Футболка чемпиона

Шаг за шагом бездна и пустота,

Сам не поднимусь, мне нужна твоя рука.

Я прошу забыть громкие слова,

Я разучусь их говорить раз и навсегда...

Неделя тренировок — это не только лёд, зал и бесконечные повторы одних и тех же элементов, но ещё и редкие часы, когда они могут просто побыть вдвоём, не думая о прыжках, поддержках и тренерских замечаниях. За эти дни оба успели выучить базу, набить первые шишки и привыкнуть друг к другу в движении — чувствовать, где Пётр подстрахует, а где сама Аделия возьмёт инициативу. Но сегодня график был милостив: утром ОФП и отработка элементов в зале, вечером только подкатка, а днём — полная свобода. Несмотря на это, утреннее занятие проходит тяжело, но при этом достаточно продуктивно. Гуменник выкладывается по полной, Петросян старается не отставать, хотя после вчерашних падений плечо всё ещё продолжает немного ныть. К концу тренировки они оба выглядят так, будто их выжали и забыли вывесить сушиться. — Всё, — Глейхенгауз кивает, — До вечера свободны. Можете расслабиться и отдохнуть, но только без фанатизма и глупостей. Вы оба нам нужны в целости и сохранности. Ещё раз окинув спокойным внимательным взглядом уставших фигуристов, Даниил Маркович уходит, оставляя их на мягких матах. Девушка лежит на спине, тяжело дыша, и смотрит в потолок. Расположившись рядом, Петя следует её примеру и падает буквально пластом. — У нас наконец-то появилось свободное время, — словно не веря собственным словам, произносит Петросян, — Чем займёмся? — Будем спать до вечера, — предлагает Пётр, не открывая глаз. Гуменник лежит сбоку всё так же невозмутимо и выглядит так, будто его можно перекатывать — он не проснётся. Кажется, раскачать его сейчас могла бы только Вероника Анатольевна, которая уже давно успела хорошенько узнать своего ученика и теперь прекрасно понимала, на что можно надавить. — Не смешно, — Аделия тыкает его указательным пальцем в плечо, — Мы вместе в Москве, у нас есть почти пять часов свободы, а ты хочешь просто проспать их? — Я хочу восстановиться, — всё же парню приходится открыть один глаз, — Это разные вещи, — данный факт он подмечает с особенно умным видом, — Если хочешь, можем поспать вместе. — Петя, — фигуристка присаживается на мате, поджимая ноги под себя, словно игнорируя все его высказывания и шутки, — Я очень давно мечтаю кое-куда сходить. Очень-очень... Ещё до Олимпиады думала, но всё времени не было. Гуменник приподнимается на локте, глядя на неё. Её нежное лицо становится почти детским, когда когда она просит о чём-то, что действительно важно. Это не какой-то очередной девчачий каприз, а именно что-то настоящее. — И куда мы едем? Пётр вздыхает. Спорить бесполезно — он уже понял за эти дни: если Аделия что-то задумала, остановить её может только землетрясение. Да, и то не факт. — В Планетарий, — Петросян улыбается, и в её шоколадных глазах загорается предвкушение, — Я никогда там не была. А ты? — В московском? Нет, — почёсывая затылок, парень тоже отрывает спину от мата, — В Питере — да, в детстве. Но, в целом, я не против. — Значит, решено! — Аделия вскакивает, забыв об усталости, и начинает собирать спортивный инвентарь, который использовала ранее, — Давай, поднимайся, нас ждёт космос.

***

Планетарий встречает их прохладой и полумраком. Большое здание с круглым куполом внутри, который напоминает уютный кинозал. В самом же помещении царит тишина, нарушаемая только эхом шагов. Дневное время буднего дня — лучшее время, чтобы побыть вдвоём. Посетителей почти нет. И это прекрасно, ведь вероятность собрать вокруг себя толпу фанатов становится значительно меньше. Конечно, они оба любят и ценят свою фанбазу, но всё же иногда бывают моменты, когда душа требует спокойствия и уединения. — Как здесь... — девушка задирает голову, разглядывая оформление потолка, где ярко сияют созвездия, подсвеченные яркими лампочками, — ...космически. — Неплохой каламбур, — усмехается Петя и подхватывает хрупкую девичью ручку. Они покупают билеты и проходят внутрь самого купола, предвкушая следующие полтора часа. Зал планетария оказывается именно таким, как она себе представляла — изогнутый потолок над головой, уходящий словно в бесконечность, и несколько рядов удобных кресел, расположенных полукругом, с откидными спинками, которые позволяют лежать почти горизонтально, наблюдая за тем, что происходит вокруг. — Сядем здесь? — Аделия выбирает места впереди, ближе к центру, — Тут лучший обзор. Кроме них, в зале находится ещё всего одна пара — в самом дальнем ряду, тихо переговаривающаяся. Больше никого. Проходит пара мгновений, и фигуристы опускаются вниз, устраиваясь в креслах. Аделия откидывает спинку до упора, и Гуменник, повторяя это движение, делает то же самое. Между ними остаётся только подлокотник, который, впрочем, они тут же убирают, чтобы сидеть совсем рядом без лишних преград. — Так хорошо, — шепчет девушка, — Я давно не была в таком месте, где не надо ничего делать. Просто лежать, смотреть и наслаждаться, — с улыбкой протягивает она, жмурясь, словно кошка. Пётр усмехается в ответ, покачивая головой. Да, с их графиками точно не до отдыха... Тем более, когда под конец сезона все уже измотаны, пусть и продолжают работать на пределе возможностей. Но зато, ощутив нечто подобное, начинаешь по-настоящему ценить моменты. Ну, ничего. Остался один тур, а после — межсезонье со своими грандиозными планами. — Вот и радуйся, пока мы не на льду, но, между прочим, всё ещё вместе, — добавляет парень, поворачивая голову в сторону, дабы взглянуть на Аделию. Кажется, она хочет сказать в ответ нечто яркое и запоминающееся, но её прерывает мелодия — сначала тихая, но постепенно нарастающая. Свет медленно гаснет. Купол над ними зажигается тысячами огней. Начинается фильм. Голос диктора — спокойный, глубокий, почти медитативный рассказывает о звёздах. О том, как они рождаются, живут миллиарды лет и умирают, превращаясь в сверхновые. Узнают они и о далёких галактиках, которые кружат в бесконечном танце, подчиняясь невидимым законам гравитации. И вмиг приходит осознание того, насколько крошечная и хрупкая наша планета — просто пылинка в этом бесконечном океане темноты и света. Аделия смотрит вверх, и внутри неё что-то замирает. Такое величие, огромность мира, но при этом настолько крошечные они, сидящие в мягких креслах московского Планетария после утренней тренировки. Осторожно, не глядя, она находит руку Гуменника и переплетает свои пальцы с его. Тёплая, чуть шершавая от занятий в спортивном зале, но уже такая знакомая и родная ладонь. Надёжная. — Петь, — шепчет Петросян, не отрывая глаз от звёздного неба над собой. — М? — парень поворачивает голову, но она продолжает наблюдать за импровизированным небосводом, утопая в бесконечном океане звёзд. — Мир такой огромный, — начинает Аделия тихо, — Галактики, звёзды, эти бесконечные расстояния... А мы сейчас здесь. В Москве. В Планетарии. Сидим полулёжа в каких-то дурацких креслах и смотрим фильм о космосе. Ставим общий номер для шоу. Вместе. На секунду девушка замолкает, обдумывая то, как заключить все свои чувства в слова. Нужно подобрать правильные, дабы это не свучало слишком напыщенно или пафосно, а отражало её настоящую, искреннюю. — Раньше я боялась даже мечтать об этом, — наконец, продолжает она, — О том, что могу быть... с кем-то. Не просто «встречаться», а строить что-то вместе, — девушка вздыхает, — Почему-то было как-то неестественно и страшно от этого, но с тобой всё по-другому. Даже несмотря на то, что мы живём в разных городах. Пётр сжимает её руку чуть сильнее, и в темноте его голос звучит глубже, бархатнее, чем обычно. — Я тебя понимаю, — спокойно отвечает Гуменник, — Знаешь, мой отец... священник, — небольшая заминка, — Он всегда говорит, что ничего в жизни не происходит просто так. Бог даёт испытания не потому, что хочет наказать, а потому, что знает — мы справимся. Потом же в награду или в успокоение, посылает то, чего нам не хватает. Ровно в тот момент, когда мы готовы это принять. Петросян задерживает дыхание. Петя редко говорит о вере, семье, о подобных серьёзных вещах. Но когда это происходит, то уж точно не случайно, всегда к месту и неоценимо важно. — Но остальное зависит от нас, — добавляет Гуменник, глядя на купол, где медленно плывут галактики, — То, как мы поступим с этим: будем беречь или растеряем, начнём ценить или примелькается. Друг с другом... с этим нельзя быть небрежным. — Поэтому ты такой... — Аделия пытается подобрать подходящее слово, наиболее точно подходящее, но теряется в вариантах, — Трепетный? — да, кажется, невозможно лучше описать то, как Петя относится к своей девушке и их взаимоотношениям в целом. Парень усмехается — тихо, почти беззвучно: — Поэтому я стараюсь. Петросян вновь поворачивает голову, желая взглянуть на него. В темноте звёздного зала глаза Петра отражают свет купола, а в них мелькают маленькие звёзды, бесконечность Вселенной, смешанные с невероятной нежностью. Также в них плещется ещё что-то особенное — серьёзное, взрослое, обещающее. — Не хочу, чтобы это когда-нибудь закончилось, — чуть погодя, добавляет Гуменник, — Мы ведь можем со временем превратить наши отношения во что-то большое, серьёзное и настоящее. Аделия молчит секунду, но потом с небольшой неловкостью подносит его руку к своим губам и невесомо целует. Она касается костяшек, пальцев, тихо радуясь тому, как этот тихий и совсем нетактильный парень раскрывается перед ней. — Я думала о том же, — еле слышно шепчет девушка. Их ладони остаются сплетёнными. Они больше не говорят ничего, ибо самые важные слова на данный момент уже сказаны. Над ними продолжают сиять звёзды, проплывать галактики, периодически погружая зал в бесконечную тьму, в которой время от времени вспыхивают новые солнца. Фильм идёт своим чередом. Диктор рассказывает о чёрных дырах, туманностях, о том, как космонавты на МКС видят рассвет шестнадцать раз в сутки. Аделия осторожно укладывает голову на плечо Гуменника, а его рука ласково поглаживает хрупкую девичью ладошку. Они дышат в унисон. Снаружи — Москва, суета, тренировки... Но здесь, под этим куполом, времени словно нет вовсе. Существуют лишь звёзды, которые смотрели на Землю миллионы лет назад и будут смотреть ещё столько же после того, как их не станет. И есть они — двое, которые нашли друг друга в этой бесконечной Вселенной. Петя чувствует, как дыхание Петросян становится глубже — она почти спит. Парень не двигается, не говорит ни слова, а только продолжает смотреть на экран, но будто бы и вовсе не видит его. Перед глазами предстаёт её нежный профиль, подсвеченный мерцанием далёких галактик. И это намного лучше, чем все звёды мира. Ничего не происходит просто так.

***

Вечерняя подкатка начинается, когда солнце уже садится за окнами Хрустального. Лёд залит свежим слоем, воздух пахнет холодом и чистотой. Где-то в динамиках негромко играет музыка — та самая, БЮРО «Всё ещё люди», под которую они уже несколько дней пытаются собрать свой номер. Аделия появляется на арене первой, делает круг, прислушиваясь к ощущениям. Плечо после вчерашнего падения болит, но терпимо. Ноги слегка гудят после утреннего зала и их небольшой прогулки, но это привычно. Она замирает в центре, закрывает глаза и представляет, как это будет. Музыка, свет, поддержки, выброс. А после им нужно будет повторить всё это в туре. При чём, ни один раз. — Готова? — голос Петра раздаётся за спиной. Девушка открывает глаза и кивает. Гуменник скользит ближе, встаёт рядом, и в зеркальном бортике она видит их отражение — высокий, статный, широкоплечий Петя, а рядом она — хрупкая, маленькая, почти воздушная. Хорошая пара. Правильная. — Начнём с прогона под музыку, — где-то сбоку командует Глейхенгауз, — Без выбросов, только хореография, дорожки шагов и поддержки. Из динамиков льётся спокойная, лиричная мелодия, которая за эти дни успела стать для них почти родной. Петросян закрывает глаза на секунду, делает вдох и начинает движение. Пётр совсем рядом, его ладонь лежит на девичьей талии — легко, почти невесомо, но она ярко ощущает каждое его прикосновение. Первая поддержка: он поднимает Аделию над головой, и девушка вытягивается в струну, пока её руки изящно расправлены в стороны, словно она летит. Внизу, под ней — жёсткий лёд, вверху — бесконечно высокий потолок, а между ними лишь его руки — крепкие и надёжные. Тренеры одобрительно кивают, а парень в это время опускает Петросян мягко, как пушинку, дабы она красиво преземлилась на одну ножку. Затем они продолжают. Связка, шаги, поворот — Аделия у него за спиной, потом выныривает сбоку, и их руки встречаются в воздухе. Всё получается не идеально — в каком-то месте сбиваются с ритма, где-то Петя чуть запаздывает с поддержкой, а Адель слишком резко выходит из пируэта. Но есть в этом что-то настоящее, живое, чего не выучить по учебнику. — Хорошо, — Даниил Маркович откликается из-за бортика, — Теперь с выбросом. Два оборота, не больше. Петросян практически взвизгивает от радости и возвращается на исходную, глубоко дыша. Пётр рядом, наоборот, вмиг становится более серьёзным, наблюдая за ней в попытке сконцентрироваться. — Мы это делали, — то ли для неё, то ли для самого себя вслух произносит Гуменник, — На матах. Почти сотню раз. Девушка подтверждающе кивает, но их первая попытка на льду — провал. Пётр подхватывает её, закручивает, но Аделия теряет ось, и вместо того чтобы приземлиться на конёк, падает на колено, потом на руку. Больно, но бывало и хуже. Она быстро встаёт, отряхивается. — Ещё, — холодно заявляет Петросян, и парень замечает в её глазах то самое упрямство, которое внутренне его раздражает и восхищает одновременно. Вторая попытка — лучше. Она приземляется на ребро, но дрожит, не удерживает равновесие и снова падает. — Не могу, — Аделия раздосадованно выдыхает, ударяя миниатюрным кулачком по льду. — Всё получится, — Гуменник спешит подать ей руку и помочь подняться, — Ты слишком много думаешь и переживаешь. Расслабься. — Конечно, легко тебе говорить, — вытирая лицо рукавом, отвечает девушка, но в её голосе уже нет отчаяния, а только злость на саму себя. Третья попытка. Пётр разгоняется, Аделия скользит параллельно. Раз, два, три — она прыгает, он подхватывает её, подкручивает. В воздухе девушка делает два оборота и приземляется — ровно, чисто, практически без лишних шатаний. — Получилось! Петя! — обернувшись, восклицает Петросян и, раскинув руки, мчится навстречу своему партнёру. — Получилось, — подхватив девушку надо льдом, он обнимает её, прижимая ближе к себе. Затем они останавливаются и замирают на секунду, забыв, что их видят тренеры и часть девочек, которые уже начинают собираться на вечернюю тренировку. — Я, конечно, понимаю, что вы очень рады, но не отвлекаемся. Давайте, теперь нужно собрать всё воедино, — сухо замечает Этери Георгиевна, но в данный момент её лицо не выражает настоящей строгости. Чуть отдышавшись, они катают программу от начала до конца. Поддержки — высокие, красивые. Аделия уже не боится и совсем не зажмуривается, когда высокий Петя поднимает такую маленькую её над головой. Она знает, что он держит и точно не уронит. Тотальное доверие — вот, что появилось между ними за эти дни. Не то, когда