Счастье и снег в штанах

Маленькие инициативы могут зайти крайне далеко — одни бестолковый разговор в столовой, и вот, Феликс продавливает тощей, студенческой задницей сиденье какого-то японского лоукостера и с нетерпением пялится в иллюминатор самолета. Мог бы смотреть так на виды родной Австралии, но то ли общая глупость и беспечность после закрытой зимней сессии, то ли то, что позвали те, кого парень с удовольствием зовет друзьями, — скорее всего, все вместе, — так что теперь к окну, точно норовя залезть, тянутся вершинки гор Японии. Их заснеженные, испещренные темно-коричневыми жилами пики, царапают небосвод, рвут облачка на части, но так завораживают, что, будь Феликс бессмертен, точно нырнул бы к ним в объятия. Тем не менее, в кое-чьих объятиях парень с удовольствием обнаруживает себя еще с начала полета. Хенджин — его первый друг в университете, по случайности ставший одним из самых близких, — льет слюни на зипку Феликса нещадно, что ему, блин, снится, задница Джексона Вана? Парень цокает и закатывает глаза — в шутку, конечно, но ворчать будет долго и мучительно. Как-то уж так повелось, что с посвящения в первокурсники — тухлее и мерзотнее мероприятия и придумать было трудно, врать не от чего, — они стали не разлей вода. В самом кошмарном смысле этого слова для окружающих людей. Феликс никогда здравым рассудком и осознанностью не отличался, постоянно влипал в какие-то позорные истории, устраивал настоящий хаос. Ничего криминального или опасного для здоровья — детская глупость, припорошенная жаждой искреннего и доброго веселья. Как оказалось буквально через час знакомства — подобным талантом отличался и Хенджин. Прошло ровно пятьдесят восемь минут — они сожгли рис, который варился в рисоварке (Феликс до сих пор ума не приложит, как такое вообще могло произойти), соорудили безымянное чучело, чем довели ровно тринадцать человек до сердечного приступа, а затем со смеху рухнули в бассейн, позабыв достать из карманов телефоны. В общем-то, веселый денек выдался. Впрочем, остальные недели не отличались тухлым настроем и бездумными играми в морской бой на полях. Каким-то странным образом вокруг них и двоюродного брата Феликса — Кристофера, — сформировалась крепкая, местами нелепая компания. Немного безбашенный, активный, но легко заземляющийся от одного взгляда Минхо Джисон, этот самый Минхо, с виду такой грозный, а на самом деле любящий придумывать несуразные прозвища, странно шутить, с отсылками, которые разберет разве что аджосси, играющий в го в парке, и жарить мяса на целый полк; Сынмин, чаще беспристрастный, чем нет, любящий нарываться и подстегивать окружающих, на самом деле очень нежный и добрый; Чанбин с душой шириной с корейско-китайскую литосферную плиту и абсолютным неумением отличать шутки от серьезных слов; Чонин — самый младший и самый рассудительный, расчетливый до мозга костей, мистер «а я же говорил, но все равно помогу» и Кристофер — местный Робин Гуд, разве что обворовывать он способен лишь себя. Но лучше его не злить, конечно… Феликс всей душой обожает своих друзей, благодарит себя за смелость — он ведь так долго сомневался, стоит ли ехать в Сеул учиться или остаться в родном Сиднее, где все так знакомо, все понятно и просто. Спасибо, мелкий, но отважный Феликс, ведь теперь у него есть видение будущего, есть цели, есть самые близкие и дорогие друзья и… Хенджин. Возможно, кто-то больший, но сам парень с собой на эту тему пока что устает совещаться. У них все время мира впереди, куда спешить! — Мы уже прилетели?.. — бубнит Хенджин и сует свое лицо прямо под щеку Феликса, щекочет длиннющими, обесцвеченными волосами лицо. — Е-ей, вот красота. — На зипку мою посмотри, вот где красота. — беззлобно фыркает Феликс и насмешливо дергает бровью. — Я что, плакал во сне?! — ахает друг и легонько щипает парня. — И ты меня не разбудил, чтобы утешить?! — Ты слюни на меня пускал, дебил. Это я должен злиться, что ты испачкал мне зипку! — Ничего не знаю, это святая жидкость. Феликс, изображая крайнее омерзение, поворачивается к Хенджину и нарочито окидывает его взглядом с головы до ног. — Рад, что у тебя хорошая самооценка. — Ну я тебя сейчас! Небольшая перепалка, перетекшая в войну щекоткой, перемежавшаяся с то тихими, то громкими смешками, окончилась одним вежливым, но строгим запросом проводницы. Ребята стыдливо сползают с сидений и зарываются поглубже в вороты парных зипок. — Это все ты виноват. — Иди в жопу! Че я-то? — Я вас сейчас обоих в иллюминатор выкину. — замогильным голосом информирует, появившаяся из ниоткуда голова Джисона — сонная, с отпечатком подушки и влажным следом от слюны. — Дайте поспать, басурмане. — Прости. — поджимает губы Феликс и наклоняется к уху Хенджина. — У меня бы жопа не пролезла. — Думаешь? Дай потрогать, мне надо проверить. — М-м-м, откажусь от вашего заманчивого предложения. — Зря. — цыкает Хенджин подносит к лицу лучшего друга растопыренную пятерню. — Эти геймерские пальчики способны на чудеса. — Пф, эти геймерские пальчики способны на чудеса! — фыркает Феликс и прикладывает свою ладонь к хенджиновой. — Мистер бронза. — Да ты заебал. — Так а чего выпендриваешься тогда? — Могу себе позволить. — фыркает Феликс и замирает, когда ладонь лучшего друга сжимается вокруг его собственных пальцев. Что-то внутри застывает то ли испуганно, то ли счастливо и облизывает горячим, как собака холодный с улицы нос хозяина. Феликс косится в сторону Хенджина и натыкается на абсолютно нечитаемый нежный взгляд, такой преданный и ласковый. Феликс не уверен, что так смотрят на лучших друзей. Не уверен, потому что каждый день в зеркале его взгляд становится таким же при одной мысли об Хенджине. Ладно, не думать сейчас об этом! Хоккайдо! Парень вылетает из самолета, всех зон, что нужно пройти, прежде чем выйти из аэропорта, самым первым. Любопытство, точно маленький демоненок на плече, обременяет нетерпеливостью — Феликс спешит увидеть красоту Японии в самый первый раз в жизни. Горы, стоящие на почтительном расстоянии, кажутся великанами, защищающими, но такими величественными и немного пугающими, что первые пару секунд юноша теряется. Рядом о чем-то громко спорят Чанбин и Сынмин, Хенджин хрюкает со смеху — Минхо Джисону в задний карман джинсов всучил розу со словами «доктор, это вам», а Феликс не может перестать нервно перепрыгивать с ноги на ногу, вращаясь, точно турбина, лишь бы каждую гору поскорее да полнее рассмотреть. — Мы прямо туда сейчас поедем, жадина. — по-доброму улыбается Кристофер и закидывает руку на плечо Феликсу. — Но понимаю. Я тоже был восхищен, когда впервые приехал в Японию. Пейзажи за окном такси поглощают Феликса, как большие киты, захватывающие мелкую рыбешку в свои огромные рты в Северно-Ледовитом океане. Он пялится на будто знакомые, но на самом деле невероятно непохожие на корейские домики, тусклую растительность, которая на фоне ярких вывесок выглядит не умирающей, но перерождающейся. Вид так захватывает, что он даже не вклинивается в горячное обсуждение номинаций на Оскар, просто смотрит и впервые за долгое время так искренне наслаждается. — Щас слюнями все зальешь. — Ага. — Феликс поворачивается к любопытному, немного мятому ото сна лицу Хенджина и хитро подмигивает. — Подставляй ладошки. — Давай сразу в рот. — Кринж команда снова в деле. — вздыхает Джисон и закатывает глаза. — Вы живете вдвоем, кстати. Вас больше никто не вытерпит семь дней к ряду. Феликс деланно гнусно хихикает и потирает ладошки, склоняясь к идентично гримасничающему Хенджину. — Только вдвоем, м-м-м. — Надеюсь, кровать одна, детка. — Ради тебя хоть на тумбе… — ФУ! — в унисон звучит возмущенное от всех, кроме задремавшего на переднем сиденье Чонина. Феликс и Хенджин громко хохочут над чужой реакцией, пока не стукаются головами друг друга. Всплеск смеха Чанбина, чей-то недовольный комментарий, снова хихиканье, ор Минхо — просто так, без какой-то причины, — и вот уже вся машина трясется от неконтролируемого ржача. Вот это у водителя хэппи хаус, конечно. Лыжный курорт стоит у самого подножия холмиков и крупной горы — видимо, для самых отбитых, — и приветствует незыблемой величественностью. Дома, сохраняющие колорит Японии, но следующие в ногу с модернизацией; новенькие дорожки и фуникулеры, отдельные домики для ремонта снаряжения, куча кафешек и даже собственный магазин лыж и сноубордов! — Вот это они бабок гребут. — шмыгает носом Сынмин и щурится от яркого солнца. — Тихо ты! Сейчас услышат, прилетит еще… — Лучше всех по-корейски ведь японцы говорят, мгм. — закатывает глаза друг и, насмешливо дернув бровями, поворачивается в сторону Чанбина. — Откуда тебе знать, так это или нет! — Вы сейчас новый межнациональный конфликт начнете, дебилы. — Ну, сейчас у нас хотя бы армия есть… — Сынмин! И так всегда. Отель встречает приятным ароматом, улыбчивыми людьми у входа и ресепшена и долгожданным номером. Феликс и Хенджин, как и попросил Джисон (впрочем, их и не надо было просить) останавливаются в номере вдвоем. — С видом на лесок! — радуется