал: дело не только в исцелении. Дело в руках Минцзюэ. В его голосе. В его присутствии. — Я уйду, — сказал Минцзюэ. — Полежите 15 минут. Всё как обычно. Цижэнь услышал шаги. Щелчок двери. Он остался один. Цижэнь лежал, уткнувшись лицом в сгиб локтя, и не мог пошевелиться. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. Перед глазами всё плыло, хотя глаза были зажмурены. В ушах шумела кровь. Или это просто тишина звенела так громко? Он получил удовольствие. От мужчины. От Минцзюэ. Мысли разлетались тараканами, больно бились о черепную коробку и разбегались снова. Цижэнь пытался поймать хоть одну, ухватиться, осмыслить — но они ускользали, оставляя после себя только липкий, горячий стыд. Это неправильно. Это абсолютно, категорически, чудовищно неправильно. Он Лань Цижэнь. Он старший в роду. Он воспитал племянников, которые... которые... О боже, именно поэтому он знает, как это неправильно. Он осуждал их. Внутренне, молча, но осуждал. Считал, что это блажь, что это пройдёт, что они просто сбились с пути. А теперь он сам... Но это же лечение! Это просто лечение! Тело откликнулось потому, что оно исцеляется. Минцзюэ сам сказал: «К нему возвращается чувствительность». Это медицинский факт. Это не имеет отношения к... Кому он врёт? Цижэнь застонал в локоть. Тихо, сдавленно, почти беззвучно. Он знал. Он уже давно знал. То тепло, которое разливалось в груди, когда Минцзюэ садился напротив за доску. Та дрожь, когда Минцзюэ случайно касался его руки, передавая чашку с чаем. Он запрещал себе даже думать об этом. Закапывал глубоко, засыпал землёй, утрамбовывал сверху годами выстроенной гомофобией, аристократической гордостью, ланьской неприступностью. А сегодня всё, что было закопано, проросло сквозь асфальт и проломило ему крышу. Цижэнь перевернулся на спину, уставился в потолок невидящими глазами. Плед сполз, но он не заметил. Минцзюэ всё понял. Он не мог не понять. Он почувствовал. Спросил: «Продолжать?» — и в голосе было что-то такое... Цижэнь не мог описать, но это «что-то» теперь жгло его изнутри. Он кивнул. Он кивнул, как последний идиот. Как соглашающийся на что-то большее, чем лечение. Как... как... Цижэнь закрыл лицо руками. Что теперь будет? Как смотреть Минцзюэ в глаза? Как сидеть напротив за доской? Как делать вид, что ничего не изменилось? Всё изменилось. Всё. Он вскочил, едва не запутавшись в пледе, заметался по кабинету. Голый ниже пояса, всклокоченный, с бешено колотящимся сердцем. Хорош аристократ, хорош Лань. Стоп. Стоп. Надо успокоиться. Цижэнь замер посреди комнаты, пытаясь выровнять дыхание. Вдох. Выдох. Вдох… Не помогает. Он подошёл к столу, взял телефон. Таймер показывал, что прошло всего семь минут. Семь минут он лежал и сходил с ума. Ещё восемь, и можно будет встать, одеться, сделать вид, что всё нормально. Восемь минут ада. Мысли снова понеслись вскачь. Минцзюэ. Его руки. Его спокойный голос. Его... его член? Цижэнь зажмурился, отгоняя картинку, но она лезла сама. А что, если Минцзюэ тоже... А что, если он всё это время... Нет. Нет, не надо. Не думать. Если он тоже, то почему молчит? Почему просто уходит после каждого сеанса? Почему не даёт намёка, не смотрит иначе, не... Потому что он профессионал. Потому что он лечит. Потому что он нормальный, а Цижэнь — больной извращенец, который получает удовольствие от массажа простаты. Господи, какой кошмар! Цижэнь рухнул обратно на стол, уткнулся лицом в плед. Шерсть царапала щёку, пахла домом, чем-то безопасным. Он вдохнул