СЕРДЦЕ ЦИЖЭНЯ.

Визиты Минцзюэ возобновились, и Цижэнь вдруг поймал себя на том, что ждёт встреч. Он просыпался утром и думал: сегодня придёт. Потом ловил себя на этой мысли и одёргивал. Потом снова думал. Минцзюэ приходил через день, иногда каждый день, если позволяла работа. Цижэнь перестал считать это вторжением. Перестал внутренне сжиматься перед звонком в дверь. Наоборот, прислушивался к шагам в коридоре, к этому особенному короткому, уверенному звонку. И разглядывал. Он не мог перестать. Тот вечер на кухне словно открыл какой-то шлюз. Раньше Цижэнь смотрел на Минцзюэ и видел партнёра по игре, целителя, почти друга. Теперь он видел его. Как Минцзюэ сидит в кресле, положив лодыжку на колено. Удобно, по-хозяйски. Как проводит рукой по волосам на затылке, когда задумывается. Как чуть прищуривается, прежде чем сказать что-то важное. Как улыбается. Редко, но каждый раз Цижэнь ловил эту улыбку и прятал в памяти. Он смотрел в глаза Минцзюэ и пытался угадать, о чём тот думает. Что скрывается за этой спокойной, чуть тёплой гладью. Золотистые искорки танцевали в тёмной глубине, и Цижэнь мог смотреть бесконечно. Зачем? Он не задавал себе этого вопроса. Не то чтобы не мог ответить, он бы его даже не сформулировал. Это просто происходило. Безотчётно. Как дыхание. Постепенно боль во время массажа ослабла, а потом ушла. Совсем. Цижэнь заметил это не сразу. Просто в какой-то момент во время массажа перестал вцепляться в стол, перестал закусывать губу, перестал считать секунды до окончания. Вместо этого поймал себя на том, что... расслаблен. Что тепло разливается по телу не после, а во время. Что там, внутри, где раньше было только больно и терпимо, теперь пульсирует что-то другое. Приятное. Очень. Когда ощутил это, замер, прислушиваясь к себе. Минцзюэ, почувствовав перемену, остановился. — Больно? — Нет, — пробормотал Чижэнь. — Не больно. Наоборот. — Хорошо, — в голосе Минцзюэ была улыбка. — Чувствительность возвращается. Организм выздоравливает. — Да, — Цижэнь уткнулся лицом в локоть, чтобы скрыть предательский румянец. — Наверное. Он знал, что это «наверное» — ложь. Знал, что дело не только в выздоровлении. Знал, что эти волны, расходящиеся от пальцев Минцзюэ по всему телу, имеют отношение не к простате, а к чему-то другому. Но признаваться было страшно. Даже себе. Особенно себе. Поэтому он просто лежал и позволял себе чувствовать. Впервые в жизни. Просто чувствовать и ни о чем не думать. Цижэнь настолько расслабился и стал доверять, что они даже стали разговаривать во время сеансов. Сначала Цижэнь удивлялся: как можно говорить о пустяках, когда происходит такое? Но Минцзюэ вёл себя так естественно, так буднично, что напряжение отпускало само собой. — Тот археолог прислал отчёт, — говорил Минцзюэ, массируя. — Там интересные схемы захоронений. Я тебе скинул на почту. — Угу, — мычал Цижэнь в локоть. — Посмотрю. — В клубе новый игрок появился. Молодой, наглый. Обыграл всех ветеранов. — Серьёзно? — Ага. Я с ним ещё не играл. Хочу сначала изучить партии. — Я помогу, — Цижэнь повернул голову, чтобы лучше слышать. — Давай вместе разберём. Минцзюэ чуть сжал пальцы. То ли в ответ словам, то ли просто так. — Хорошо. Иногда он спрашивал об ощущениях. — Сейчас как? — Тепло, — Цижэнь учился говорить об этом без стеснения. — Пульсирует. Немного давит, но приятно. — А теперь? — Глубже. И... как волна. Расходится. — Отлично. Значит, кровоток восстановился. Цижэнь кивал и думал: кровоток? Или что-то ещё? Но ответа не искал. Боялся найти. _ _ _ _ _ Три недели спустя. — Думаю, хватит, — сказал Минцзюэ однажды вечером, убирая перчатки. — Пора провериться официально. Цижэнь, уже укрытый пледом и отдыхающий после сеанса, приподнял голову. — В смысле? — Иди к врачу. Сделай все анализы. УЗИ. Я почти уверен, что диагноз снимут, но нужно подтверждение. — Хорошо, — Цижэнь кивнул, чувствуя, как внутри что-то сжимается. Завтра он пойдёт к врачу. А потом... Что потом? Минцзюэ ушёл, а Цижэнь так и пролежал положенные пятнадцать минут, уткнувшись в плед и пытаясь унять странную тревогу. _ _ _ _ _ Обследование заняло два дня. Цижэнь ходил по кабинетам, сдавал кровь, терпел УЗИ-датчик, всё на автомате. Мысли были не здесь. Врач — пожилой профессор, который полгода назад выписывал ему антибиотики и разводил руками, — теперь удивлённо разглядывал снимки. — Лань Цижэнь, это поразительно. Воспаления нет. Простата чистая, размеры в норме. Вы чем-то серьёзно лечились? — Травы, — коротко ответил Цижэнь. — И... образ жизни поменял. — Ну, поздравляю. Вы здоровы. Можете забыть о проблеме навсегда, если будете следить за собой. Цижэнь взял заключение, вышел из кабинета, сел на скамейку в коридоре и уставился в одну точку. Здоров. Он здоров. Это же счастье. Это то, ради чего он терпел боль, унижение, страх. То, ради чего Минцзюэ приходил каждый день, тратил на него время, лечил его. Но если он здоров, Минцзюэ больше не придёт. Эта мысль ударила, выбила воздух из лёгких. Не придёт. Не сядет на его кухне пить чай. Не закатает рукава рубашки, оголяя предплечья, когда будет мыть свою тарелку. Не скажет: «Цижэнь, как ты себя чувствуешь?» этим своим низким, чуть хрипловатым голосом. Цижэнь представил пустую кухню. Пустой кабинет. Пустые вечера без этого тихого присутствия, без этого запаха. Древесного, чуть пряного, с ноткой дыма, который въелся в плед, в стены, в память. И внутри заледенело. А потом вспыхнуло стыдом. О чём он думает? О чём? Минцзюэ спас ему жизнь, вылечил от мучительной болезни, а Цижэнь переживает, что не увидит его предплечий? Что не почувствует этих волн блаженства, которые разбегались по телу от его пальцев? Что не услышит его голос за ужином? Господи, какой стыд. Какая низость. Какая... Цижэнь закрыл лицо руками. Он хотел, чтобы Минцзюэ остался. Не как целитель. Как... Как кто? Друг? Но друзья не смотрят так на друзей. Не ловят каждое движение, не запоминают запах, не ждут вечера как праздника. Он хотел Минцзюэ. Вот правда, которую он прятал от себя так долго. И теперь, когда диагноз снят, этой правде не будет оправдания. Не будет «лечения». Не будет «чувствительность возвращается». Будет только он и его чувства, которым нет названия и нет права на существование. Цижэнь просидел в коридоре поликлиники минут двадцать. Потом встал, спрятал заключение в портфель и поехал домой. По дороге он принял решение. Он ничего не скажет Минцзюэ. Ни про диагноз, ни про свои мысли. Будет всё как обычно. Минцзюэ придёт на следующий сеанс (а сеанс по расписанию завтра), и Цижэнь ляжет на стол, и позволит ему делать то, что он делает, и сделает вид, что ничего не изменилось. Потому что если Минцзюэ узнает, что диагноз снят, он уйдёт. А Цижэнь не готов. Не готов прощаться. Пока точно не готов. Пусть это будет ложь. Пусть стыдно. Пусть мозг взрывается от противоречий. Но он хотя бы еще раз почувствует эти руки. Увидит этот профиль. Вдохнёт этот запах. А потом... Потом видно будет. Цижэнь зашёл в пентхаус, повесил пальто, прошёл на кухню. Включил чайник, достал чашку. Посмотрел на вторую чашку, стоящую на сушке, из которой пил Минцзюэ. Не убрал. Оставил. Как обещание, что завтра она снова понадобится.