друг, обходя просторные односпалки. — Все в снегу, круть…а то у нас ни снежинки, только жопу морозишь. — Меня бы на твоем месте волновал риск возможности утопиться в ближайшей луже. — хмыкает Феликс с удовольствием заваливаясь на кровать. Он потягивается, точно довольный кот на солнышке и подмигивает Хенджину. — Пойдешь мыться? — Ага, сейчас. — В душ и без меня? — Присоединяйся, я побрил попу. — Какой ужас. — фыркает от смеха Феликс и прикрывает рот. — Мы омерзительные. — Схуяли? Давно бритое очко — не эстетично? — Да вы эстет. Для красоты композиции бреете яйца? — Да, могу и тебе побрить. — Наконец-то мы выходим на новый уровень дружбы. — Финальным будет предложение руки и сердца. Феликс хохочет громче обычного, чтобы списать красноту щек на липовое веселье. Каждый раз, когда Хенджин шутит нелепые, немного противные, много милые шутки-флирт, он будто подбирается к парню еще ближе. Хотя, казалось бы, куда еще больше — чужие буквы, неловкая улыбка и нежный прищур заставляют сердце работать лучше крови, влюбленные мысли отстукивают в мозгу в один ритм. Через полтора часа они дружно стоят в очередь за ски-пассом. Хенджин переминается с ноги на ногу, не могущий привыкнуть тяжеленным ботинкам лыж — Феликс ему даже немного сочувствует, он-то на сноуборде привык кататься, в мягеньких, легких луноходах. Хенджину и ходить прямо тяжело, Чанбин десять минут в раздевалке уссыкался, что друг ходит так, будто у него пятикилограммовые яйца. — Ой, иди нахуй. — закатил тогда глаза парень, проходя (ковыляя) мимо перепуганного лица Минхо — он, видимо, представил. Тем не менее, выглядел он тогда немного нервно. — А ты вообще на лыжах-то катался когда-нибудь? — закинув руку Феликсу на плечо, спрашивает Хенджин. Он просто ненавидит стоять в очередях, от чего раскачивается в своих громадных ботинках, точно гамак — из стороны в сторону. — Конечно. Я же в Австралии родился, у нас очень крутые курорты. У меня поэтому и лыжи, и сноуборд купленные. — А у нас никто не брал арендованных, получается? — Я брал. — подает голос Сынмин и прилежно поднимает руку. — Ты редко катаешься? — Я вообще в первый раз на лыжах стоять буду. В компании повисает молчание. — Ты почему не сказал?! — вопит Чанбин размахивая палками. Минхо хмурится, едва не напарываясь на острый конец и дает другу подзатыльник, чтобы успокоился. — Кто вообще на такие авантюры соглашается без подготовки? — Что за паника? — фыркает Сынмин, складывая руки на груди. — Тут есть учебная горка. — Реально, Чанбин, ты сейчас орами лавину спустишь, тут учиться-то нечего. — хихикает Джисон и получает злополучной палкой по лбу. — Да за что?! — Нечего мне тут выпендриваться. — фыркает Чанбин и с укором смотрит на Сынмина. — И кто тебя учить будет? — Инструктор. — Ты вообще видел, сколько они стоят? — Ты меня за нищету-то не держи. — закатывает глаза Сынмин, шумно вздыхает и делает три шага вправо, чтобы посмотреть цены на занятия с инструктором. Он присматривается, затем быстро отворачивается и с большущими глазами подбегает к посмеивающейся компании. — Пиздец, они там нолик лишний распечатали, я вам клянусь. Не может час обучения стоянию на двух плоских палках стоить, как две ночи на этом же, блин, курорте. — Не стоит палка три изумруда… — А я тебе говорил, между прочим, посмотреть цены на инструктора. — все дружно оборачиваются на до того молчавшего Чонина — он всегда немногословен, когда не высыпается. — Что? — Ты знал о том, что Сынмин не умеет кататься? — Так он в чате писал. — Чонин тратит несколько минут, листает километровый диалог — а это только переписка за час! — копается, копается и, наконец, находит нужное сообщение. Несмелая реплика Сынмина с тысячей точек осталась погребенной под тонной оров Чана о том, что он, наконец, выбил Варку в геншине. — Ну, ты нашел время написать, конечно. — весело хмыкает Феликс, стреляя глазами в сконфуженно поджавшего губы Чана. — Ну и ладно! Значит все вместе научим тебя кататься. — Пару раз задницу отобьешь и как на своих двоих будешь. — поддерживающе сжимает плечо Минхо. Милая улыбка на его лице обнадеживает, пока он не открывает рот. — Будешь Мистер стальные булки. Как говорится, чем больнее ученье, тем дольше ты помнишь материал. — Да он все дурит. — отмахивается Чанбин. — Не будет жопа болеть, накладку на задницу напяль и все. — …какую накладку на задницу? — Ну, защиту… Очередь оплаты ски-паса дошла да Чана. Он, покачав головой, наклонился к стойке, указывая на самое большое количество поднятий. — Мне такого в прокате не приложили. — жмет плечами Сынмин. — Я попросил дать мне максимальную экипировку. — Горе мне с тобой. — ворчит Чанбин. — Сейчас покупаем ски-пас и идем в раздевалку, мою защиту напялишь, понял? У тебя шлем-то хоть есть? — Угу. — Представляете Сынмина с задницей Чанбина? — гнусно хихикает Джисон и отмеряет расстояние метр двумя руками. — Оно подстраивается под размер носителя, дебил. — Да хватит меня обижать, эй! — Джисон шутливо шлепает Чанбина по плечу. — Я привношу юмор в нашу компанию… — Когда молчишь. — Я не понял! — Да что вы разорались? — шикает Чан, отвернувшись от окошка оплаты. — Вы сейчас реально лавину спровоцируете. — А ты чего так долго? — Не хочет на карточку зачислять прокаты. — вздыхает Чан. — О, стоило только пожаловаться! Возятся они еще долго: пока начислят прокаты всем, пока дождутся Сынмина и Чанбина из раздевалки, пока подлатают все лыжи да сноуборды, чтобы крепления не сбоили — Феликсу кажется, что проходит как минимум час, прежде чем они приходят к учебному склону. Не бросать же Сынмина одного! — А ты…прям хорошо умеешь кататься? — немного нервно спрашивает Хенджин, поочередно двигая то одной лыжей, то второй. — Ну, для любителя нормально. — жмет плечами Феликс. — А что? — Я что-то…чувствую себя неуверенно. — Не ссы. — с размаху шлепает его Феликс по плечу, будто это и вправду может помочь. — Я поеду рядом с тобой. — они подходят к краю склона и оборачиваются на…что бы это ни было, но, скажем, учебный процесс. — Слушай меня внимательно. — громогласно объявляет Чанбин; Феликс от количества децибел щурится — по ощущениям их сейчас вся горнолыжка слушать начнет. — Присядь, корпус вперед, но не слишком и сведи носки лыж. Получилось? Покажи позу. — Чанбин критически осматривает Сынмина и закатывает глаза. — Ты что, посрать присел? Зад выше, корпус чуть вперед! — Как думаешь, он его шлепнет по жопе? Прям смачно. — шепчет Феликс, не без удовольствия наблюдая за тем, как злится Сынмин на неосторожные комментарии, и с какой ощутимой радостью Чанбин их раздает. — Не знаю. А если я присяду, шлепнешь? — Давай. Хенджин громко ржет и присаживается. Феликс не отказывает себе в удовольствии от души шарахнуть ему по заднице. Наверное, стоило сперва подумать. — Хенджин! — ахает Феликс, когда от силы удара лучший друг начинает катиться вниз. Последний, подвоха явно не ожидавший, размахивает руками, как поломанная мельница в ураган, и неумолимо катится вниз. Зачем Феликс без раздумий бросается за ним — загадка даже для него самого. Получается так, будто кто-то миксером мешает цезарь — они путаются в конечностях друг друга, вопят на всю округу и скатываются к низу, кто с ртом снега, кто с лыжиной в жопе. Благо, склон пологий, а то посмеяться над ситуацией уже не получилось бы. — Ты нахера за мной покатился? — Не знаю! Блин, убери лыжину от моего очка! — Я пытаюсь, она застряла! Подними левую ногу! — когда коленка Феликса пролетает в миллиметре от лица Хенджина, он дергает ногой, провоцируя юношу на очередное ругательство и задушенно произносит. — Бля, это правая! Пока они распутываются и хихикают друг над другом, на вершине склона явно все не слава Богу. Феликс отчетливо слышит ворчание Чана, оры Чанбина и скачущий теннисным мячиком смех Джисона. Впрочем, все это меркнет, когда, наконец, распутавшись, Феликс оказывается лицом к лицу к лежащему на спине Хенджниу. Он, раскрасневшийся от стресса и физических действий, с влажными, прилипшими к лицу волосами и совершенно невинным выражением лица, мгновенно вызывает в юноше такое сильное и искреннее чувство. Феликсу, конечно, хочется его поцеловать — почти всегда, если быть с собой до конца честным, — но в такие мгновения ощущения внутри превращаются в необъятную нежность. Когда хочется вытащить из себя каждую крупицу добрых чувств, окутать ими, как самым теплым пледом, прижать дурным и неловким телом и сжать; сжать, как если бы Хенджин был феликсовым сердцем; сжать так, будто кто-то мог его отобрать. Юноша сглатывает и краснеет. Сталкиваясь с взглядом лучшего друга, Феликс мечтает не тешить себя надеждами на взаимность, но… Кажется — всего на мгновение! — что Хенджин смотрит на него так же. — Присядь! Прися-я-ядь! Блять, на спину падай! Романтический момент безвозвратно теряется на фоне поразительно высоких писков Сынмина и внезапного мата Чанбина. Они синхронно оборачиваются и смотрят чуть вверх — над низвергнутым лыжником гордо и грозно возвышается сноубордер. — Что ж, по крайней мере, ты хорошо падаешь!

