Акт 1: «Миф». Сцена 3: «Двор Чудес». Эпизод 1-3-1: «Ангел, но в пуховике»
8 апреля 2026 г., 17:57
С обратной стороны двора «Чудес», там, где жилой район постепенно теряет уверенность в себе и переходит в лесополосу, по вечерней тропинке шла девичья фигура.
Длинный осенний пуховик делал её фигуру неотличимой от сотен других, но под этой стандартной униформой пряталось то, что не спрячешь никаким слоем синтепона.
Стройность, лёгкая походка. Та особая стать, которая бывает только у очень молодых и очень красивых женщин, даже если они сами об этом не догадываются.
В каждой изящной руке — по тяжёлому целлофановому пакету из продуктового магазина. Девушка несла их с такой легкостью, будто это не пакеты вовсе, а ворохи кленовых листьев.
Прядь светлых волос, выждав момент максимальной беспомощности, выбилась из-под капюшона и, будто живая, всё время норовила пощекотать девушке то глаз, то носик.
Несмотря на кажущуюся легкость, пакеты не оставили ей других вариантов, кроме как вытянуть пухлые губы трубочкой в направлении живой прядки и сдуть проказницу. Что, к слову, помогло лишь на время.
Сентябрьский вечер дышал холодом, но девушка шла быстро, и щёки её раскраснелись, а глаза блестели. Фонари вдоль тропинки ещё не зажглись, темнота пыталась набросить на неё свою серую шаль, но у темноты плохо получалось — девушка прогоняла сумрак легким дуновением, призванным утихомирить разошедшуюся прядь.
Ангел, но в пуховике. Если, конечно, ангелы носят пуховики. А почему бы и нет? Ангелы тоже мёрзнут сырым белорусским сентябрем. Особенно когда спускаются на землю с важными поручениями. Например, купить творога к ужину, для фирменных сырников.
У самого крайнего дома девушка остановилась. Она замерла на мгновение, задрав голову, и вгляделась в ряды светящихся окон, будто искала среди них одно-единственное, особенное.
За прозрачной кухонной занавеской девушка разглядела знакомый силуэт и улыбнулась.
---
— Сына, иди помоги! — донеслось с кухни. — Картошку почистить надо!
Парень сидел на полу в своей комнате, прислонившись спиной к кровати, и смотрел пузатый телевизор, который показывал рекламу плазменного сквозь почти непроглядное количество помех.
В углу, за письменным столом, стояли картонные коробки, которые уже полгода выполняют функцию подставок для учебников.
— Старший! — повторила мама настойчивее.
Парень вздохнул и прислушался: соседняя комната наполнялась странными звуками. Не было похоже, что Брат хоть как-то отреагировал. Это означало только одно: либо он занят чем-то настолько важным, что даже мама подождёт, либо он просто оглох.
Младший встал и подошёл к комнате Брата. Уже занесенная для стука рука опустилась. В неравной борьбе любопытства и банальной вежливости победитель просто дернул ручку. И дверь открылась без сопротивления.
Брат стоял посреди комнаты в трусах. Не в тех трусах, в которых ходят по подиуму, а в обычных семейных, с вытянутой резинкой. В одной руке он держал старый деревянный ящик — облезлый, с металлическими уголками. Другая рука судорожно сжимала связку ключей.
Одна нога твёрдо стояла на полу, другая упиралась в кровать, спина согнута, ящик наполовину задвинут под кровать, но Брат всё ещё держал его за ручку, не в силах отпустить.
Пауза затянулась настолько, что Парень начал ощущать, как седеет мертвый волос над кожей.
— Закончил? — спросил Парень тоном человека, который пришёл инспектировать деятельность вороватого чиновника.
Брат выпрямился и посмотрел на Парня. Легкое движение ноги, и ящик с тихим шорохом окончательно ушёл под кровать.
— Что? — переспросил он, фокусируя взгляд на лице Парня.
— Ящик, — Парень кивнул под кровать. — Закончил прятать?
— Я не прячу, — слишком быстро ответил Брат. — Я убираюсь в комнате.
— Ага. В трусах.
Брат оглядел себя так, будто только сейчас обнаружил, что на нём нет штанов. Вид у него при этом был такой, словно штаны дематериализовались сами собой, коварно предав его в самый ответственный момент.
— А что такого? Я в душ собирался, — выдавил он.
— В душ — с ящиком?
— Там... полотенца.
— В ящике?
— Это не ящик. Это... корзина для белья.
— И ты её спрятал? Что бы…?
Парень посмотрел на место под кроватью, куда только что уехал ящик.
Если это и была корзина для белья, то бельё в ней, судя по виду, хранилось с царских времён.
— Ага, — сказал Старший. — корзина с замочком.
Брат сделал пасс руками, который был очень похож на попытку нащупать карман на голой ляжке.
Пытаясь скрыть этот нелепый жест, он потянулся к висящим на спинке стула джинсам и сунул ключи в карман.
— Там... ну... личное⁸, — выдавил он.
Парень сделал шаг в комнату, и в его глазах загорелся тот самый огонёк, который загорается у всех пятнадцатилетних при слове «личное».
— Порно? — с надеждой спросил он.
— Нет! Какое порно? С ума сошёл? — Брат заслонил кровать собой.
— А что тогда? Деньги? Наркотики? Сырники?
— Чего? Сырники? Какие наркотики? Ты о чём вообще?
— А чего тогда так шкеришься?
Брат вытер лоб. На лбу не было пота, но Брат всё равно вытер. Для убедительности.
— Я не шкерюсь. Я просто... в душ хотел. А тебя, видимо, спросить забыл.
Парень, не спрашивая разрешения, сел на стул. Прямо на штаны брата, которые там лежали.