ты говоришь: "Да, я верю тебе", а нечто другое... Особое ощущение, когда твоё тело расслабляется в его руках, потому что точно знает, что всё будет хорошо. Этери Георгиевна с трибуны смотрит внимательно, но спокойно. Глейхенгауз что-то записывает, иногда останавливает их, чтобы поправить детали — положение руки, угол головы, скорость захода на тот или иной элемент. Наконец, пара заканчивает очередной прокат в центре арены — Петросян в сильных руках Петра, её голова откинута назад, а кисти изящно тянутся вверх. Музыка затихает, и в тишине слышно только их прерывистое дыхание. Даниил Маркович аплодирует, желая поддержать их первую настоящую совместную постановку. — Очень даже неплохо. Может, надумаете в парное перейти? Ещё не поздно, — шутит мужчина, — Вы весьма хороши, но есть над чем работать. Затем Тутберидзе подходит ближе, замечает вслух, где были ошибки — чуть сбитое вращение, недокрут в выбросе, задержка в поддержке. Но это не осуждающий вердикт а только констатация фактов, работа над ошибками. — В целом, продолжаем работать в том же духе. Не теряем энтузиазма, — подводит итог Этери Георгиевна, серьёзно окинув взглядом своих фигуристов. Они согласно кивают и спешат, наконец, съехав к бортику, надеть на коньки специальные чехлы. Аделия уже думает о том, что сейчас её ждёт душ, разговоры с Петей за ужином, а после можно будет просто лежать дома на кровати и смотреть что-нибудь глупое перед сном. Но совершенно неожиданно Даниил Маркович поворачивается к Гуменнику и говорит: — Петь, — хореограф поднимает голову, оторвавшись от какого-то срочного сообщения в телефоне, — Мы с тобой, считай, прощаемся до следующей недели. Там будет пара тренировок перед туром, успеем ещё отработать косяки, но всё равно не расслабляйся, — с улыбкой добавляет он, — И удачи тебе на «Русском вызове». Будем ждать твоего Терминатора. — Спасибо, Даниил Маркович, — на его лице проскальзывает едва заметное смущение. — До следующей недели, — прощается Этери Георгиевна. Аделия замирает. Она переводит взгляд с Глейхенгауза на Тутберидзе, а потом на Петра. «Русский вызов». Терминатор. Удача. До следующей недели. Слова кружатся в её голове, не складываясь в понятную картину. Пётр прощается с тренерами, а затем подхватывает девушку за руку, желая поскорее скрыться с арены. Петросян идёт за ним механически, но внутри эхом отдаётся только одна фраза: "Что происходит?". Через несколько практически бесконечных мгновений они проходят пост охраны и сворачивают в коридор, ведущий к раздевалкам. Только здесь, в полумраке служебного пространства, где нет ни тренеров, ни посторонних глаз, Аделия останавливается, вырывая свою ладонь из руки парня. — Петь, — она смотрит на него недоумённо, — Что это было? Пётр поворачивается к ней, вопросительно поднимая бровь, а после вздыхает — тяжело, протяжно, как человек, который понимает, что разговора не избежать, но всё ещё надеется на чудо. — В смысле? — Не прикидывайся, — её голос дрожит, но далеко не от страха, а, скорее, от обиды, — Я про «Русский вызов». Про то, что тебе нужно уехать. Когда ты собирался мне сказать? — Адель, я... — Ты не сказал мне. Ни слова, — Петросян перебивает его, ведь внутри сейчас бушует ураган, которому срочно нужно найти выход, — Я узнаю об этом случайно от тренеров. Мы уже почти неделю вместе, каждый день, практически каждый час, но ты ни разу даже не обмолвился, что участвуешь в этом турнире. Гуменник молчит. Он смотрит на неё — на её красные щёки, блестящие глаза, стиснутые кулаки, и внутри всё сжимается от того, что у него нет возможности подобрать правильные слова. — Я не хотел тебя расстраивать, — выдавливает парень, но звучит это жалко, нелепо, совсем не в его стиле. — Не хотел расстраивать? — Аделия смотрит на него открыто с каким-то невероятным разочарованием, — Петь, ты хоть понимаешь, что сделал? Если бы я знала об этом раньше, то могла всё распланировать. Может, хотя бы попробовала попросить Этери Георгиевну отпустить меня с тобой на пару дней. Но теперь... Она замолкает, кусая губу. — Что "теперь"? — осторожно, дабы не растормошить её психику ещё больше, спрашивает Гуменник. — Теперь она точно не отпустит, — девушка выдыхает, и её интонация наполняется горечью, — У меня стоят дополнительные подкатки для доработки номера принцессы Жасмин. — Адель, это всего на несколько дней, — Петя пытается успокоить её, но собственный голос звучит неуверенно, ведь он сам не верит в то, что подобным можно кого-либо утешить в подобной ситуации, — Я уеду, выступлю и вернусь. А пока буду писать тебе постоянно, звонить. Сделав шаг навстречу, парень тянется к одной из её ладоней, желая согреть ту своей нежностью, но Петросян отступает назад. А для того, чтобы у него больше и соблазна такого не было, складывает руки на груди. — Ты не понимаешь, — она продолжает тише, но от этого становится лишь ещё больнее, — Дело ведь не в этих нескольких днях, а в том, что ты не сказал мне ничего, а решил всё за меня, — наконец, собравшись с мыслями, объясняет девушка, — Ты подумал, что я расстроюсь, и просто... промолчал. А теперь всё вскрылось случайно. На льду. В конце тренировки. — Я не хотел... — Ты лишил нас обоих возможности провести это время вместе. Понимаешь? — не в силах успокоиться, ещё раз повторяет Петросян, — Я бы могла быть там и болеть за тебя в реальности, а не сидеть здесь и гадать, как у тебя дела. Он стоит без движения, не зная, куда деть руки. Она права — и Петя полностью с этим согласен. Конечно, он понимает, что смолчал вроде из лучших побуждений, попытался уберечь её от проблем, а в итоге сделал только хуже. — Адель, прости, — начинает он еле слышно, — Я не подумал. Просто... Боялся, что ты расстроишься, начнёшь переживать, срывать элементы на тренировках из-за всего этого. Что ты... — Что я буду психовать и нервничать? — девушка усмехается, но в этой усмешке уже слышатся слёзы, — Я и так психую и нервничаю, Петь. И ты это знаешь. Гуменник вновь открывает рот, желая что-то сказать. Может, оправдаться или попросить прощения ещё раз, но она не даёт ему вставить ни слова. — В итоге ты расстроил меня ещё сильнее, чем мог, если бы рассказал всё сразу. Так нельзя, Петя. Нельзя скрывать подобные вещи от того, кому доверяешь. От того, с кем пытаешься строить что-то настоящее... То, о чём мы говорили сегодня в планетарии. Аделия поднимает на него взгляд — на его растерянное лицо, тени под глазами, на то, как нервно он сжимает и разжимает кулаки. При этом внутри неё всё разрывается между желанием подойти, обнять, подарить ему своё доверие и прощение, а также пониманием, что прямо сейчас этого делать нельзя. Пусть подумает. — Адель... — Я устала, — она проводит рукой по лицу, — Правда, устала. Идём переодеваться. Всё равно уже ничего не изменишь... Не дожидаясь ответа, девушка разворачивается, толкает дверь в женскую раздевалку и исчезает за ней. Та закрывается глухо — не хлопает, просто тяжело, бесшумно встаёт на место, а Петя чувствует, как внутри разрастается пустота. Холодная, вязкая, незнакомая. Он хотел как лучше — не расстраивать, не нагружать лишними переживаниями, дать ей спокойно работать над номером. А получилось как всегда, когда пытаешься кого-то уберечь, не спрашивая, нужно ли это ему самому. — Дурак, — шепчет он в пустоту. Ему кажется, будто только что он потерял нечто невероятно важное. Не навсегда. По крайней мере, он надеется, что не навсегда... Но прямо сейчас, в эту минуту, больно так, словно трещина пошла не польду, а прямо по его сердцу. Конечно, Гуменник знал, что так будет. Знал и всё равно промолчал. А теперь пожинает плоды.