***

Чанбин, героически пожертвовав несколькими ски-пассами, остается на учебной горке, пока остальные рассыпаются кучками по склонам — Чан и Чонин, самые опытные, идут на горный склон; Минхо и Джисон решают присоединиться к ним чуть позже, а пока «раскататься» на достаточно крутом, но живописном искусственном спуске. Феликс сначала думает присоединиться к ним, пока его руки неловко не касается Хенджин. — Слушай, а скатишься со мной пару раз оттуда? — он указывает на пологий склон с крутым спуском — чуть проще того, с которого пойдут кататься Минхо и Джисон. — Я пока немного боюсь на склоны сложнее ходить, а один не хочу… Ну, если тебе не скучно. — Вообще нет. — хмыкает Феликс и указывает в сторону подъемника. — Нам туда! Для того, чтобы дойти приходится отцепляться от сноуборда — нудное и скучное занятие. Феликс просит его подождать, не ожидая, что не скрепленные между собой лыжи не помешают Хенджину, скажем так, не быть эталоном грациозности. — Хватит смеяться, ирод! — пыхтит друг, присаживаясь на корточки. От места, где Феликс снимал сноуборд, они отходят примерно на десять метров. — Это тяжелее, чем на своих двоих! — Верю. — гнусно хихикает Феликс и встает носками ботинок к кончику лыж. — Хочешь, цепляйся за мой борд, я тебя довезу. Даже сторонняя помощь не помешала Хенджину от души шлепнуться задницей в сугроб. Он потом еще минут десять возмущался, что новые штанишки у него — из говна, палок и синтетики, промокают мгновенно! Первый съезд ощущается входом в таежный лес после месяца в городе-центре какой-нибудь промышленности. Феликс чувствует себя таким свободным и счастливым, будто возможность безукоризненного управления строптивой доской, умение маневрировать дарят больше подвижности и пространства, чем собственная левая и правая. Время от времени он оборачивается на Хенджина — тот едет прямо, практически идеально, но немного боязливо. Когда крутой склон заканчивается, Феликс тормозит на пригорке, чтобы дождаться впервые настолько осторожного друга. Судя по его рассказам, арендованным байком во Вьетнаме в семнадцать лет он дорожил да меньше, чем своими штанишками сейчас. — Ну, как? — Норм. — запыханно отвечает Хенджин и широко, довольно улыбается. — Но я пиздец потный просто. Серьезно! Скоро выжимать можно будет. — Дай оближу. — Такое мне не предлагать! — заявляет лучший друг, посылая воздушный поцелуйчик и отталкиваясь левой лыжей. — Могу не отказаться! Спуск изобилует красотами. Резные фонарики за обочиной, зеленые елочки, припорошенные свежим снегом. Им еще безумно везет — снегопад прошел с утра, а сейчас ясно. Недолгие мгновения, и они смогут увидеть закат, не спрятанный за тучными, набитыми льдинками, облаками. — Знаешь, меня всегда интригует посадка на фуникулер. — задумчиво делится Хенджин, когда они добираются до подъема с другой стороны. — Почему? — Мне интересно, с какой силой мне дадут подсрачник. Хенджин иногда выдавал такие реплики, которых Феликс от него совсем не ожидал. Начнем с того, что у него такая милая мордашка и нежный, воздушный стиль, что максимум, которого Феликс ожидал в первую минуту знакомства — «черт» раз в месяц. Когда Хенджин материл бассейн на чем свет стоит еще в их первую встречу, юноша разинул рот (и мгновенно пожалел — кучи хлорки залетело) и на мгновение перестал верить своим ушам. Когда Хенджин начал воспроизводить самые мерзкие шутки и флирты на свете — Феликс практически быстро смирился. Рандомные, будто вырванные из позавчерашних мыслей фразы не удивляли совсем. Но с чем Феликс до сих пор не может смириться — дурацкая ашка во время рассуждений! — Что только не сделаешь, чтобы вайбово покурить. — изрекает Хенджин и глубоко затягивается. Феликс показательно морщит нос на приторный запах арбуза. Он вообще арбузы ненавидит! — Можно я скину тебя с фуникулера? Вайбово в полете покуришь. — Тут лететь-то нечего. — хмыкает Хенджин. — К тому же, если я разобью себе попу, что ты будешь сегодня ночью мацать? — Твои сиськи, конечно. — Феликс не без удовольствия сжимает варежку вокруг рукава дутой куртки Хенджина. — Мужик! Кататься с семьей — очень круто, но с друзьями, оказывается, ничем не хуже. Феликс надрывает живот, пока хихикает над собирающим ртом снег Хенджином — у того было улетное настроение, что сказать. Накатавшись на уже набившем оскомину склоне, они выдвигаются к несложной горе, у ее подножия ловят Минхо, Чана и Джисона, немного катаются, а через час дружной гурьбой двигаются к раздевалкам — на улице уже вечереет, в темноте на лыжах в горах опасно. Они еще и с самолета, к тому же. — Слушай, а где Чонин? Чан останавливается, как вкопанный. Сначала он выказывает признаки — разумеется, ложные, — солидного мыслительного процесса, а затем, смачно выругавшись, разворачивает лыжи обратно. — Я попросил его наверху меня подождать. — вздыхает он. — Мол, я съеду с короткой трассы и поднимусь к нему. Наверху горы сейчас, наверное, не очень весело. Сова ухает, перекати поле катается, ветер под штанишки задувает… — Как хорошо, что я не Чонин. — малодушно утверждает Хенджин, вытряхивая себя из тяжеленных лыжных ботинок. — Свобода. Йо, Феликс, кто первый в душ? В раздевалке повисает тишина. Феликс ничего не отвечает, только задумчиво щурится, глядя на совершенно бесстыжее лицо Хенджина. — Кто первый переоденется, тот и первый в душ! — Ах ты хуесос! — в сердцах ругается лучший друг, который еще даже защиту для задницы с себя не снял. — Я тебя догоню, слышишь! И посажу на х- Куда там его посадят Феликс решает не уточнять. Вечерняя пробежка невероятно бодрит, что бодрит еще пуще, так это начинающие набирать обороты крики из-за спины. Феликс надеется, что их пустят в отель и не выселят. Он влетает в номер и мгновенно скидывает с себя одежду. Фактор, который он, на свою беду, не учитывает — закинутое в пылу разбора чемодана черт знает куда полотенце найти в спешке очень тяжело. Феликсу кажется, что проходит целая вечность, прежде чем дурацкая, кислотно-зеленая тряпка находится, — что-то привлекает парня в использовании подобных цветов для домашнего обихода, — но, как назло, стоит ему начать стягивать с себя штаны, как в комнату вваливается голый по торс Хенджин. Право слово, вид у них такой неловкий и комичный, если посмотреть со стороны. Кажется, как будто они чем-то очень непристойным занимались… — Ты что, с голыми сиськами по отелю бегал? — Ревнуешь, что другие смотрели? — Конечно. — фыркает Феликс, слитным движением стягивая кофту через голову. — Но в душ-то я все равно первый пойду. — А вот и нет! Десять секунд возни, и мгновения, растянувшиеся на века. Хенджин практически выпрыгивает из своих штанин, из-за чего чуть не стягивает их вместе с трусами — не то, чтобы Феликс против, но, ей богу, он на первом свидании ни-ни, — и бросается к двери в ванну. Парень за лучшим другом повторяет, но оказывается немного успешнее — забегает внутрь и прямо перед носом Хвана захлопывает дверь. — Вонючка! — Учитывая, что я в ванне, а ты — нет… — Ой, иди в жопу. — Ты знаешь, что я на это отвечу. — Те, кто меня обижают, не могут трогать мою попу. Почему-то Феликсу становится немного совестно. Он вообще особо хитрить не умеет — когда в картах мухлюет, краснеет до того, что щеки печет; в мафии всегда прокалывается, если карта убийцы достается (а что уж происходит, когда на его долю выпадает любовница…), и тут тоже — Феликс первый сбежал, пользуясь тем, что разделся быстрее и теперь…как-то стыдно. — Ладно. — выдыхает он, щелкает замком и выходит из ванной. — Иди первый. — Совесть проснулась? — щурится Хенджин, однако не торопится занимать душ. — Пожалел тебя, вонючка. Еще ночью в отместку всю комнату пропердишь… — Я таким не занимаюсь! — Помнится мне в ноябре… — Один раз было! — возмущается Хенджин и кидает в ржущего Феликса подушку. — Мы все люди, в этом нет ничего стыдного! — Засмущался ты, а досталось казенному имуществу. — хмыкает парень, подкидывая пострадавшую подушку. — Иди уже. — Вот и пойду. — бубнит Хенджин и — не понятно, за какие грехи, — шлепает Феликса со всей дури по заднице. У придурка рука тяжелая, а у Ли матерные запасы — безграничные. Они оба надеются, что соседние номера пустуют, а какая-нибудь несчастная уборщица не проходит мимо. Стоит им обоим помыться, как сонливость нападает на них, точно притаившийся в кустах зверь на добычу. В комнате царит атмосфера первозданной ленности — Хенджин на своей кровати дует по-тихому курилку, чтобы работники неведомым образом не узнали; Феликс листает тик ток и крошит на футболку невкусными крабовыми чипсами. Идиллия. — Может, ляжем спать? — предлагает Хенджин, раскинув руки в стороны звездочкой. — Сейчас девять вечера. — Самое то. — Ребята хотели собраться у кого-то в номере на мафию. — Я сейчас себя-то не соберу… Стук в дверь прерывает стенания Хенджина и ему же подписывает смертный приговор. Он корчит лицо и хныкает. — Так в комнаты только Джисон ломиться может. — грустно сообщает он и слезливо шепчет. — Может, не будем ему открывать? Пожалуйста-пожалуйста! Феликс готовится согласиться, — отказать Хвану он может только когда дело касается «можно я съем у тебя картошечку? всего одну!», потому что нихрена он не одну картошку ест, — однако острый слух их друга ставит печать судьи на приговоре. — В смысле, открывать не будешь, гад?! Я сейчас дверь выломаю! — Он ведь реально выломает. — воет Хенджин и выдыхает из себя, по ощущениям, весь воздух. — Я открою. В общем-то, через полчаса они оба оказываются очень даже не против совместного времяпрепровождения с друзьями. Пиво, соджу и очень вкусная курочка делают из сонных и усталых людей вполне себе дееспособных, а уж мафия… — Я отвечаю, посмотри на его хитрую рожу, это он — мафия! — возмущенно вопит Чанбин, тыкая в сторону Сынмина. — У меня обычное лицо. — пожимает плечами друг, пряча в уголках губ вырывающееся веселье. — А чего ты так громко орешь? Не ты ли мафия, раз так активно с больной головы на здоровую перекинуть пытаешься? — Ребята, давайте