СЕРДЦЕ ЦИЖЭНЯ.

На следующий день Минцзюэ пришёл ровно в семь. Цижэнь открыл дверь и поймал себя на том, что улыбается. Глубоко внутри, но улыбается. Минцзюэ здесь. Ещё один вечер. Ещё один сеанс. Ещё немного тепла. — Добрый вечер, — Минцзюэ шагнул внутрь, снял пальто, повесил на крючок. Всё как всегда. — Добрый, — Цижэнь посторонился, пропуская его. Они прошли в кабинет. Цижэнь постелил плед на стол. Уже привычно, уже не думая. Минцзюэ достал перчатки, смазку. Всё как всегда. — Ложись, — сказал он. Цижэнь лёг. Уткнулся лицом в сгиб локтя, прикрыл глаза. Привычное положение, привычное ожидание. Теплые, уверенные руки Минцзюэ легли на поясницу. Потом раздвинули ягодицы. Прохладная смазка. Палец входит медленно, осторожно. Цижэнь выдохнул. Всё как всегда. Но что-то было иначе. Минцзюэ двигался привычно, ритмично, но сегодня каждое движение отзывалось не просто теплом, а искрами. Цижэнь чувствовал каждый миллиметр пальца, каждую фалангу, каждое надавливание. Внутри нарастало что-то тягучее, горячее, незнакомое. Он хотел сказать «стоп». Хотел спросить «что происходит». Но язык не слушался. Вместо этого из горла вырвался тихий, сдавленный звук. Не стон, нет, что-то среднее между вздохом и всхлипом. — Все в порядке? — голос Минцзюэ был ровным, но Цижэнь уловил в нём странную напряжённость. — Да, — выдохнул он. — Все… хорошо. Минцзюэ не ответил. Просто продолжал. Медленно, глубоко, ритмично. И вдруг Цижэня накрыло. Это не было похоже ни на что, что он испытывал раньше. Даже на те моменты, когда боль сменялась приятным теплом. Это было в сотни раз сильнее. Волна поднялась откуда-то из самой глубины. Не из члена, не из простаты, а из самого центра тела, из позвоночника, из души. Ударила в голову, разлилась по груди, по животу, по ногам. Цижэнь выгнулся, вцепившись в край стола, и почувствовал, как внутри всё сжимается в тугой, пульсирующий узел. Мысли рассыпались. «Что это? Что происходит? Я умираю? Это слишком... Это невозможно... Господи... Господи...» Волна не отпускала. Она шла снова и снова, каждая сильнее предыдущей. Цижэнь не мог дышать, не мог думать, не мог ничего, кроме как чувствовать. Чувствовать, как пальцы Минцзюэ  пронзают его насквозь, пересобирают заново, дарят что-то, чего он никогда не знал и не смел желать. В какой-то момент сознание померкло. Совсем чуть-чуть, на секунду. Мир погас и зажёгся снова. Цижэнь услышал собственный глухой, протяжный стон. Незнакомый. И почувствовал, как тело продолжает сжиматься вокруг пальца Минцзюэ, выжимая последние капли этой невозможной, невыносимой сладости. Минцзюэ замер. Он чувствовал всё. Каждое сокращение, каждую волну, каждый всхлип Цижэня. Чувствовал, как тот сжимается вокруг его пальца. Сильно, ритмично, как живой организм, достигший пика. Он не отпустил. Замедлился, но не убрал руку. Продолжал мягко давить на простату, продлевая. Даря ещё и ещё. Отправляя Цижэня на небеса снова и снова. Потому что знал: это не просто оргазм. Это момент истины. И вдруг Цижэнь обмяк. Совсем. Тело перестало отвечать, дыхание стало почти незаметным. Минцзюэ испугался. По-настоящему, холодно, как не пугался давно. Он замер, прислушиваясь. Провёл рукой по пояснице. Тёплая, влажная. Наклонился к затылку. Дышит. Слабый выдох, едва различимый. Жив. Минцзюэ выдохнул, аккуратно убрал палец. Накрыл Цижэня пледом. Сел рядом на стул, положил руку ему на спину. Ждал. Внутри всё клокотало. Он думал, что контролирует ситуацию. Думал, что его собственное напряжение — это просто физиология, которую можно перетерпеть. Но