***

Пётр стоит в душе дольше обычного. Горячая вода льётся сверху, пар наполняет маленькую кабинку, но он ничего не чувствует — ни тепла, ни облегчения, которое обычно приносит душ после тяжёлой тренировки. Только пустоту. Тяжёлую, липкую, от которой хочется выть. «Как всё исправить?» — вопрос стучит в висках, перекрывая шум воды. Гуменник прокручивает в голове их разговор снова и снова, но каждый раз натыкается на один и тот же вывод — он виноват. Молчал, потому что боялся её расстроить, а в итоге сделал только хуже. Наконец, парень всё же закрывает кран и вытирается на автомате — все движения механические, без лишних мыслей и чувств. Затем, натянув на себя чистую футболку и джинсы, зашнуровывает кроссовки. Петя смотрится в зеркало, и ему самому сложно поверить в том, что это он. Лицо бледное, под глазами тени, взгляд потухший... Не лучшее время для серьёзных разговоров, но улететь в Петербург, не помирившись с Аделией, он не может. Захватив свои вещи, Гуменник выходит в коридор и садится на скамейку напротив женской раздевалки. Ждёт. Смотрит на закрытую дверь, буквально ощущая, как медленно тянутся минуты. Ну не могла же она уйти раньше него? Тем временем Петросян в раздевалке сидит на скамейке, обхватив колени руками. Слёзы текут сами собой — не громко, а спокойно и тихо, но как-то по-особенному тяжело. Она смотрит в одну точку на полу и не может понять самого важного: как такой чуткий и понимающий Петя мог не догадаться, что своим молчанием причинит ей ещё больше боли, нежели правдой? Надрывно вздохнув, Аделия вытирает щёку тыльной стороной ладони и смотрит на чёрные мокрые полосы, оставшиеся на руке — тушь потекла. Да, уж... Картина маслом. Истеричная девушка, которая снова устраивает скандал на пустом месте. Но не на пустом же. Не на пустом. Она сидит так несколько минут, после чего всё же заставляет себя встать и дойти до душа. Становится легче. Не намного, но хотя бы не так хочется разрыдаться снова. Достав косметичку, Петросян поправляет то, что ещё можно поправить. Тон, тушь, немного пудры. Дабы выглядеть не как человек, который только что рыдал в пустой раздевалке, а как нормальная девушка, у которой был обычный тренировочный день. В зеркало она смотрит на себя долго, пристально. Дышит. Раз. Два. Три. И выходит в коридор. Увидев её, Гуменник резко поднимается на ноги, делает шаг и замирает, не зная, можно ли подойти ближе. —Адель, — еле слышно протягивает он, — Прости меня. Пожалуйста. Я просто идиот, ведь должен был сказать тебе обо всём сразу. Петросян смотрит на него несколько устало, но без прежней злости. Обида ещё есть, но она уже не жжёт, а лишь тлеет где-то глубоко. — Когда ты уезжаешь? — интересуется девушка, пропуская его извинения мимо ушей. Не потому, что не хочет их слышать. Просто она не готова пока принять их... — Завтра утром, — уверенно, но без энтузиазма заявляет парень, — Ранним рейсом. Кивнув, Аделия прикусывает губу. Молчит. А что она может сказать..? Что ей грустно, и настроение испорчено? Что она не знает теперь, как провести этот вечер, потому что всё, чего хотелось — это быть с ним, но сейчас между ними образовалась пропасть? Он и так прекрасно всё понимает. Петя наблюдает за ней, подмечая её опущенные плечи, потерянный взгляд, то, как она перебирает край блузки пальцами. И внутри у него всё переворачивается. — Адель, — парень делает ещё шаг, оказываясь совсем близко, — Я знаю, что облажался, — вздох выходит вымученным, потому что он отчётливо осознаёт, что эти слова являются правдой, — Но дай мне шанс хоть что-то исправить. Пожалуйста... Позволь мне попробовать сделать так, чтобы ты грустила хотя бы чуточку меньше. Наконец, Петросян всё же поднимает на него свои шоколадные глаза. В них плещутся сомнение, боль, и где-то неимоверно глубоко — тихая надежда. Совсем маленькая, почти угасшая. — Петь... — Я не хочу, чтобы мы расставались на подобной ноте. Пусть это и всего на пару дней... Не думай, будто я тебя не слышу, — неожиданно перебивает Гуменник, — Я слышу. Я понял. Я исправлюсь, — с уверенностью добавляет он, — Позволь мне хотя бы попытаться сделать этот вечер чуть меньшей катастрофой. Аделия неотрывно наблюдает за парнем, ведь его слова бьют в самое сердце. Она смотрит на его растерянное лицо, честные глаза, на то, как он нервничает, хотя пытается этого не показывать. Девушка осознаёт, что, действительно, хочет злиться дальше и непременно объяснить ему, как нужно заслужить прощение. Но не может... Потому что чувства захлёстывают её, когда она осознаёт, насколько сильно ему самому больно. И от этого девичья обида начинает таять быстрее, чем Петросян успевает за неё ухватиться. — Вот ты вроде такой умный и рассудительный, но иногда бываешь такой дурак, — выдыхает она, но в голосе уже нет прежнего льда, — На тебя ведь просто невозможно злиться слишком долго. Гуменник молчит, но в его взгляде проскальзывает что-то, похожее на надежду. Осмелев, он аккуратно, почти невесомо берёт её лицо в ладони. Слегка грубоватые пальцы касаются бархатной кожи, нежно поглаживая. — Прости. Пожалуйста... Наклонившись, парень целует её сначала в одну щёку — ласково, осторожно, словно всё ещё с некоторой опаской, затем так же в другую. И в конце концов просто прижимает девушку к себе, закрывая глаза. Всем телом Пётр ощущает, как Петросян сначала замирает на мгновение, но после расслабляется и обнимает его в ответ, уткнувшись носом куда-то чуть ниже плеча. — Больше так не делай, — тихо просит Аделия. — Не буду, — он гладит её по спине, волосам, пытась окончательно успокоиться, — Обещаю. Они стоят так несколько секунд в тишине коридора под тусклым светом ламп, прижавшись друг к другу, и кажется, словно время совершенно растворилось в вечности. Они здесь, вместе. — Ну что... — Петя отстраняется первым, всё ещё придерживая девушку за плечи, и заглядывает ей в глаза, — Такси вызывать? Аделия в ответ смотрит на него — немного растрёпанного, виноватого, но при этом такого дорогого и бесконечно прекрасного. Успевает пройти всего миг, и фигуристка кивает, уверенная, что Гуменнику она всё же готова довериться. — Вызывай. После этой фразы им всё-таки приходится оторваться друг от друга. Пётр достаёт телефон, открывает приложение такси и делает заказ, отмечая нужные точки. Его пальцы ещё слегка дрожат от пережитого ужаса и облегчения, что всё не рухнуло окончательно. — Ждать пять минут, — озвучивает парень, оторвавшись от экрана. — Хорошо, — Петросян кивает, — Пойдём на выход. Машина постепенно приближается к Хрустальному, а они идут по коридору к холлу, не держась за руки, но плечом к плечу, почти касаясь друг друга. А после выходят в холодный московский вечер, и Аделия вдыхает полной грудью. Свежий воздух помогает проветрить голову и немного привести в порядок мысли, в которых сейчас творится полнейший хаос. Впереди их ждёт ужин, разговоры, попытки склеить треснувший вечер. А потом три дня в разлуке... Три дня, чтобы думать, скучать и верить, словно