подумаем логически. — щурится Чонин, единственный, кто пытается хотя бы немного подумать над ходом игры. — Мафия убила Минхо, кому территориально это было бы тяжело сделать? Пришлось бы много двигаться, чтобы на него указать? — Вот Сынмину было бы очень легко, он прямо напротив сидит! — Да что тебе от меня надо? Разорался так, будто действительно мафия и просто боишься, что я тебя прищучил. — Да он всегда орет… — пытается восстать голос разума Чонина, но он оказывается погребен под непробиваемой логикой пьяниц. — Ты так со мной за то, что я над твоими штанами посмеялся? — орет Минхо, угрожая ошалевшему Чанбину кулаком. Джисон к ору присоединяется, чем вгоняет Чана и Хенджина в настоящий кризис — они отчаянно прикрывают уши ладонями. Феликс смеется, когда лучший друг падает к нему на колени и пытается скрыться в складках широких спортивных штанов. К и без того разнообразным крикам добавляется праведное возмущение Чанбина — еще немного, и постояльцы вызовут полицию. Звучит все так, будто тут кого-то убивают, не меньше. — Пока они ругаются, кто мафия, я клянусь тебе, Феликс, если бы я был проститутом, я бы первым пришел к тебе. — пьяно произносит Хенджин и переворачивается на коленях лучшего друга. Он широко улыбается, от чего-то смеется и громко зевает. — А почему никто не подозревает Хенджина? — громко возмущается Джисон и икает. Раздается хруст жестяной банки — бедное пиво, которому не счастливится быть на пути задницы Хана. — Потому что Феликса убили в прошлую ночь. — фыркает Чонин и хитро щурится. — Хван сразу отметается. — Э! — лучший друг силится встать, но бросает эту затею и обиженно плюхается обратно. — Я могу убить Феликса! — М-м-м. — А Чанбин тогда может не орать хотя бы минуту. — Ты так нарываешься, гаденыш… Кто бы сомневался — мафией оказывается Сынмин. Чанбин об этом информирует как минимум соседние номера, и, раз уж на самом деле он самый безобидный и миролюбивый из них, возможно, пытается порвать перепонки тем, кто в него не верил. — Как думаешь, Сынмин завтра целый придет? — Я уверен, что они спят в обнимку. — фыркает Феликс, разуваясь в номере. Хенджин перед ним замирает, а затем разворачивается с самым просящим выражением лица. — Что? — А давай сдвинем кровати и тоже в обнимку поспим? На секунду в голове Феликса лампочка загорается красным — это зона далеко за понятием слова «опасно»! Это катастрофа! Откуда парню знать, может он по ночам чьи-то конкретные имена шептать любит, а проснется с… Ну, в общем-то, последствием того, что ему еще даже двадцати не исполнилось. — Да, конечно. — выдает Феликс, широко улыбаясь — в нем так много пива, какие к черту глубинные размышления, стыд и прочее-прочее? Он в таком состоянии, что и без штанов в постель к Хенджину запрыгнет. Ну ладно, это уже бахвальство. Феликс очень любит людей; любит их трогать, теребить за волосы, щипать легонько, жамкать, просто обнимать. Делать это все с друзьями — непередаваемо классное ощущение, но лежать под одним одеялом со своей самой крепкой — практически первой, в школе он как-то не преуспел, — любовью в обнимку, переплетаясь костлявыми коленками и чужими крепкими бедрами — это совершенно другой уровень. Будь Феликс трезвым — он бы наверное изрядно стрессовал, но сейчас ему так хорошо, что хочется научиться урчать. Сестра Ли очень любит читать э-э-э, фанфики, кажется, и говорит, что ее любимый жанр — омегаверс. — Там есть омеги, и они могут урчать. — гордо заявляла Оливия, показывая вырвиглазно-белую заставку архива. — Я думаю, что ты омега, Феликс. Феликс понятия не имел о гендерных и социальных различиях между альфами и омегами в фанфиках, но приблизительно понимал значения каждого слова, поэтому в тот вечер свято отстаивал право быть альфой. Чтобы пьяным, завернутым в объятия лучшего друга фыркать ему в шею от смеха — Оливка была права. — Че ржешь? — Я — омега. — и разражается фальцетным хихиканием. — Прикол. — Это что такое? — Недоступное мужскому полу великое знание! — важно изрекает Феликс и глупо хихикает. — Ну ты же знаешь, расскажи! — канючит Хенджин, но, так и не добившись реакции от юноши, удрученно спрашивает. — Так почему же ты омега? — Мне хочется мурчать? На мгновения в комнате воцаряется тишина. Феликс не может стереть улыбку с лица и растекается на крепком бицепсе лучшего друга. Сердце пропускает удар, когда лицо Хенджина становится ближе; он наклоняется к уху Феликса, пыхает горячим воздухом. Ой-ой, опасно, отодвинуться бы пахом от него… — Ты долбоеб? — шепотом спрашивает Хенджин и с ревом, который по идее, должен быть хохотом, летит на пол с нежной подачи феликсовой пятки. — Наказан. — бурчит Феликс и отворачивается к окну. Если бы вторичный пол «воздухан» существовал, Ли смело присудил бы его Хенджину.

***

На утро становится не до шуток. Во-первых, Феликс просыпается уже нн-ый раз: господин Хван Хенджин собственной отчаянно пытается заморозить лучшего до смерти, а себя — смариновать в двух слоях одеяла. Феликс отчаянно боролся за выживание и, в конце концов, ему удается победить, но подводит собственное тело. — Бл… — парень вовремя прикусывает язык, опасливо стреляя глазами в сторону спящего Хенджина — не хотелось бы зазря будить. Дело то ли в совместно проведенной с Хенджином ночи, то ли в юном организме, то ли в том, что с объектом воздыхания они спали так близко, что просыпается Ли практически в его объятиях — а может дело во всем и сразу! — но организм реагирует соответствующе. Мощным таким стояком. Выбраться из-под одеяла незамеченным вроде бы получается, но Феликса не оставляет мысль, что Хенджин все знал, чувствовал и слышал — нихрена не спал, короче. Ладно, отставить паранойю, ничего страшного не случилось! — Дрочил? — довольно спрашивает Хенджин, когда Феликс, посвежевший и умывшийся, выходит из ванной. Отекшая, довольная рожа лучшего друга так и просит вонючих трусов на нос. — Исключительно на твой светлый лик. — Йе-е-ес! — восклицает Хенджин и шумно зевает. — Научишь меня сегодня повороты красивые делать? На прямых ногах. — За интимку научу. — Ну ты поверни голову. Феликс, по глупости — ей богу, бес попутал, — поворачивает голову и едва не сгорает со стыда. Чертовски привлекательная, накаченная и загорелая голая задница мелькает всего на секундочку, пока ее не скрывает плотная, непрозрачная фусума. Вот гад. В столовой вся компания уже их ожидает — лица выспавшиеся, довольные, но такие, которые уже нашли свой дзен. Обычно шумная компашка поедает хлеб с маслом и всякими фруктами-яйцами в такой блаженной тишине, будто они не на горнолыжном курорте, а как минимум в буддийском храме в тибетских горах. Ах, как же хочется… — Какие у нас планы на сегодня? — с набитым ртом спрашивает Джисон. — Только давайте без мафии, а то кого-нибудь точно пришлепнут… — Не переживай, — широко улыбается Чанбин и поистине дружеским жестом шлепает Сынмина по спине. Тот от недюжей силы любви друга выпячивает глаза и давится. — мы помирились! Даже если Минни снова окажется злодеем, я гневаться не буду. — Если ты его еще раза два так пошлепаешь, гневаться будет не на кого. — хмыкает Чонин и переводит скучающий взгляд в окно. — Я за горячие источники. — О, куча голых мужиков… — Фу, вы все голыми будете. — хрипло констатирует Сынмин и морщится. — Ты бы предпочел с женщинами? — Он бы предпочел один. — Да не, он бы предпочел только Чанби- — Я сейчас воткну вам двоим вилки в колени. — ласково прерывает переговоры Джисона и Хенджина Сынмин и тяжело вздыхает. — Я считаю идея хорошая. — хлопает в ладоши Минхо и привстает. Его колени хрустят громче, чем болтают прочие посетители столовой, но друг, кажется, не обращает на это никакого внимания. — Я за палками. Так что, если кто-то сегодня собирается меня обгонять на трассе, берегите глаза. Минхо, конечно, все шутит. Невероятно сосредоточенный и собранный, он контролирует все, что происходит на склоне, даже если другой лыжник или сноубордер находится позади него. Негласное правило катания гласит — прав всегда тот, кто впереди, но даже этот закон не позволяет Минхо отпустить ситуацию. Наверное, в этом кроется особая привлекательность его катания. — Грациозная лань. — комментирует Хенджин, делая трудноповторимое одухотворенное выражение лица. — Спеть ли мне балладу в его честь? — Не смей, я телефон с собой не брал. — Лишь бы на мне навариться. — хлюпает носом Хенджин и немного опасливо косится в сторону Феликса. — Ну, ты же со мной поедешь? — Конечно. — улыбается парень, не без труда закидывая руку тому на плечо. В своих конских сапогах это засранец еще выше, чем обычно. — Попробуешь научиться поворачивать на прямых лыжах? — Давай съедем разочек и попробую, хорошо? — Хозяин — барин. — разводит руками Феликс и нахлобучивает очки на переносицу. Понеслись! Первый спуск с относительно серьезной горы кажется Феликсу раем. Солнце так высоко, слегка прикрытое, словно нежной сорочкой, облачками, пригревает как нежно выразилась его матушка «самоубийц с палками на ногах» (она, к слову, тоже кататься любит). Рядом немного неуклюже, но вполне уверенно едет Хенджин — ему так идет счастливая улыбка и вся эта горнолыжная экипировка… Подлецу все к лицу! — Хватит слюни пускать! — с хохотом проносится мимо Джисон, но тут же платится за свою выходку — где-то не так ставит ногу и летит задницей в мягкий сугроб. От высшей точки нахождения их компании до самой низшей, точно по блютусу, передается переливчатый смех. Сам Джисон тоже хихикает, смахивая с очков и подбородка прилипший снег. — У-у-у, на меня пялишься? — заигрывает Хенджин и подмигивает. — Ну ты не стесняйся, говори прямо, моя кровать — твоя кровать. — Конечно, мы их вчера сдвинули. — цокает Феликс. — Судя по всему, тебе очень понравилось со мной спать. — Я тебя сейчас в сугроб спихну! — Не терпится меня куда-то уложить? Обычно Феликс с удовольствием подхватывал флиртовавшего напропалую Хенджина, но сегодня как-то не клеилось. Наверное то, что они спят в одной