— Тебя мама звала на кухню, — напомнил он.
Брат посмотрел на штаны под Парнем. На его лице отразилась сложная гамма чувств, но он заставил себя промолчать.
— Сейчас приду, — выдавил он.
Парень не двигался.
— А что в ящике? — спросил он с искренним человеческим любопытством.
— Не твоё дело.
— А если я маме скажу, что ты там наркотики… нет не поверит, сигареты прячешь?
— Мелкий, просто не лезь! — в голосе Брата внезапно зазвенели опасные нотки. — А то скажу, что ты маме в кошелек лазишь.
— Я не лажу, — Парень аж обиделся на несправедливые обвинения.
— А она поверит? Или проверит?
На братской войне нет победителей. Да и на стуле вечно не насидишься.
Парень неспешно поднялся, хлопнув себя по ляжкам.
— Ладно, — миролюбиво бросил он. — но я всё равно узнаю.
— Не узнаешь, — буркнул брат и забрал штаны со стула от греха подальше.
Он уже почти вышел в коридор, прыгая на одной ноге в попытках натянуть неуёмную штанину.
На кухне мама уже гремела посудой с той особой интонацией, которая означала: «Если вы сейчас не придёте, то мало не покажется».
Брат нырнул на кухню, а Парень уже собирался одеваться, как…
Щелчок.
Входная дверь приоткрылась, и в прихожую шагнула Марина.
Вместе с ней в квартиру разом вплыло что-то тёплое и светлое. Она улыбалась так, будто несла не продукты, а охапку осенних астр.
— Привет! — сказала она.
Куртка расстегнулась, открывая тонкий свитер. Пакеты плюхнулись на пол, расплываясь, как упитанный кот. Её щёки раскраснелись от ветра, волосы растрепались.
Парень замер. Он искренне, по-мальчишески гордился тем, какая она красавица.
— Привет! А ты… — Парень запнулся и крикнул вглубь квартиры: — Брат!
Хоть гостем она была редким, но у неё всегда был свой ключ от любого дома семьи Девчонкиных.
Из кухни вылетел брат. Не выбежал, а именно вылетел, будто его катапультировали.
За те три секунды, что он преодолел расстояние до прихожей, он успел забыть родную речь, как дышать носом и, чего греха таить, собственное имя.
Он улыбался так, как улыбаются люди, когда в их жизнь входит что-то по-настоящему важное.
— Иди сюда, — сказал он, забрал Марину в охапку и громко втянул воздух носом. —
Тяжёлое? Устала? Замерзла?
— Я… — Марина улыбнулась, отодвинулась, насколько это позволяло прижатое к брату бедро, — … вообще-то, мог бы меня и встретить.
— Так… Как… Я?
— Исчерпывающий ответ. Тут мне нечего добавить.
— Мааам! Ты знала, что Марина приедет?
— Марина приехала? — Звук с кухни доносился такой, что легко было представить
шестирукую богиню, которая впопыхах старалась привести за секунду кухню в гостеприимный вид.
С кухни выглянула мама, увидела Марину, и лицо её осветилось той особой материнской радостью, которая бывает, только когда приходит «доча», даже если доча не родная по крови, а по любви.
— Мариночка! — всплеснула она руками. — А мы тебя не ждали!
— Ольга Станиславовна, я творог привезла, — Марина чмокнула её в щёку. — Сырники хотела сделать.
— Пойдём на кухню, пойдём, родная, — мама уже хотела взять её за руку, но Марина задержалась в коридоре.
— Малой, — Марина обняла Парня, сунув ему в карман яблоко. От нее пахло, как и всегда, домом. — Ты что? Уже уходишь?
— Да, прости, я не знал, что ты приедешь.
— Ничего страшного, я в этот раз надолго, так что успеешь устать от меня.
— Не дождёшься, — младший ещё раз крепко обнял её.
Марина улыбнулась, взъерошила ему волосы и ушла за мамой.
Брат замер с пакетами в руках на пороге кухни, глядя ей вслед. Потом опомнился и скрылся за дверью.
Парень стал натягивать обувь. Времени осталось немного. Взгляд привычно скользнул по картонным коробкам в углу.
Он застыл со шнурком в руках. Марина всегда появлялась перед самым их отъездом.
С кухни доносился смех. Мама, Марина, Брат — все смеялись. О чём — не разобрать, но это было неважно.
Стрелки настенных часов двигались неумолимо. Уже на выходе, застегивая куртку, Парень нащупал в кармане яблоко — большое, красное, наливное. Дверь за ним захлопнулась.
В подъезде он спустился на один пролёт, остановился у грязного окна и звонко хрустнул яблоком.
За окном было темно, а потом фонари наконец-то зажглись, как будто поняли, что Марина уже дома и можно не стесняться.
Он доел яблоко, бросил огрызок в мусоропровод и вышел на улицу.
Интуиция уже предвещала какие-никакие приключения, и, как это обычно бывает у пятнадцатилетних, интуиция эта располагалась чуть ниже спины.
***
Записная книжка. Мысли хулигана. «Из записей, которых никогда не было»: Шолох или Шершавый — вот в чем вопрос? Шершавый — классический продукт чернозема, волею судеб заброшенный в наш до краёв приличный район. Имея крайне искаженное представление о дворовой романтике, он как-то попытался пристыдить наших старших тем, что они даже языка коровы не трогали. Думаю, дальнейшее объяснять не надо… Теперь он мстит за этот тактильный опыт всему миру, почему-то начиная с Девчонкина.***
⁸Личное (прил., сем., пац.) — слабая попытка взрослого человека обозначить границы. На практике — единственное слово в русском языке, мгновенно лишающее младшего брата слуха, совести и инстинкта самосохранения.