происходящее, действительно, не зря. Но это будет позже. Сейчас же такси уже подъезжает к воротам. Гуменник открывает дверцу, пропуская девушку вперёд, и сам садится рядом. Водитель, пожилой мужчина, задаёт пару вопросов про адрес и нажимает на газ, не продолжая беседу. Они едут молча. Не потому, что не о чем говорить — просто оба ещё переваривают вечер. Каждый на своей стороне салона. Петросян смотрит в окно на московские улицы — мокрый асфальт, разноцветные вывески, люди, спешащие по своим делам. Мир живёт своей жизнью, не замечая их маленькой ссоры и её последствий. Глобально ничего не случилось, но небольшой осадок всё же остался, и теперь нужно будет дождаться, когда время развеет его по ветру. Рядом сидит Пётр. И тоже молчит. Петросян чувствует, что парень слегка напряжён, но по-особенному. Не так, как бывает, когда он злится или расстроен, а иначе. Сосредоточенно. Девушка краем глаза замечает, как тот что-то набирает в телефоне. Пальцы двигаются быстро, уверенно — явно переписка с кем-то, кому нужно объяснить детали или о чём-то договориться. Лицо при этом остаётся спокойным. Но у неё получилось уже неплохо его изучить — маленькая складка между бровями, чуть прикушенная губа... Гуменник пытается не подавать виду своей занятости, но она всё равно замечает. Через двадцать минут такси останавливается у невысокого здания в тихом переулке. На фасаде красуется деревянная вывеска с названием, связанным по смыслу со счастьем, от которого Аделия невольно усмехается с лёгкой иронией. — Серьёзно? — А что? — Петя пожимает плечами, но в глазах уже мелькают огоньки, означающие, что у него точно есть какая-то стратегия, — По-моему, символично. — Ага, не то слово, — соглашается девушка, покачивая головой, берёт его под руку, и, наконец, они заходят внутрь. Тут же Аделия понимает, почему Гуменник выбрал именно это место. Атмосфера здесь совсем не похожа на шумные московские кафе. Тишина почти домашняя, уютная, лишь на фоне играет какой-то ненавязчивый джаз Деревянная мебель — тёплая, с благородной патиной времени. На подоконниках разложены кружевные салфетки — такие же, как у бабушки в деревне. А на окнах и стенах развешаны гирлянды с мягким жёлтым светом, мерцающие спокойно, не назойливо. Картины изображают акварельные пейзажи, натюрморты, которые делают помещение ещё более уютным. А книжные полки от пола до потолка поражают воображение, заставляя засматриваться на старые книги в потёртых переплётах, что так и хочется потрогать. Людей почти нет. Лишь в дальнем углу за большим столом сидит небольшая компания. Они увлечены какой-то настольной игрой, но их смех звучит приглушённо, не мешая общей умиротворённости. — Здесь уютно, — тихо произносит Аделия, оглядываясь. — Я знал, что тебе понравится, — парень берёт её за руку и ведёт к свободному столику у окна. Они садятся друг напротив друга. Между ними только маленькая свеча в стеклянной колбе и пара меню в мягких обложках. Листают молча. Петросян чувствует, как напряжение постепенно отпускает — видимо, атмосфера этого места делает своё дело. Тепло, полумрак, запах кофе и ванили. Петя тоже выдыхает. Через несколько минут, определившись, они делают заказ. Аделия выбирает один из салатов, не желая есть много на ночь, а Пётр, наоборот, предпочитает после усердной тренировки съесть что-то сытное, дабы восстановить запас энергии. Также они решают взять ароматный чай с мятой, малиной и чабрецом, который поможет согреться и успокоить нервы. И вот Петросян уже думает закрыть меню, но взгляд задерживается на разделе с десертами. — Ты же хочешь что-то сладкое, — произносит Пётр, заметив её колебания, ведь прекрасно помнит, насколько его девушка обожает подобные вкусности. — Не знаю, — она мнётся, — Наверное, не стоит. Я и так... — Адель, — перебивает Гуменник, — Выбирай. Ничего ужасного не случится, учитывая наши последние тренировки и нервы, потраченные сегодня. Она смотрит на него во все глаза, а он просто улыбается. И улыбка эта робкая, виноватая, но совершенно искренняя. — Ладно, — колеблясь, девушка всё-таки сдаётся, — Хочу брауни с мороженым. Или чизкейк. Или... — она вздыхает и вновь поднимает глаза на Гуменника. — Будьте добры нам, пожалуйста, и брауни с мороженым, и чизкейк, — совершенно спокойно заявляет парень, обращаясь к официантке, записывающей их заказ. Вскоре девушка уходит, оставив их снова одних. Повисает пауза. Не неловкая, но тяжёлая, словно воздух перед грозой. Петя рассматривает свои руки, сцепленные на столе, потом поднимает глаза на Аделию. Они оба знают, что им нужно поговорить. — Мне нужно ещё раз сказать, — всё-таки начинает парень, и голос его звучит тихо, — Я виноват. Знаю, что виноват. И больше не буду так поступать. Петросян молчит, смотрит на него из-под длинных чёрных ресниц, и ждёт продолжения, ведь всё это она уже слышала сегодня от него ранее. — Ты мне невероятно дорога, — Петя говорит это так просто и естественно, но настолько честно, что у неё внутри всё непроизвольно сжимается, — Я не могу тебя потерять, — чётко добавляет он, — Мне не хочется, чтобы мы ссорились, и, тем более, чтобы ты из-за меня плакала. Я... — секунда на подумать, — Это мои первые отношения — по-настоящему первые. И я иногда так сильно туплю, что сам себя ненавижу за это. Девушка приоткрывает род, дабы ответить что-то, но не успевает сказать и слова, как Гуменник обрывает её. — Знаешь, я привык решать всё сам, не обременяя других своими проблемами. Всегда казалось, что если скажу о чём-то, что может расстроить, то это сделает только хуже. Но я не учёл, что молчание тоже является действием. И оно может ранить сильнее, нежели правда. — Петь... — еле слышно перехватывает Петросян. — Я не прошу прощения за то, что уезжаю, — парень качает головой, — А вот за то, что не сказал — да. Что лишил тебя выбора и, в целом, вёл себя как идиот. Аделия обдумывает его слова. Ей нужно немного времени. Она чувствует, как обида — та, которая ещё грызла своим холодом изнутри, медленно отпускает. Не полностью, конечно, но достаточно, чтобы девушка перестала сжимать кулаки под столом. Медленно подняв руку, она протягивает её вперёд и нежно проводит ладонью по щеке Петра. Кожа под подушечками пальцев тёплая, несколько шершавая от недавнего бритья. — Я прощаю тебя, — спокойно начинает Аделия, — Но, пожалуйста, больше так не делай. Если мы будем скрывать друг от друга подобные вещи, то никуда не придём. А я хочу... — она запинается, подбирая слова, — Я хочу, чтобы у нас получилось. Чтобы мы продлились долго, и, возможно, это переросло во что-то... большое, красивое. Настоящее и серьёзное. Гуменник мягко накрывает её ладонь своей и переплетает пальцы. — Я тоже этого хочу, — говорит он, — И буду очень стараться, правда. Кивнув, оба замолкают, думая об одном и том же — о слове, описывающем чувство, что уже живёт где-то глубоко внутри, но которое произносить ещё слишком рано. Слишком страшно. Слишком ответственно. Они скромничают, прячутся за «нравишься», «дорог», «ты