кровати, утренний инцидент и какая-то новая очаровательность Хенджина создают подбирающееся ощущение реальности. Как будто до Феликс мог спокойно игнорировать влюбленность, как заведомо проигравшего участника марафона, плетущегося в самом конце. Как оказывается, с виду слабый враг нагоняет парня у финиша и дает смачный подсрачник. — Красиво, блин. — выдыхает Хенджин, когда они ждут очереди на подъемник. — Только башка от шапки чешется и все потеет под очками. — Пробовал мыться? — Ты со мной в одной кровати поспал, поэтому все мои мандавошки — твои мандавошки. — Вы — два кретина. — как бы между прочим бросает стоящий позади Чонин. Сегодня он не в настроении, потому что забыл в номере любимую резиночку. Впрочем, кого интересуют чужие проблемы, если они создают окружающим дополнительные. — Тебя мама не учила со старшими уважительнее общаться? — ахает Хенджин, очень быстрым и подлым движением засыпая Чонину снега за шиворот. Тот вопит, на них оборачиваются испуганные японцы — Феликс только и успевает кланяться в знак извинений пока на заднем плане Чонин и Хенджин разве что не дерутся. Проблемы решают подоспевший Минхо, торчащие задницы бывших драчунов из сугроба и десятикратное «сумимасен». Через пять минут остывший Хенджин радостно болтает ногами в лыжах на фуникулере, создавая в голове Феликсе тревожные мысли о раскачке. — Не боишься, что лыжи оторвутся? — Возьму в прокат. — жмет плечами Хенджин и затягивается цветастой дудкой. — Мажорчик. — Ага. — довольно кивает парень и зубами снимает чуть промокшие варежки. — Может, другие купить, раз эти так легко промокают?.. — он растроенно цокает и жмет мокрой ладонью. — Можно твою варежку? — Чтобы ты мне ее тоже вымочил? — фыркает Феликс только для виду; сам тянется, чтобы снять, но не успевает. Хенджин перетягивает на себя его ладонь и каким-то чудом впихивается в уже надетую варежку. Феликс чувствует копошение влажных пальцев, как они переплетаются с его собственными и крепко сжимают. У юноши даже не находится слов, чтобы съязвить или отпустить какую глупую, криво слепленную шутку. Он просто отворачивается к заснеженным пикам далеких гор и широко краснеет. Радует, что за шапкой, шлемом и очками вряд ли видно. Хенджин глубоко вздыхает и укладывается головой на плечо Феликса. Тот, смущенный донельзя, сжимается, внутри разрываясь от какой-то глупой радости, а сам якобы недовольно бурчит. — Как же тут красиво. Представляешь, жить с таким видом? — Можно просто в любой город Кореи из Сеула переехать. — улыбается Феликс и крепче сжимает ладонь Хеднжина. Если бы сила салютов внутри юноши могла вырваться на волю, они бы спровоцировали не одну лавину. — Но да, я бы не отказался. — План-капкан: заканчиваем вуз, собираем манатки и живем счастливую жизнь двух геев-фермеров. Феликс хохочет до писка и весело смотрит на Хенджина. Так, сверху вниз, его невероятно хочется поцеловать — сначала в умилительно покрасневший нос, потом в чуть сухие от ветра на горе губы. Это просто невыносимо! — А может я не гей? — А может небо не голубое? — Ой, иди в жопу. — Снимай ш- Феликс от души зажимает Хенджину рот свободной варежкой, а затем слушает его недовольства — бурчит на то, что у него теперь все лицо мокрое. Наверху подъёмника их уже ожидает сюрприз — Сынмин собственной персоной. — Я его хорошо научил. — горделиво информирует Чанбин. — Сейчас попробуем скатиться отсюда. — Ты уверен, что это хорошая идея? — с сомнением тянет Феликс, глядя на притихшего Сынмина. Кажется, он сам тоже не особо в свои силы верит. — Все же только второй день, а сразу на такую серьезную горку… — Да где она серьезная! — фыркает Чанбин, упирая руки в боки. — Детский лепет, тут ехать всего полторы минуты и спуск не очень резкий. Не дрейфь! — обращается он к Сынмину, шлепая его по плечам на манер разогрева перед рукопашным боем. — Ничего с тобой не случится. — Если я напорюсь на палку как шашлык, то вернусь с того света, чтобы забрать тебя с собой. — Любовь сквозь мира. — мечтательно вздыхает Хенджин. — Как романтично! — И тебя тоже прихвачу. — Нет, я против любовных треугольников. — Кого волнует твое мнение? Возмущения Хенджина утопают в шуме курток и болтовне подоспевших Чонина и Чана. Они дружной командой движутся к горе и скатываются десять раз к ряду. Сынмин бухтит, пару раз шлепается на задницу, но на третий раз уверенно едет, слегка неуклюже маневрируя. Феликс искренне пытается научить Хенджина поворачивать на прямых лыжах, но, едва не получив лыжиной в глаз, отказывается от этого занятия — прямо едет и ладно, повернет на плуге. К концу дня юноше снова думается, что ни о каких горячих ваннах не может быть и речи. Он выматывается так, будто разгружал вагоны с углем, а не созерцал на большой широкой доске шикарные виды на недешевом курорте. На удивление, из номера его вытягивает полный невесть откуда взявшихся сил Хенджин: — Пошевеливайся. — бухтит он, толкая сонного Феликса в спину. Дверь в номер за спиной захлопывается — самый печальный и тревожный звук для юноши. Кровать и двенадцатичасовой сон все дальше. — Так не терпится меня голеньким увидеть? — Что я там не видел? — небрежно фыркает Хенджин; Феликс от негодования аж просыпается. — Не понял, у меня вообще-то очень красивая фигурка! — Да-да. — бормочет Хенджин и легонько влепляет другу по заднице. — Вот и докажешь на практике. — Свинья. — хмыкает Феликс намеренно громко, чтобы с громким хохотом, точно пятилетка у потерявших внимание родителей, уноситься от Хенджина по просторным коридорам отеля. Как выяснилось, чтобы добраться до горячих источников, нужно было не только найти плавки получше и прихватить с собой чипсы, но и проехаться на небольших машинках по вымощенной плиткой дорожке (Феликс с задницей заранее прощается) вверх в гору. Чан арендовывает для них небольшой домик с прилегающему к нему бассейну-горячему источнику. Выглядит, как необоснованно дорогое место для отдыха, но на самом деле — подарок от природы. Особенно с учетом того, какой морозец поджидает вне горячей воды. — Это Ротенбуро. — поясняет Минхо, пока они переодеваются в домике. Пожилая японка снаружи занимается какой-то бурной деятельностью; правда какой — Феликс понять не в силах. — Так называется горячий источник под открытым небом. Феликс и Хенджин, заколите свои гривы, тут не принято с распущенными волосами заходить. — Мне как-то неловко труселя стягивать… — переминается с ноги на ногу Чанбин. — Мы же там голые должны быть, а там эта леди… — Ты думаешь, работая в таком месте, она мало ознакомлена с человеческими гениталиями? — Практически уверен, что у нее есть ребенок… — Ну это же не значит, что можно спокойно перед ней яйцами трясти! — всплескивает руками Чанбин, чем привлекает внимание этой женщины. Она внимательно осматривает стыдливо-прикрывающегося широким полотенцем юношу, и, ничем не обеспокоенная, продолжает…чем бы она там ни занималась, в общем. — Вы все — гады ползучие. — Справедливости ради, змеи есть у нас у всех… — Это просто омерзительно, Джисон. Феликсу, тем не менее, так не кажется. Схватившись за трясущееся от хохота горяченное предплечье Хенджина, он от души смеется. Через десять минут томительного ожидания, сотрудница объявляет, что все готово и, почтительно поклонившись, скрывается за звонко скачущими седзи. Феликса слепит от количества голых задниц на квадратный метр, хотя, нужно признать, возможность совершенно законно разглядывать Хенджина того стоит. — Не пялься на мою попу. — фыркает лучший друг, намеренно глубоко наклоняясь. — До тех пор, пока я не могу смотреть на твою, по крайней мере. Феликс глубоко вздыхает. Этот вечер обещает пройти куда тяжелее, чем ему могло бы представиться до. Во-первых, ему ужасно жарко. И дело, отнюдь, не в источнике — голый, мокрый Хенджин рядом кажется в десять раз привлекательнее на трезвую голову. Если у юноши вдруг встанет, на утро или сон это, конечно, не спишешь. Из первой проблемы следует вторая — Феликс откровенно пялится, за что ему очень стыдно, но остановиться он не может. Из преимуществ — накрывающие курорт сумерки и весьма скудное (читать, как романтичное) освещение у бассейна. Если вернуться к списку, второй проблемой становится то, что Хенджин все эти взгляды на себе отлично чувствует и отвратительно бесчестно издевается: наклоняется ниже, шепчет очередную пошлую шутку на уха, касаясь голым плечом феликсова. Если бы искрящие провода в голове юноши были реальны, в этом бассейне не осталось бы ни одной живой души. И Хенджин работу не упрощает. Феликсу думается — вот еще немного, еще две-три глупые шутки от Минхо, очередная перепалка между Сынмином и Чанбином, и наваждение уйдет утренним туманом. Держи карман шире! Хенджин натурально издевается. Феликс понимает это приблизительно через полчаса и вместе с возбуждением начинает чувствовать раздражение. Да, они всегда шутят друг над другом, на словах у них должен первенец подходить, но когда безобидные подковырки переходят в действия… Феликс ведь понимает, что Хенджин это все несерьезно. Ему бы лишь бы подурачиться да похихикать, а ведь юноше становится по-настоящему дурно. Все эти прикосновения, шутливые толчки, нежный шепот на ухо дают представление как могло бы быть, но вряд ли будет. Это…так ранит, оказывается. Феликс пытается сжаться в горошину, уйти от чужих активных коленок, вездесущих рук, но в итоге упирается в стенку. Вокруг так шумно и весело, а внутри юноши что-то воет и печет. Как бы беспечность Хенджина ни злила, все его движения и касания заводят. Может, это бесит еще больше. — Джинни, прекрати. — стараясь вложить в голос как можно меньше недовольства и расстройства, шепчет Феликс другу на ухо. Чтобы смягчить просьбу использует ласковое прозвище, но все равно замечает, как улыбка на чужом красивом лице тухнет мгновенно. — Ты о чем? — неловко спрашивает он. — Не трогай меня так много, пожалуйста. И ты меня в углу зажал. Звучит жалко. Феликс не смотрит на Хенджина, боясь наткнуться на осуждение и