последние недели становилось всё труднее. Каждый сеанс. Каждое прикосновение. Каждый вздох Цижэня, каждое его «тепло», «пульсирует», «приятно». Эти слова въедались под кожу, заставляли воображение рисовать то, что рисовать было нельзя. Он двигал пальцем внутри Цижэня и представлял, как двигает членом. Как Цижэнь выгибается под ним не от лечения, а от желания. Как стонет не от боли, а от наслаждения. Как смотрит на него не с благодарностью, а с голодом. Минцзюэ гнал эти мысли. Они мешали. Мешали оставаться профессионалом, целителем, той спокойной скалой, которой он был для Цижэня. Но мысли возвращались. Снова и снова. После каждого сеанса он уходил быстро. Слишком быстро. Садился в машину, отъезжал за угол, закрывал глаза и сбрасывал напряжение рукой. Грубо, быстро, ненавидя себя за эту слабость. Иногда оставался. Те самые пятнадцать минут, пока Цижэнь лежал под пледом, Минцзюэ уходил в ванную, включал воду и делал то же самое. Тихо, чтобы тот не услышал. А потом выходил на кухню, ставил чайник. Они пили чай, говорили о пустяках, и Цижэнь не знал, что у Минцзюэ внутри всё горит. Он заметил перемены в Цижэне после перерыва. Тот стал смотреть иначе. Дольше задерживал взгляд. Краснел и отводил глаза. Искал повод прикоснуться. Случайно, невзначай, но Минцзюэ видел. Но не форсировал. Знал, Цижэнь должен дозреть сам. Должен перестать искать оправдания. Должен захотеть не как пациент, не как должник, а как мужчина, который хочет мужчину. И сейчас, когда Цижэнь кончил под его рукой, сжимаясь и выгибаясь, теряя сознание от наслаждения, Минцзюэ понял: дозрел. Остался последний штрих. Цижэнь пошевелился. Минцзюэ убрал руку с его спины, выпрямился. Голос ровный, спокойный, как всегда. — Господин Лань, ты как? Цижэнь приподнял голову, мутным взглядом посмотрел на него. В глазах — шок, непонимание, что-то похожее на страх. — Что это было? — голос сел, пришлось прокашляться. Минцзюэ помолчал. Секунду. Две. Три. — Оргазм, — сказал он ровно. — Это означает, что ты здоров. Я тебе больше не нужен. Внутри Цижэня что-то закричало. Громко, отчаянно, навзрыд. НУЖЕН!!! Но он не издал ни звука. Только завозился на столе. — Но... — Сухой оргазм, — перебил Минцзюэ. — Так бывает. Это нормально. Помолчали. Минцзюэ смотрел в сторону. На окно. На книжный шкаф. Куда угодно, только не на Цижэня. — Как обследование? — спросил он. Цижэня обожгло стыдом. Он не сказал. Вчера не сказал. Сегодня утром не сказал. Продолжал лгать, делать вид, что ничего не изменилось. Но врать дальше он не мог. — Здоров, — выдохнул Цижэнь. — Меня вчера... - Он помолчал. Какой смысл в подробностях? - Здоров. Минцзюэ кивнул. Один раз. Коротко. — Хорошо. Он поднялся, собрал перчатки, смазку, убрал в сумку. Бросил взгляд на всё ещё лежащего Цижэня, накрытого пледом. Растерянного и такого родного, что сердце сжималось. — Жду тебя на кухне, — сказал Минцзюэ. — Пятнадцать минут не нужны. И вышел. Цижэнь остался один. Смотрел в стену, чувствовал, как внутри всё ещё пульсирует отголосок того, что случилось, и пытался понять: что теперь? Минцзюэ на кухне. Ждёт. Значит, не ушёл. Значит, еще не конец. Цижэнь вышел на кухню. Волосы влажные после душа, домашняя рубашка застёгнута криво. Он не смотрел, когда одевался. Внутри всё ещё пульсировало эхо того, что случилось в кабинете. Минцзюэ сидел за столом. Перед ним стояла чашка с чаем. Цижэнь не видел, заваривал ли он новый или долил из заварника. Руки Минцзюэ спокойно лежали на столешнице. Лицо непроницаемое, как всегда. Цижэнь сел напротив. Взял свою чашку, просто