мне важна», но в душе каждый уже знает — это не просто влюблённость, которая пройдёт через месяц, а нечто иное. Что-то, что заставляет сердце биться чаще даже после ссоры, от чего хочется быть лучше, искреннее, терпеливее. — Давай договоримся, — Петросян убирает руку, но смотрит на него серьёзно, — Быть честными. Что бы ни случилось — даже если правда неприятная и может расстроить. Это единственный способ, чтобы у нас всё получилось. — Договорились, — Петя поднимает взгляд на девушку и читает в её шоколадных глазах и лёгкой улыбке доверие, которое он чуть не потерял. В этот момент официантка приносит их заказ. Основные блюда, десерты и чай. Керамический чайничек — расписной, с винтажным узором, а рядом изящная чайная пара. Невероятно тонкий фарфор, почти прозрачный, с авторским рисунком. Петросян проводит пальцем по краю чашки, очерчивая ободок. —Какая красота, — вздыхает она, — Словно из прошлого века. — Как и всё здесь, — Пётр разливает чай по чашкам, и его аромат заполняет пространство между ними. Они сидят друг напротив друга, спокойно ужиная, и разговор понемногу перетекает в мирное русло. Говорят уже не о ссоре, а о том, как прошёл день — о Планетарии, звёздах, выбросе, который получился на льду. Затем Пётр рассказывает что-то смешное про своих питерских товарищей, а Петросян впервые за весь вечер искренне смеётся. И в какой-то момент она смотрит на него — на его руки, изящно обхватывающие вилку, глаза, в которых отражается тёплый свет гирлянд... В эту секунду приходит осознание, что она его, действительно, простила, ведь он искренне старается, хочет быть лучше. В один из моментов Гуменник ставит чашку на блюдце и направляет свой взгляд на Аделию, улыбаясь по-особенному — слегка загадочно, немного смущённо. Подобная улыбка появляется у него только когда он собирается сделать что-то важное. — Знаешь, — начинает он, — Я привёл тебя сюда не просто так. Девушка поднимает бровь, отставляя свой фарфоровый шедевр в сторону. — В каком смысле? — Ты расстроилась на Олимпиаде, — Петя смотрит ей прямо в глаза, и на его лице расцветает тепло и лёгкая вина, будто он умышленно этого не сделал, — Ну... Что не успела послушать вживую, как я играю на фортепиано, хотя в Милане можно было это устроить, — и это тоже правда, ведь в один из дней он, на самом деле, играл на синтезаторе в одной из многочисленных зон олимпийской деревни. Петросян теряется. В голове всплывают обрывки того разговора — в Италии, когда они гуляли по городу, уставшие, опустошённые, но счастливые, что вместо заветных медалей обрели друг друга. Она сказала прямо: «А мне так хотелось услышать, как ты играешь. Жаль, что времени не было». Просто фраза, брошенная как бы между прочим под шум улиц вечернего Милана. Но он запомнил. — Да, ладно? — с улыбкой выдыхает девушка, и голос её чуть дрожит от неожиданности, — Ты серьёзно? — Серьёзнее не бывает, — Пётр кивает и еле заметно поворачивает голову в сторону. Аделия следит за ним и только сейчас замечает. Там, у стены с книжными полками, стоит фортепиано. Старое, винтажное, с потемневшим от времени деревом и клавишами цвета слоновой кости. Инструмент выглядит так, будто помнит ещё прошлый век, но при этом ухожен — видно, что за ним следят. — Оно здесь всегда стояло? — удивляясь своей невнимательности, интересуется Петросян. — Ага, я специально искал такое место, — парень слегка ведёт плечом, — Заказал столик и договорился, чтобы можно было сыграть. Вообще по выходным здесь, оказывается, джазовые вечера проводят. Словно не веря в происходящее, Адель смотрит на него и ощущает, как внутри разливается что-то огромное, невероятно нежное, почти болезненное. Он не просто привёл её в уютное место, а всё продумал. Ради неё. — Пойдём, — Гуменник встаёт, протягивает ей руку и ведёт к инструменту. Она садится на стул рядом — не на плюшевый банкет, а на самый обычный деревянный, который забыл здесь, видимо, кто-то из слушателей. Пётр разминает руки и оказывается за фортепиано. Он проводит пальцами по клавишам тихо, едва касаясь, словно здоровается, и замирает на секунду, собираясь с мыслями. — Что будешь играть? — шепчет Петросян с явным интересом. Но парень не отвечает. Только загадочно улыбает и кладёт пальцы на клавиши, чтобы, сделав короткую паузу перед тем, как начать. Первые ноты ложатся в тишину зала мягко, почти неслышно. Но Аделия узнаёт мелодию сразу — она буквально вплетена в культурный код нескольких поколений, её знают даже те, кто никогда не смотрел фильм. My Heart Will Go On. Пётр играет не так, как это делают профессиональные пианисты — без вычурности и лишней драмы. Просто, чисто, но от самого сердца. Его длинные пальцы бегут по клавишам уверенно, но бережно, будто он боится разбить эту хрупкую красоту. Мелодия плывёт над залом, заполняя каждый уголок, заставляя забыть обо всём на свете. Адель наблюдает за ним, не в силах оторваться. Он красивый. Не просто «симпатичный», не просто «ей нравится», а какой-то абсолютно неземной, настоящий, наделённый вневременной красотой. Такой, которая заставляет практически забыть о дыхании. Свет гирлянд ложится на его лицо тёплыми бликами, а пальцы — длинные, сильные, но изящные касаются клавиш с такой предельной нежностью, что никто не ожидает от человека, который часами тягает в зале гантели и с особенным рвением вкручивается в четверные прыжки на льду. В углу зала компания, игравшая в настолки, замолкает. Фигурки застывают на поле, кубики остаются неброшенными. Молодые люди поворачивают головы в сторону фортепиано — кто-то достаёт телефон, чтобы снять, остальные просто слушают с наслаждением. Официантка замирает с подносом в руках у стойки. Петросян же не замечает никого. Только его и этот миг. Мелодия растёт, достигает кульминации, и постепенно затихает, растворяясь в воздухе, как утренний туман. Пётр снимает руки с клавиш, замирает на секунду, а после поворачивается к ней. В зале ненадолго воцаряется тишина. А потом раздаются редкие, но искренние аплодисменты от компании в углу. Гуменник слегка смущённо улыбается, кивает им, но тут же возвращает взгляд к Аделии. Она не хлопает, а просто тянется к нему. Поцелуй выходит коротким, мягким, целомудренным. Губы касаются губ всего на секунду, но в этом прикосновении всё: благодарность, прощение, нежность, обещание. — Это было... — девушка выдыхает, не найдя слов, — Петь, это было прекрасно. — Угадала мелодию? — спрашивает он, а в его глазах зажигается озорство, подтверждающее, что небольшая шалость удалась. Аделия смеётся — легко, звонко, освобождённо. — Это же из «Титаника»! Кто не узнает? — Ну, вот. А ты говорила, что я не романтик,— парень усмехается и встаёт, закрывая крышку фортепиано. — Я ничего такого не говорила, — Петросян берёт его под руку, и они идут обратно к своему столику. Уже там Пётр доливает остатки чая — не горячего, но ещё тёплого. Аделия смотрит на десерты, которые так и остались недоеденными: брауни с шариком ванильного мороженого и кусочек