сжимается еще больше, когда друг отодвигается на полметра. Чонин, кажется, что-то замечает, но Феликс его уверенно игнорирует. Заставит ведь разом душу выпотрошить, маленький демон. Остаток вечера проходит кошмарно — юноша ненавидит самокопание, плохое настроение и когда Хенджину грустно — что ж, три из трех. Он выскакивает из бассейна самым первым, мгновенно прикрывая пах — уже особо нечего скрывать, но все равно нервно. По дороге обратно Хенджин садится рядом в забирающую их машинку, но выглядит ужасно скованным и напряженным. Феликс не фанат алкоголя — не считая баночки пива с друзьями раз в неделю, конечно, — но сейчас бахнуть соджу или, раз уж они в Японии, саке кажется очень привлекательным. Ну, чтобы посмелее быть. Как выясняется, смелый из них двоих Хенджин. Стоит им войти в номер, как он врубает весь свет так, что Феликс на секунду слепнет и разворачивает к себе за предплечье. — Я… — он глубоко вздыхает, глаза честные и такие печальные, юноше на миг кажется, что это он где-то проштрафился. — Я не хочу, чтобы ты думал, что я приставал к тебе! Думал, мы дурачимся и все такое… Феликс не может сдержать расстройства. Плечи поникают, наверняка, по взгляду все видно. Хенджин мгновенно подмечает изменение, с волнением осматривает друга с головы до пят. — Все в порядке, правда. — силится улыбнуться Феликс, но хватка на его предплечьях становится только крепче. — Все не в порядке! — выкрикивает лучший друг. — Тебе было настолько неприятно? Я теперь…противен тебе? — Да что ты такое говоришь, вообще… — мычит юноша и закусывает губу. Честные слова жгут язык, норовят сорваться, как неосторожный альпинист с горы. — Мне наоборот!..да блин. Все нормально, в общем. Все же, срываются. Если бы Феликс был этим альпинистом, давно бы валялся поломанным в сугробе у подножия склона. И что теперь делать? — Тебе наоборот? — Хенджин хмурится, бегает глазами туда-сюда, будто и смотрит на Феликса, а будто и сквозь него. — Я ничего не понял. Я думал, ты отодвинулся, потому что я перешел черту, и это уже домогательства. Феликс сейчас головой о стенку ударится — пусть она расколется, и Хенджин сам как-нибудь узнает правду! — Нет, дело не в этом. Мне…стало грустно, что для тебя это шутка. Наверное, это должно служить хорошей подсказкой, да? На лице Хенджина отображается имитация бурной деятельности. Он хмурится, забавно выдвигает голову вперед, а потом тупо охает. — Ты бы хотел, чтобы я не шутил? Феликс ничего не отвечает — за него отвечают красные щеки, красная шея, красные уши…в общем-то, он вместо маяка. На долгие, тягучие, как вонючая смола мгновения, в комнате воцаряется тишина. Внезапно Хенджин прыскает и весело щурится. — Не очень удобно все это обдумывать, когда вся кровь в другой головке. — Фу. — Я серьезно! — Я тоже! — Я бы тебя трахнул. И не только! — Это очень не романтично. — Могу упасть перед тобой на колени. — двигает бровями Хенджин. — Тебе на колени падать не надо, можешь просто спустить штаны. — Я думал, в девятнадцать пубертат кончается. И вообще, у нас серьезный… — Ты не заметил, что мир замедлился? Мы все как будто медленнее взрослеем и стареем… — Хенджин неловко смеется, так очаровательно смущается и чешет затылок — его речь становится быстрее, выдавая внутреннее беспокойство. — А ты правда сейчас хочешь…ну… — Ты сам про это сказал, я тебя за язык не тянул! — Я всегда тебе про это говорю! — Разве это все не шутки? — вырывается таким по-дурацки обиженным, что Феликсу становится неловко. — Разве ты не шутил точно такие же шутки все это время? — Ладно. — Ладно! — Феликс чешет затылок и оборачивается. — Давай сядем. Равномерное шуршание носков по паркету, промятые простыни, одновременный шорох поворота. Феликс от чего-то чувствует, что носки давят ему на мозги, поэтому снимает их одним махом. Хенджин это никак не комментирует. — Может…будем говорить, о чем сейчас думаем? — У меня очко чешется. — Хенджин, блин! — Ладно-ладно, прости! Я просто нервничаю, поэтому порю чушь. — он закусывает губу, а затем выдает на одном дыхании то, от чего у Феликса челюсть, мячиком отскакивая от пола, улетает в открытое окно. — Ты был настолько красивый сегодня в горячем источнике, что я надеялся, если буду липнуть к тебе весь вечер, ты действительно захочешь меня хотя бы поцеловать. — Хенджин крепко сжимает покрывало, оно идет складками, а мысли Феликса…какой ужас. — Меня конкретно сейчас возбуждает как ты комкаешь покрывало. — хрипло сознается юноша, не сводя взгляда с руки лучшего друга. — Я весь вечер думал, что у меня яйца лопнут. И очень злился, потому что думал, что ты просто шутишь. — Прости меня. — Не извиняйся, я сам себя накрутил. — Феликс поднимает чистый, решительный взгляд на Хенджина и облизывает губы. — Поцелуемся? — А как же поговорить? — Поговорим завтра. Из твоего захвата ляжками все равно не выбраться. — Тогда…правда поцелуемся? А что трогать можно? — Я за опцию «все». — Даже член? — Даже член. — А мы до конца или…у меня просто никогда не было, я не знаю, как надо. — Я тоже не знаю. — смущенно улыбается Феликс. — Давай только руками сегодня? Остальному научимся чуть позже. — Согласен. — выдыхает Хенджин и нетерпеливо дергается в сторону лучшего друга. — Можно? — Нужно. Это определенно самый лучший поцелуй в жизни Феликса. О чем речь — он даже не сможет припомнить прочие. У Хенджина вряд ли больше опыта, чем у самого юноши, но его поцелуй — такой радостный, будто Феликс — бутылка воды, свалившаяся на голову посреди Гоби, немного жадный и слюнявый, — захватывает все внимание. Феликс на секунду прерывает его, чтобы подползти ближе, ухватиться обеими руками за лохматую голову Хенджина и в итоге со смехом завалиться на спину. Лучший друг не дает возможности собой полюбоваться — вновь целует, так ласково и нежно, проходится крошечными поцелуями по губам, вежливо раскрывает их, обходит зубы языком. Феликсу так приятно от любви Хенджина, хочется вмазать его в себя, чтобы никогда не отлепился. — Мы только что нашли для тебя самую лучшую помаду, Феликс. — хихикает Хван, тяжело дыша. Юноша думал, он тут же постарается его раздеть, но все, что делает Хенджин — пялится на его губы. — Готов быть на моих губах с утра до вечера? — Умоляю, можно я пошучу про лицо? — Гаденыш. — фыркает Феликс и легонько проходится по ребрам пальцами — пощекотать хочется, но совсем слегка. Хенджин хохочет, валится с локтей прямо на Феликса сверху и бодает его носом. Юноша, ощутив чужое кипяточное тело близко-близко, не отказывает себе в желании от души его помять — хорошо развитые мышцы, крупные, сильные ляжки (Феликс бы между них предпочел задохнуться — самая гордая смерть! — но об этом чуть позже) и крепкие ягодицы. — Охренеть. — М? — Шикарная задница. — Ты прямо напрашиваешься на шутку про сидение на лице. — Может, я не хочу, чтобы это было только шуткой. — двигает бровями Феликс и снова крепко целует друга. Потрындеть они мастаки — юноша вообще не удивлен, что даже в такой ситуации время находят. — Тогда ты мне, а я тебе?.. — Почему тебе так неловко слово это сказать? — Как будто тебе очень ловко! — Ты мне… — Феликс мнется, под многозначительное фыркание Хенджина. — Ты мне подрочи, а я тебе…нет, знаешь, это очень пошло звучит. — Дрочить. — пробует на вкус слово Хенджин и неопределенно двигает бровями. — Достаточно вульгарно, согласен. — Мы просто два долбаеба. — выдыхает Феликс и руками приближает голову лучшего друга к себе. — Заткни меня уже так, чтобы… Чтобы «что» договорить не удается. Хенджин, видимо, тоже утомляется от их бесконечной перепалки и вгрызается в губы Феликса — куда менее романтично, куда более жадно. Последнему очень по душе. Феликс не может сдержать какой-то жалкий хнык, когда большая, сухая ладонь Хенджина скользит ему под футболку — мягко царапает ногтями трепещущий живот, пристраивается у груди и сжимает между большим и указательным горошину соска. Феликс отзывается громче, обхватывает ногами торс Хенджина крепче и прижимается вставшим членом. Ему хватает меньше минуты, чтобы так сильно возбудиться. Юноша, сходя с ума от возбуждения и от того, как крепко и жадно сжимает Хенджин его, не находит ничего лучше, чем повторить за другом. Сначала покатая спина, бока, крепкий живот, затем вздыбленные соски. Хенджин тихо, почти измученно мычит ему в губы, отчаянно толкается пахом. Феликс решает хоть где-то взять инициативу — подлезает под резинку трусов и обхватывает горячий, влажный у головки член. — Блин! — высоко хнычет Хенджин, отрываясь от поцелуя с юношей. На его раскрасневшемся лице — шалая улыбка, ямочки и капельки пота. Феликс не ограничивает себя в том, чтобы расцеловать это все, а под конец легко прикусить острую челюсть. Потому что сил терпеть нет — Хенджин такой красивый, и весь его, как сдержать себя? Лучший друг вновь мычит, жарко выдыхает куда-то в губы, а затем клюет головой в висок. Бодается, как кот-переросток. Феликс чувствует, как скользит его ладонь к паху, как накрывает кожа к коже вставший член. Вдох застревает в глотке; колени, сжимающие бока Хенджина, подлетают выше, стискивают крепче. На выдохе слышно лишь тихий скулеж — да уж, им обоим до гуру секса, как Сынмину до профи в горных лыжах. — Тебе нравится темп? — поперхнувшись выдохом, спрашивает Феликс, второй рукой зарываясь в непослушные, густые вихры Хвана. Тот последнюю минуту старательно выцеловывает шею и плечо юноши — так жарко и так ласково, Феликса от подобного сочетания на части плавит. — Можешь побыстрее, я уже близко. — И я… Феликс не может себя до конца сдерживать — несмотря на ускорившийся темп, толкается в руку Хенджину и бедрами вверх. Звуки — спутанные проводки наушников, где в одном беспорядочные вдохи-выдохи, а в другом — тихие-тихие, немного неловкие стоны. Они даже не успевают друг друга предупредить, когда кончают с разницей в пару секунд — Феликс громко вдыхает воздух, сильнее всего толкается бедрами, а когда приходит в себя чувствует лишь поглощающую конечности негу, теплое, влажное