этот запах и попытался стать маленьким. Спрятаться. Исчезнуть. Он не может быть геем. Он Лань Цижэнь. У него была женщина. Один раз, но была. Он даже... Нет, неважно. Важно, что он не такой. Не может быть таким. А если может? Холод пробежал по позвоночнику. Если он может, то вся его жизнь — ложь. Все эти годы одиночества, все эти оправдания «я слишком занят», «мне никто не нужен», «я выше этого» — всё было ложью. Он просто боялся? Боялся признаться, что ему не нужны женщины. Боялся, что его осудят. Боялся стать таким же, как его племянники, которых он втайне осуждал. А они, наверное, чувствовали. Знали. И ушли от него к тем, кто их принимает. Цижэнь всхлипнул в плед. Коротко, почти беззвучно. И замер, прислушиваясь к себе. Больше не хотелось плакать. Хотелось провалиться сквозь землю, но не плакать. Он поднял голову, посмотрел на таймер. Еще две минуты. Две минуты до того, как надо будет встать, одеться и жить с этим дальше. Цижэнь выдохнул. Медленно, осторожно, как будто боялся спугнуть сам себя. Он не знал, что теперь делать. Не знал, как смотреть на Минцзюэ. Не знал, хочет ли он продолжать лечение или боится, что Минцзюэ откажется, если узнает, что творится у Цижэня в голове. Но одно он знал точно. Он хочет, чтобы Минцзюэ пришёл завтра. Хочет так сильно, что это больно. Больнее, чем простатит. Сильнее, чем стыд. Сильнее всего, что он когда-либо чувствовал. Таймер пискнул. Цижэнь медленно поднялся, нашарил салфетки, привёл себя в порядок. Натянул штаны дрожащими руками. Поправил одежду. Посмотрел в зеркало на своё бледное, растерянное лицо. — Ты идиот, Лань Цижэнь, — сказал он своему отражению. Отражение согласно промолчало. Он вышел из кабинета, побрёл в ванную, включил воду. Стоял под горячими струями и пытался смыть с себя этот день. Не смывалось. А завтра Минцзюэ придёт снова. И Цижэнь снова ляжет на этот чёртов стол. И снова будет делать вид, что ничего не случилось. _ _ _ _ _ Цижэнь принял решение на следующее утро. Проснулся и понял - всё. Хватит. Он больше не может. Боли нет. Спит хорошо. Пилюли ещё остались, допринимает сам. А этот... этот массаж... он больше не нужен. Совсем. Абсолютно. Точка. Цижэнь сел на кровати, запустил пальцы в волосы и попытался успокоить дыхание. Решение правильное. Разумное. Единственно возможное. Он просто позвонит и скажет. Вежливо, сухо, по-деловому. Поблагодарит за помощь и сообщит, что дальше справится сам. Цижэнь потянулся к телефону. Набрал номер. — Слушаю, — голос Минцзюэ был ровным, как всегда. — Господин Не, — Цижэнь постарался, чтобы голос звучал твёрдо. Получилось не очень. — Я хотел сказать... вернее, сообщить... В общем, я чувствую себя значительно лучше. Боли прошли. Думаю, в дальнейших сеансах нет необходимости. Пауза. Длинная. Тягучая. Цижэнь слышал в трубке тишину и своё собственное сердце, которое колотилось где-то в ушах. — Хорошо, — сказал Минцзюэ. — Если что, вы знаете, где меня найти. И отключился. Всё. Цижэнь смотрел на погасший экран и пытался понять, что он чувствует. Облегчение? Должно быть облегчение. Он же этого хотел. Сам позвонил. Сам сказал. Сам поставил точку. Но внутри вместо облегчения была пустота. Холодная, звенящая, как морозный воздух. И в этой пустоте билось что-то маленькое и жалкое, похожее на птицу, которая залетела в комнату и не может найти выход. Цижэнь отложил телефон, откинулся на подушку и уставился в потолок. Всё правильно. Всё хорошо. Жизнь продолжается. Он сделал то, что должен был сделать.