чизкейка, посыпанный тёртым шоколадом. — Они тают, — замечает девушка. — Значит, нужно их срочно съесть, — парень подхватывает ложечку, набирает немного брауни с мороженым и протягивает ей, — Открывай рот. — Этери Георгиевна меня убьёт на взвешивании, — подмечает Петросян, смеясь, но всё же осторожно снимает с кончика ложечки десерт, — Если что, я скажу, что это ты во всём виноват, — шутя, продолжает она, пока на языке остаётся терпкий вкус тёмного шоколада. — Без проблем, — с улыбкой отмахивается Гуменник. Затем, чуть помедлив, Аделия тоже берёт ложечку и, отломив кусочек чизкейка, предлагает его Пете. Они смеются над чем-то нелепым, над собственной глупостью и тем, как странно, но забавно выглядят, наверное, со стороны. — Петь, — наконец, девушка откладывает ложку и становится серьёзнее, — Расскажи мне про номер на «Русский вызов». Что ты готовишь? Аккуратно вытерев губы салфеткой, Гуменник откидывается на спинку стула и собирается с мыслями, дабы правильно сформулировать посыл, заложенный в основу идеи. — Терминатора, — говорит он тихо, почти шёпотом, хотя рядом никого нет, кроме самой Аделии, — Но это небольшой секрет, о котором мало кто знает. Слушая со всей внимательностью, Петросян замирает. Для неё, действительно, важно знать, что он ей доверяет, а также понимать, какие переживания и мысли сокрыты у него внутри. — Терминатор для меня — это некий символ, метафора. Его нельзя уничтожить. Он встаёт, даже когда кажется, что всё кончено. Так вот... — Петя смотрит ей прямо в глаза, — Я планирую вернуться на Олимпиаду. Через четыре года. Аделия задерживает дыхание. — Ты серьёзно? — Абсолютно, — кивает он, — Милан... Это ведь не предел, правда? Я хочу попробовать снова. Да, четыре года — это много, может случиться всё, что угодно. Но, с другой стороны, если знаешь, ради чего стараешься, то время пролетит незаметно. Боясь даже дышать, девушка молчит. Лишь смотрит на него, но по выражению её нежного лица можно прочитать абсолютно всё — уважение, восхищение и что-то ещё, более личное. — У тебя обязательно всё получится. Я буду за тебя болеть, — собравшись с духом, отвечает Аделия, и голос её не дрожит, ведь она, на самом деле, не сомневается в нём, — Здесь. В Москве. Буду смотреть трансляцию, держать кулачки и кричать у экрана так, что родители, возможно, решат, будто я сошла с ума. Она говорит всё абсолютно правильно, вроде даже вполне логично, но Гуменник хмуро молчит, и это молчание почему-то тяжелеет с каждой секундой. В какой-то момент Петросян ловит себя на мысли, что ей становится немного не по себе от такого его взгляда. — Адель, — он отставляет чашку, — А почему «здесь»? Почему ты решила, что не поедешь со мной? Вздохнув, девушка удивлённо поднимает на него свои шоколадные глаза. — Петь, мне через четыре года будет двадцать два, — начинает она тихо, — В женском фигурном катании это... много. Понимаешь? Пока я дойду до следующей Олимпиады, поколение нынешних юниорок уже подрастёт. Они прыгают четверные, ничего не боятся, и у них нет таких серьёзных травм... Ты вообще их видел? Хотя бы ту же Лену Костылеву, — Петросян замолкает, сглатывая комок в горле, — Я, может, вообще не поеду к тому времени уже никуда. Совсем. Парень молчит секунду, потом качает головой — решительно, даже немного сердито. — Это глупости, — твёрдо заявляет он, — Посмотри на ту же Эмбер Гленн. Ей двадцать шесть, и она в этом сезоне прыгает тройной аксель. Проблема ведь не в возрасте... — "она у тебя в голове" — не решается озвучить Пётр, но и не нужно, ибо девушка уже спешит ему возразить. — У них там всё несколько по-другому устроено, — Аделия качает головой, — В Америке иные подходы, не совсем такие же возможности для тех, кто... постарше. А у нас... — У нас то же самое, — перебивает Гуменник, и голос его звучит увереннее, чем она ожидает, — Просто мало кто пробует. Петросян собирается закатить глаза, но делает вид, будто не поняла явного намёка на его извечную питерскую подругу, которая буквально не так давно только завершила свою спортивную карьеру фигуристки. Но ведь каждая история индивидуальна. Кто знает, что будет с ней самой через четыре года? Какой она станет..? — Петь, — девушка почти умоляюще смотрит на него, — Не надо. Пожалуйста. Я не хочу сейчас об этом. Это слишком больно... Он замолкает на секунду, а после бережно накрывает её ладонь, сжимает пальцы, и говорит — так, словно принимает особенно важное решение: — Давай пообещаем друг другу, что на Олимпиаду 2030 года мы поедем вместе. — Ты сошёл с ума, — она нервно смеётся, — Петь, извини... Но это, правда, смешно. — Ни капли, — парень в действительности серьёзен, — Вообще не шучу ни разу. Всё, решено — я поеду в Ниццу только с тобой, а иначе откажусь от участия. — Нельзя отказываться от участия в Олимпиаде из-за какой-то девушки! — иронично смеясь, она уже почти кричит, но в её голосе слышится не гнев, а неверие и какая-то отчаянная благодарность. Он верит в неё даже больше, чем она сама. Удивительно... Нет, конечно, её и раньше поддерживали родители, тренеры, немногочисленные друзья и, конечно, фанаты. Но почему-то именно его поддержка в данный момент ощущается мурашками, которые пробегают по спине. И Петросян даже не знает, от чего саму бросает в жар больше — от осознания, что Пётр настраивает её на участие в Олимпиаде-2030 при абсолютно призрачных шансах туда попасть, или от того, что тот уверен в их отношениях, которые к тому моменту станут более крепкими и трепетными. Она обязательно подумает об этом. — Можно, — спокойно говорит он, — И вообще... Хватит говорить о себе так, будто ты — пустое место. Для меня важно, чтобы мы были вместе, особенно в такие моменты. — Ладно, — всё же откликается Петросян, закатывая глаза и изображая страдание, которое она совсем не чувствует, — Я согласна, но только ради того, чтобы ты не отказывался от своей дурацкой Олимпиады. — Вот и отлично, — Пётр улыбается, и в улыбке его присутствует такая радость, словно он только что взял все титулы фигурного катания одним махом, — Тогда запомни: ты едешь в Ниццу без травм, удивляешь там всех своими четверными и побеждаешь. Я буду тоже где-то рядышком. А потом мы возвращаемся домой, завершаем сезон и уходим в парное. Покачивая головой, Аделия снова смеётся. Это смех над абсурдностью ситуации, над его уверенностью, над тем, как неправдоподобно звучат все эти слова при том, насколько сильно ей хочется в них поверить. — Звучит, как абсолютный бред, конечно, — недоумённо улыбаясь, она потирает рукой одну из своих щёчек. — А вот увидишь, — усмехнувшись, парень допивает чай, — Так и будет. Петросян уже не спорит, а просто решает довериться. Шутки о невероятных стратегиях Петра Гуменника не стихают до сих пор, потому что, как бы там ни было, но многие из его планов, на самом деле, сбываются. Может, и в этот раз у её совершенно по-дурацки гениального парня есть какие-то свои особые расчёты, которыми он с ней пока не делится? Вдруг ещё не сработает...