тело сверху и чужую сперму на ладони. — Как думаешь, тут есть прачечная? — спрашивает через пару минут Хенджин. Он душещипательно шмыгает носом Феликсу на ухо и целует его в щеку. Такой милый. — Надо спросить на ресепшене, должна быть. — Блин, это будет странно, если мы сдадим штаны со следами спермы? Типа, они сразу поймут, чем мы тут занимаемся? — Не слышал, что в Японии запрещено заниматься сексом в номерах. — Да я не об этом! Это в целом как-то…неприлично? — Ты минут пятнадцать назад несколько раз порывался пошутить про сидение на лице. — Ну перед тобой мне не стыдно так шутить, ты же меня из-за этого не оттолкнешь. — хмыкает Хенджин. — Ладно, руками постираю. — Я это на видео сниму. Скажу: «воспитывайте мужчин правильно, пусть всегда помнят, что они только лишь наши омеги». — Кто такие омеги? Ты так и не сказал мне! — хмурится Хенджин. Тело Феликса неконтролируемо сотрясается от смеха — ну уж нет, про это он пока рассказывать не готов. — Расскажи мне, эй! — В следующий раз. — ржет юноша, уворачиваясь от чужого любопытного носа. — Ну что ты лезешь ко мне! Все равно не вымучаешь правду. Это, конечно, Феликс зря говорит. Следующие полчаса Хенджин превращает в пытку «вытяни правду». Уговоры в стиле «гугл все еще бесплатный» не работают. Только после того, как Феликс грозится храпеть всю ночь и пукнуть другу в лицо, тот отстает. Освобожденный не долго думая хватает чистое шмотье и запирается в ванной — теперь в его крепость можно ворваться только с учетом оплаты штрафа за испорченную дверь. Слава богу не седзи хотя бы тут. Когда юноша выходит из ванной, обнаруживает Хенджина, лежащего на животе и болтающего ногами в воздухе с очень озабоченным видом. — Ты чего? — Читаю про вселенную омегаверса. — бубнит Хенджин в греховно длинные пальцы — Феликс, честно, не пялится на привлекательно смявшиеся губы, — и что-то листает в телефоне. — Почему первая ссылка объяснение, а вторая — фанфики про БТС? Так вот, что ты по ночам на белом фоне читаешь. — Мимо. — хмыкает Феликс. — Я читаю по Севентин. Хенджин многозначительно хмыкает и продолжает изучение даже когда они укладываются спать. Феликс беззастенчиво закидывает ноги на лучшего друга — или его уже по-другому можно называть? юноша не слишком торопится? — и, получив трогательный поцелуй в макушку, засыпает. Чтобы на следующее утро хрюкать от смеха за общим завтраком. — Итак! — громко объявляет Хенджин, вставая из-за стола и привлекая внимание завтракающих вокруг них столиков. Люди испуганно оборачиваются, но воодушевленный юноша ни капли не тушуется. — Ночью я провел очень важное исследование и подготовил список того, кто из вас альфа, а кто омега и какие у вас запахи. Так сказать, мои хедканоны. Феликс давится пудингом и заходится гавкающим кашлем. Лица у людей знающих — на удивление, Чонина и Чанбина, — становятся до комичного вытянутыми. Еще немного и сойдут за гладильную доску. — Начнем с Чанбина! — восклицает Хенджин, от души шлепая друга ладонью по спине. — Ты омега с запахом клубники. — С чего бы?! — громко вторит он, а Феликс опасливо озирается — еще пару раз превышения допустимых децибел, и их вышвырнут отсюда, как бродячих псов. — Я должен пахнуть ванилью. А лучше древесным чем-то и ванилью. И мужественно, и приятно. — Мне нравится, что тебя вообще не смущает, что ты — омега. — задумчиво произносит Чонин, царапая ноготком подбородок. — Зато ты — альфа! — резюмирует Хенджин, переключаясь на Чонина. — Пахнешь хлопком и бензином. — Ты уверен, что эти запахи вообще совместимы? — вздыхает Чонин. — Мне кажется они вместе так же сочетаются, как запах духов Арианы Гранде и, ну не знаю, место разработки меди? Вообще не должны вместе в одной плоскости быть. — Я художник, я так вижу. — отмахивается лучший друг и продолжает экзекуцию, внимательно вчитываясь в содержимое смартфона. — А кто-нибудь объяснит мне, что такое омегаверс? — с набитым ртом уточняет Джисон, поднимая руку. — А то я чего-то вообще не вкуриваю происходящее. — Загугли. Ты, кстати, альфа, но у тебя сладкий запах пудинга и еловой смолы. — У тебя какое-то расстройство нюхательного аппарата, я клянусь. Как здоровому человеку может взбрести в голову совместить эти ароматы, да еще найти их, ну…нормальными? — Ты просто скучный, нудный омега с запахом лаванды, Сынмин. — ухмыляется Хенджин победно. Видимо, он забывает золотое правило шуток — те, над кем шутят должны их понимать. — Ладно? — Чанни-хен тоже омега! Пахнет резиной и мармеладом. — Какого хрена просто… — И-и-и Минхо-хен! — точно актер (погорелого театра), Хенджин вытягивает руку и указывает на вольготно раскинувшегося старшего. Если бы позой можно было скандировать «ну давай, попробуй», то Минхо с этим бы успешно справился. — Омега с запахом яблочного штруделя. — Ну, хоть кого-то он пощадил. — хмыкает Чонин и возвращает внимание к завтраку. — А к какому гендеру ты себя относишь, стесняюсь спросить? — прищур у Чанбина весьма недобрый — видимо клубничная вонь, которую он не переносит, изрядно портит новую регалию. — Я — омега. — горделиво сообщает Хенджин. — Пахну акварельными красками. А Феликс альфа, пахнет орехом макадамия. — Почему? — улыбается юноша, надеясь на романтичный ответ. Ха-ха-ха. — Орех макадамия — крупнейшая ореховая единица экспорта Австралии. — с мгновенно посерьезневшим таблом выдает Хенджин. — Уважим же экономику Австралии и этот вкуснейший орех! — поклонившись, лучший друг возвращается на свое место рядом с Феликсом и с совершенно невозмутимым видом возобновляет прием пищи. Юноша слышит, как дедушка, с виду чуть старше пятидесяти, встает из-за стола и на родном английском, с таким четким австралийским акцентом выдает: — Черт возьми, я же не долблю крэк! Откуда тогда доносится этот бред…

***

В общем-то, стоит отметить, что Хенджин задает тон дню — с самого подъема и до момента, когда задница Феликса касается мягкой кроватки происходят смешные, просто абсурдные странности. Начиная с того, что лыжа Хенджина (слава Богу, почти у самого выхода спуска) отцепляется от ботинка и чуть не бухается какому-то мужчине на голову, Чана перед спуском с ног сбивает ребенок, а Феликс, упав посреди дороги, не может встать на борд минут десять, заканчивая раскрасневшимся, орущим Сынмином — он в итоге нащупал границу терпения Чанбина, из-за чего тот напихал ему снега за шиворот и в штаны. — Почему не смеешься? — хихикает он на ужине, щипая хмурого Сынмина за бока. — Давай маслица со сковородки тебе за шиворот налью, что скажешь? — язвит друг в ответ и отталкивает вездесущие руки Чанбина. Того это нисколько не расстраивает — впервые издевается он, а не над ним, так что триумф парень проживает так полно, как может. — Вы можете подвинуться? — хмурится Чонин. — Фотография ужина не получается. — Чем мы мешаем? — с набитым ртом бубнит Джисон и указывает на палочками на разнообразие еды. Если бы весь день Феликс не мучался от самых разнообразных неприличных мыслей, вызванных вчерашним эм…в общем-то, тем, что произошло вчера между ним и Хенджином и его же утренним спичем об омегах, альфах и прочем-прочем, он бы уже умер от желания утащить хотя бы кусочек из того, что лежит на столе. — Ты нефотогеничный, Джисон. — хмурится Чонин, с недовольством рассматривая получившиеся фотографии. — Это с чего бы?! — С набитым ртом, в грязной толстовке и щетиной ты не очень хорошо дополняешь фотографию шикарного ужина, знаешь. — У меня тоже все в японском стиле. Феншуй! — Феншуй — это древняя китайская даосская практика. — хмурится Чонин. — Позорно такое не знать. — Джисон просто кореабу. — многозначительно кивает Минхо. — А это здесь вообще при чем… Синхронное улюлюкание не перебивает шумные мысли Феликса. До самого окончания ужина, который завершается доброй половиной очищенных креветок на полу — у Чана трагедия, а невозмутимый Чонин невозмутимо красный, — и изрядно поддавшими Хенджином и Сынмином, юноша не может прекратить думать. И пялиться, но это уже куда реже, а то подобное не то, что на грани приличия — движение молекул, и Феликс с этой самой грани упадет. — Ты сегодня такой задумчивый. — Хенджин наваливается со спины, едва юноша переодевается после душа. Они бухаются на расправленную кровать спутанной мягкой карамелью, какую заворачивают для рождественских палочек-леденцов. Феликс неприятно врезается носом в постель и недовольно переворачивается. Поправляет очки, которые лучший друг чуть не поломал, но не может бурчать — Хенджин настоящая улыбашка, от него немного пахнет алкоголем и сильно жарко. — О чем думаешь? — Да обо всем подряд. — уклончиво сообщает Феликс, отводя взгляд. Хенджин цокает и упирается носом в нос юноши. — Врунишка. Это из-за того, что мы не поговорили? — Нет. — честно отвечает Феликс. Удивительно, но его доверие Хенджину столь безоговорочно, что он даже не сомневается в том, что с горнолыжного курорта они уедут исключительно в статусе пары. — Мне кажется, достаточно сказать «давай встречаться»? — Это была моя фраза! — возмущается Хенджин и бьет ладошкой по груди Феликса. — Станешь моей феечкой? — Разве что пивной. В маечке с пятнышками, щетиной… — Феликс! — Прости. — хихикает юноша. — С удовольствием, Хенджин-и. Буду воровать у тебя зубы изо рта ночью. — Будет легче минет делать. — жмет плечами Хенджин, синхронно заходясь с Феликсом диким хохотом. До чего глупая шутка, но как же, блин, смешно! Друг переваливается, падает рядышком, скрещивает ноги и руки, практически заползая на Феликса обратно, как колеса машины на бордюр. — Записывайтесь на коучинг «во всем есть плюсы». Но ты ведь все равно не отвертишься от моего вопроса, кстати! О чем ты думал? Говори прямо, не стесняйся! В целом, он ничего не потеряет, да? — Я думал о том, каково будет делать тебе минет. — честно произносит Феликс и уже без раздумий опускает взгляд на ширинку Хенджиа. — Не знаю почему, эта мысль не давала мне покоя. — Так попробуй. — уже не таким обыденным тоном предлагает лучший друг. — А если не получится? — Я налью нам водички, мы почистим зубы и ляжем спать. — Обещаешь не откинуться в алкогольную кому в процессе? — Я не настолько пьян. — фыркает Хенджин, с пожирающей зрачок жадностью наблюдая, как Феликс переползает ближе к его паху. — Только если в оргазменную кому. — Помолчи. — прыскает юноша и оставляет долгий, сухой поцелуй на косой мыщце. Хенджин затихает, но не отлипает взглядом, хотя приходится держать голову на весу.