чтобы занять руки. Чай остыл. — Прости, — выдохнул он, не поднимая глаз. — Я должен был сказать сразу. Что диагноз снят. Я... я подумал — для профилактики. Ещё один сеанс. Чтобы закрепить. А ты приехал, и я... — Не извиняйся, — голос Минцзюэ был ровным, без тени упрёка. — Всё нормально. Цижэнь замолчал. Поднёс чашку к губам, сделал глоток. Чай действительно остыл, но он не заметил. Тишина. Минцзюэ молчал. Долго. Так долго, что Цижэнь поднял глаза проверить, не ушёл ли. Не ушёл. Сидит, смотрит на Цижэня в упор. Взгляд тяжёлый, но не давящий. Скорее, ждущий. Дающий пространство. — Ну и... — сказал наконец Минцзюэ. Цижэнь моргнул. — Что... и? Минцзюэ помолчал ещё. Потом отставил чашку, положил руки на стол, чуть наклонился вперёд. — Ты должен мне плату, — сказал он с легким нажимом. Цижэнь внутренне сжался. Деньги? Нет, Минцзюэ отказался от них в самом начале. Сказал, что шаману надо платить, но не попросил ничего. Значит, сейчас... — Я помню, — ответил Цижэнь, стараясь, чтобы голос не дрожал. – Что? Минцзюэ смотрел на него. Прямо. Открыто. Пристально. Без своей обычной полуулыбки в уголках губ. — Я хочу войти в тебя, — сказал он. — Не пальцем. Не ради лечения. Цижэнь почувствовал, как кровь отливает от лица, а потом приливает обратно — горячей, обжигающей волной. В ушах зашумело. Чашка в руках дрогнула. — Но я же не... — голос сорвался, — … не гей. Минцзюэ не ответил. Только смотрел. Тяжёлым, спокойным взглядом, от которого невозможно было спрятаться. И в этот момент… Осознание рухнуло на Цижэня как бетонная плита. — Ты?.. — ошалевшим шепотом выдохнул он. Минцзюэ помолчал, не отводя взгляда. Потом: — Да. Пауза. - Я, — Минцзюэ кивнул. Чуть заметно, но Цижэнь видел. Пауза. — Я… …гей. Слова были тяжелыми как бетон и вбивались в сознание Цижэня как гвозди. Он замер. Не мог пошевелиться, не мог дышать, не мог думать. Хорошо, что сидел, ноги бы не держали. Минцзюэ. Не Минцзюэ. Спокойный, надёжный, сильный, умный, уважаемый. Который приходил каждый день. Который лечил его. Который смотрел на него этими тёплыми глазами. Который... — У меня был любимый человек, — сказал Минцзюэ. Его голос звучал ровно, но Цижэнь вдруг услышал в нём что-то новое. Тишину. Пустоту. — Он погиб. На задании. Давно. Пауза. Долгая. Тягучая. Цижэнь слышал, как тикают часы на стене. Как гудит холодильник. Как стучит его собственное сердце. Слишком громко, слишком часто. Минцзюэ смотрел ему в глаза. Не отводил взгляд. Цижэнь явственно видел в нём усталость, боль и  отчаянную надежду. Усталость, боль и отчаянную надежду... Цижэнь все еще молчал, только смотрел на него широко раскрытыми глазами. Затем… Надежда ушла из взгляда Минцзюэ, уступив месте привычной покорности судьбе. — Теперь будешь меня презирать? — тихо спросил Минцзюэ. Тишина. Минцзюэ встал. Медленно. Тяжело. Словно давал Цижэню время остановить его. Тот сидел как изваяние. Не дышал. Только ресницы мелко подрагивали. Минцзюэ постоял пару секунд. Потом развернулся, сделал шаг к выходу. — Ты не обязан, — сказал он, не оборачиваясь. — Считай, что заплатил мне партиями в вайци. Историческими изысканиями. И... – он ухмыльнулся, - …интеллектуальной близостью. Этого достаточно. Он вышел в прихожую. Цижэнь слышал, как он надевает пальто. Шорох ткани, спокойный, будничный. Как берёт сумку. Как открывает дверь. Щелчок замка прозвучал как удар грома. Как обрушившаяся стена. Цижэнь остался один. Он сидел за кухонным столом, сжимая в руках остывшую чашку, и смотрел на пустой стул напротив. В голове было оглушительно пусто.