***

На улице их ждёт холодный московский вечер. Они ожидают такси — каждый своё, ведь им ехать в абсолютно разные стороны. Ей — домой к родителям, которые, наверняка, будут волноваться, если она задержится, а ему — в отель, чтобы собрать вещи и приготовиться к раннему перелёту. — Сегодня был трудный день, — подытоживает Аделия, пытаясь рассмотреть звёзды — те самые, о которых рассказывали в планетарии, — Я рада, что мы выяснили для себя кое-что новое, — она поворачивается к Петру, дабы ещё раз полюбоваться им, — И наш вечер завершился... очень даже уютно. Несмотря на ссору. — Ага, я даже уговорил тебя на ещё одну Олимпиаду, — он победно улыбается. — Если бы ты уговорил ещё Федерацию фигурного катания, а также ISU взять нас на остальные международные соревнования, то было бы вообще идеально, — посмеиваясь, добавляет девушка, — Если что, то я сейчас пошутила. Не нужно никого уговаривать. Здесь мы можем только ждать и надеяться... — она решает уточнить, ибо ещё не до конца знает, чего ожидать от столь амбициозного парня. Оба смеются с лёгкой грустью, но тут же замолкают, сжимая ладони. Аделия буквально ощущает, как время замедляется, и каждая секунда тянется, не желая отпускать их в расставание. — Ты будешь смотреть «Русский вызов»? — спрашивает он тихо. — Естественно, — девушка поднимает на него глаза, — Буду смотреть и переживать за тебя. — Договорились, — он усмехается, — Но только не сильно. Для меня важно не место, которое я займу — мне хочется, чтобы люди поняли посыл правильно. Ну, и сам номер... У меня такого ещё не было. Надеюсь, тебе понравится. Аделия тянется к его куртке и поправляет воротник. Ей нечего ответить, ведь волноваться она меньше не станет точно. Невозможно спокойно смотреть на то, что Пётр Гуменник исполняет на льду. Особенно, когда дело доходит до его виртуозных четверных прыжков, на которых дыхание перехватывает, а сердце почти перестаёт биться. Она уверена, что его новый номер — очередной шедевр, ведь этот парень не может по-другому. — Ты напиши завтра, когда прилетишь в Питер, — она переводит тему, — Хотя бы пару слов, чтобы я знала, что ты добрался благополучно. — Обязательно, — Петя кивает, — И ты пиши. Как тренировка пройдёт, как там дела с твоим номером Жасмин. У тебя ведь на днях ещё примерка костюма? — Да, всё расскажу, — подтверждает Петросян с налётом лёгкой тоски. Они смотрят друг на друга. Слова закончились. Остались только глаза, дыхание, тишина. Петя делает шаг вперёд и обнимает её — крепко, надёжно, словно желая запомнить это ощущение на все дни разлуки. Аделия же утыкается носом в плечо парня, вдыхая запах его куртки, смешанный с ароматом его парфюма и кожи, от чего сердце непроизвольно сжимается. — Ты справишься, — шепчет Гуменник ей в макушку, — И я справлюсь. А через четыре года мы будем вспоминать этот вечер и смеяться. — Надеюсь, — так же тихо произносит девушка в ответ. Спустя несколько мгновений они отстраняются друг от друга, но руки ещё не разжимают. Их влюблённость выдаёт абсолютно всё — сияющие глаза, лёгкий румянец на щеках, губы, которые дрожат то ли от холода, то ли от чего-то ещё. Помедлив, парень всё же наклоняется и целует её так же, как и всегда — коротко, невесомо, нежно. Пока не время для другого. Или ещё просто не хватает смелости. Но эти чувства витают в воздухе между ними — осязаемые, практически видимые. — Пока... — шепчет Аделия. — Пока. Не грусти — я скоро приеду, а потом нас ждёт тур, — отвечает Пётр и указывает взглядом на такси, которое приехало за ней. Девушка разжимает пальцы, делает шаг назад, потом второй. Садится в авто и машет ему рукой. Машина трогается, оставляя Гуменника одного под фонарём. Он смотрит ей вслед, пока красные огни не исчезают за поворотом совсем. Буквально через минуту подъезжает и его такси, где можно будет, наконец, прикрыть глаза, откинувшись на сиденье по пути до отеля, и отпустить последнее напряжение длинного дня. За окном же неуловимо проплывает Москва — вечерняя, красивая, но такая чужая... На мгновение Петя бросает взгляд на огни, думая о том, что сегодня они успели поругаться, помириться и даже поговорить о будущем, которое сейчас кажется таким эфемерным и далёким. Мысленно он усмехается тому, что раньше жизнь хоть и пестрила событиями, но явно была менее эмоционально насыщенной. Всё изменилось, когда у него появилась Адель — его безумный вихрь, бурлящий чувствами. И Гуменник готов признать, что ему донельзя нравится происходящее, даже несмотря на то, что у них иногда возникают некоторые недопонимания. Это жизнь. Невозможно узнать друг друга, постоянно сглаживая углы. Но у них обязательно всё будет хорошо. Он это знает точно, ведь в голове уже есть чётко спланированная стратегия, о которой, впрочем, Аделии знать необязательно. Это его небольшой план, а к чему тот приведёт — покажет время. Нужно только подождать.