-- Блин…обещай, что если это будет позорно, ты меня не бросишь? — Обещаю, что не брошу. — фыркает Хенджин. — В рот брать тяжелее, чем мешки ворочать… — Да ты охуел! — ржет Феликс, стукая трясущегося от хохота юношу. — Весь настрой мне сбиваешь. — Прости, оставлю вас наедине. — Хенджин! — по-настоящему ругается Феликс и несильно, но ощутимо прикусывает жилистое бедро. Друг быстро затихает — как-то неловко ухает и опускает руки к своему животу. Настрой в комнате меняется будто по щелчку, Феликс касается щекой чужой промежности, чувствует себя лучше, когда ощущает под ней начинающую твердеть плоть. — Я… — Хенджин неловко мнется, покрывается алыми пятнами, как при аллергии. — Я же приятно пахну, да? Феликс ничего не отвечает — махом стягивает штаны и утыкается носом. Пахнет кожей и немного потом — они знатно набесились, пока вместе ужинали, а Хенджин повторно после склона в ванну не ходил. Да и плевать. — Ты прекрасно пахнешь. Хенджин неловко кивает, закусывает губу и глазищами будто в кожу впивается. Феликс предпочитает не отвечать его взгляду слишком долго, есть риск захлебнуться в любви и совсем забыть о похоти. Из-под уже сбитой резинки трусов торчит налитая головка. Феликс практически облизывается, но вовремя останавливается — наверное, будет странно выглядеть. Когда он стягивает трусы до косточек, Хенджин громко выдыхает. А Феликс, к сожалению, открывает рот не по назначению. — У тебя яйца волосатые. — А у кого не? — У меня. — хмыкает Феликс и на пробу целует головку. Правая нога Хенджина под плечом дергается — юноша думает секунду и перекидывает обе себе на плечи, предварительно стянув до конца трусы. Тяжесть натренированных, пышущих жаром ног давит на спину. Феликс не отказывает себе в удовольствии прижаться щекой к коленке, прикусить ее. — Гонишь. — Не-а. Я на лазер ходил. А сколько заливал мне, что попа у него бритая… — Иди ты. И что, ты везде без волос? — Угу. Феликс не видит, но взгляд, которым Хенджин его одаривает, может замарать десять человек грехом похоти. Ну, все равно вскоре узнает. — Тебе не нравится, что я не бреюсь? — Не, мне похуй. — нарочито небрежно отвечает Феликс, пряча за глупой, нелепой болтовней страх сделать что-то не так. Он расцеловывает подвздошные косточки и как-будто намеренно игнорирует слона в комнате. Ну, вернее у носа. Хенджин — не зря лучший друг, новообретенный парень, — считывает скрытое за болтовней беспокойство. Ласково прихватывает ладонями голову с обеих сторон, массирует уши, ямочки за ними. Феликс немного стесняется поднять взгляд, но благодарно улыбается и на пробу обхватывает головку губами. Хенджин тут же отвечает благодарным стоном — чуть вверх дергается, но вовремя сам себя останавливает. В комнате в момент становится ужасно жарко, хоть кожу с себя снимай, а сам Феликс начинает ощущать явственное неудобство от лежания на собственном вставшем члене. Еще и очки на переносицу давят…но, судя по взгляду друга, лучше бы их не снимать. Феликс старается освободить голову, поэтому берет чуть глубже, максимум на сантиметр, и старается изо всех сил языком — обводит головку, уздечку и кожицу. С уголков губ с непривычки течет, капает на чужой лобок, а Хенджин дышит еще чаще, выдыхая не воздух, но стоны. — Черт… — ругается лучший друг. Феликс, единоразово кинувший взгляд вверх, замечает сплошь алые щеки и скачущий, точно мячик от пинг-понга, кадык. Если бы взгляд Хенджина мог юношу съесть — и косточки бы не осталось. Это распаляет. Феликс, чувствуя приятное тепло и радость от осознания, что его действия приносят удовольствие, слишком верит в себя и резко двигается вниз. Заканчивается все предсказуемо — он, кашель и едва сдержанный рвотный позыв. — Даже если бы тебя вырвало мне на член, я бы тебя обожал. — Вот это уже омерзительно. — Неправда! Это рефлекс, ничего не поделаешь. Феликс ничего не отвечает, только фыркает и закатывает глаза. На этот раз не выпендривается — берет настолько глубоко, насколько может и помогает себе рукой. На сухую неудобно, поэтому приходится оторваться и нарыть смазку, закинутую в сумку со словами «вряд ли, но ладно». Как приятно ошибаться. По влажной коже рука хорошо скользит, на кончике языка ощущается химический привкус смазки, попавший случайно с руки. Хенджин стонет, как заводная игрушка — ни капли не стесняющийся своих громких, звонких стонов, он все еще придерживает Феликса за голову и совсем слегка двигает бедрами, сдерживается изо всех сил. Сильные ляжки сжимают голову юноше и у того совсем слетают тормоза. Вид громко, почти пошло стонущего Хенджина дает четкие ассоциации — когда Феликс его будет брать, лицом к лицу или со спины, он будет стонать так же, а может, еще шумнее. От одной картинки в голове кровь закипает, желание доставлять удовольствие еще старательнее смешивается с ней, бежит по венам. Феликс опускает одну руку себе в штаны, плюет на отсутствие смазки, просто стремится как можно скорее кончить. Заводит головку за щеку, с раздражением отмечает вновь сползшие на переносицу очки и смотри вверх. По лицу Хенджина текут крупные капли пота. Язык застревает в уголке между губами, а взгляд… — Я знаю, что сегодня нельзя, но если бы это было возможно, я бы сначала трахнул тебя, а потом себя тобой. — юноша в ответ лишь громко пышет носом и с громким чпоком отрывается от члена. — Ты близко? — Да. — Разрешаю кончить себе на лицо. — хмыкает он, ускоря движения обеими руками. Он не амбидекстр; выходит сбито, даже нелепо местами, но судя по звукам, Хенджина все устраивает. Не проходит и минуты, как лицо заливает горячая жидкость — Феликс в очках, но зачем-то все равно жмурится, а затем кончает сам. Когда вновь открывает глаза, первое, что видит — разводы на стеклах. И столь же голодный взгляд Хенджина. — Ты можешь на меня не смотреть? — немного капризно выдает он и запрокидывает голову. Чужие ноги перестают душить, и Феликс, признаться, чувствует себя неуютно без них. — Почему? — Ты такой милый в очках, особенно, когда глядишь сверху-вниз, но когда у тебя все лицо в сперме… Ликс, ты бы себя видел. — Сочту за комплимент. — Я хочу сделать тебя беременным. — Хэй, я же альфа! — Хорошо, значит я хочу от тебя детей. — Договорились. — фыркает Феликс и, подтянувшись к лицу возлюбленного на руках, крепко целует в губы. Заляпанные шорты, о которые вытерли руку в сперме, все же отправятся в мусорку — тут никакая прачечная не спасет. — Я хочу спросить еще раз. по-нормальному. Будешь со мной встречаться, самый красивый парень на свете? — шепчет Хенджин, вновь обхватывая лицо юноши руками. Как быстро взгляд лучшего друга становится из порочного солнечным? Феликса почти слепит чужим ощутимым счастьем. Самый нежный на планете земля. — И снова воруешь мои реплики. — Слегка. — Скажу это бесконечное количество раз — конечно буду. — Познакомишься с моими родителями? — Хенджин! — хихикает Феликс. — Они и так меня знают. А им нормально, что мы… — Да. А твоим? — Папа погундит, но смирится. — Это можно пережить. — Точно. Честное слово, Феликс мог бы вечно рассматривать лицо Хенджина — шикарный нос с горбинкой, маленькие родинки, даже поры и мелкий прыщ у брови. Но… — Знаешь, мне бы умыться… Что идет Хенджину еще больше — широкая улыбка, неконтролируемый смех и «ой», из-за того, что он, размахивая руками, стукается локтем о тумбочку. — Пойдем тогда в душ.

***

В их предпоследнее утро атмосфера за завтраком такая…ну, из разряда, что бы выкинуть. Сынмин как-то хитро пялится в сторону Чанбина, и Феликс знает — без криков не обойдется. — Какие-то вы все таинственные сегодня. — озвучивает общую мысль Чонин, поднося чай к лицу. Рот оказывается немного дальше пиалы, поэтому на всю горловину свитера разливается пятно. — Да блин… — Просто ждем, кто первый начнет. — хихикает Джисон, указывая пальцем в сторону Феликса и Хенджина. — Эти двое самые подозрительные! Уже два дня как! — А мы-то че? — Начну первым. — прерывает начинающуюся какофонию Сынмин и гаденько улыбается, поворачиваясь к Чанбину. — Ты в русскую рулетку когда-нибудь играл? — Нет. — хмурится друг и откладывает палочки в сторону. — А что? — У тебя всего две баночки геля для душа…знаешь, есть такая краска для загара, которая проявляется только через время на коже. Как думаешь, тебе повезло или нет? В этот раз из зала их все же выгоняют. На Чанбине такой позор мало сказывается — он продолжает упражняться в словесных пируэтах, обещает превратить Сынмина в снеговика и пририсовать его любимому брелоку с собачкой уродливые усища. — В следующий раз надо лететь туда, где можно громко орать, но никто не заметит… — задумчиво рассуждает Хенджин, глядя на заснеженные, поблескивающие в утреннем солнце пики гор. — В Китай? — Да, можно и туда. — соглашается с умным видом и кивает. — За своих сойдем. — Балбес! — фыркает Феликс. — Это расизм. — Думаешь? — Уверен. — Придется меня отменить. — Парочка года. — фыркает незаметно приблизившийся Минхо. Феликс подскакивает от неожиданности и смущения — и как только этот вездесущий человек узнал? — Откуда ты… — Просто посмотри на них. — он указывает в сторону катающихся по снегу Сынмина и Чанбина. — Это можно считать прилюдией? — А слона-то ты и не заметил. — весело фыркает Чонин и подмигивает Феликсу. Вот, кто по-настоящему вездесущ. Солнце — такое по-особенному яркое сегодня, — ласково целует лица самых близких Феликсу друзей, возлюбленного, окна отеля и склоны гор. Взаимные чувства греют тело лучше пуховика, а в голове ни одного сомнения. Вот оно, настоящее счастье! Не хватает только снега в штанах.