КАРНАВАЛ

ПЛЕЙЛИСТ: Молчат дома — Судно (Борис Рыжий) Кино — Спокойная ночь АукцЫон — Дорога Земфира — Искала Noize MC — Моя оборона Дельфин — 17 лет Сплин — Выхода нет Монеточка — Каждый раз Психея — Где Монеточка — Ночной ларёк Noize MC — Океан Земфира — Прости Сметана band — Девочка с каре Кино — Звезда по имени Солнце IOWA — Бьёт бит (акустика) Мумий Тролль — Владивосток 2000 КиШ — Кукла колдуна Алиса — Моя звезда Скриптонит — Положение Jane Air — Хочешь, я умру Пикник — Настоящие дни Дельфин — 2003 Гражданская оборона — Всё идёт по плану Сплин — Романс Земфира — Жить в твоей голове Полина Гагарина — Кукушка

Глава 1. Точка сборки

1.1. Утро перед адом

Моё имя — Нифонтов Лейден. Мне семнадцать, и моя жизнь — это ошибка, которую я каждый день переписываю заново, но всё равно получается одно и то же. Я открываю глаза за час до будильника. В комнате Ани ещё темно, только узкая полоса света из-под двери рассекает пол. Я лежу на разложенном диване, который Аня называет «гостевая койка», и смотрю в потолок. На потолке — трещина, похожая на молнию. Я разглядывал её каждую ночь последние семь дней, и за это время она не изменилась ни на миллиметр. В отличие от меня. Сегодня первое сентября. Завтра — ад. Я поворачиваю голову к окну. Шторы не задёрнуты, и я вижу кусок питерского неба — серого, плотного, как бетон. В этом городе небо всегда давит. Оно нависает над крышами, над проводами, над людьми, и кажется, что, если протянуть руку, можно коснуться этой свинцовой тяжести. Я закрываю глаза, пытаясь вернуть сон, но вместо сна приходят мысли. Они всегда приходят по утрам, как непрошеные гости. Мысли об отце, который сейчас, наверное, пьёт на кухне или спит, уронив голову на стол. Мысли о матери, которая не спит уже два года, потому что её нет. Мысли о школе, о Лене, о Ване, о том, как я снова буду смотреть в пол, когда они будут говорить гадости, и как мои кулаки будут сжиматься в карманах, и как я ничего не смогу сделать. Но сегодня я решил: всё будет иначе. Я сажусь на диване, спускаю ноги на пол. Пол холодный, паркетный, скрипучий. В квартире Ани всегда прохладно, даже когда на улице плюс двадцать. Она говорит, что любит свежий воздух, но я знаю: она просто не умеет чувствовать тепло. Как и я. Я встаю, иду в ванную. По пути заглядываю в комнату Ани — дверь приоткрыта, и я вижу её спящую фигуру. Она лежит на боку, поджав колени к груди, одеяло сбилось в комок. Рыжие волосы разметались по подушке, лицо спокойное, почти детское. Во сне она не похожа на человека, который два года назад убил своего одноклассника. Во сне она просто девушка, которой страшно одной. Я тихо закрываю дверь и иду в ванную. Зеркало в ванной — старое, в потёках. Я смотрю на себя и вижу то, что видят другие: блондинистые кудрявые волосы, которые я сегодня обязательно уложу, чуть смуглую кожу, веснушки на щеках, тёмную родинку справа — ту, что от матери. И шрам. Шрам на правой щеке, который отец оставил мне в подарок на четырнадцатилетние. Тогда он был пьян, как всегда, но в тот раз ему показалось, что я слишком громко дышу. Он взял нож для хлеба, подошёл ко мне, спросил: «Ты что, дышать мне мешаешь?» — и полоснул по щеке. Неглубоко, но кровь была, и шрам остался. Я помню, как стоял и смотрел на кровь, капающую на пол, и не плакал. Не потому, что не было больно. Потому что я решил, что больше никогда не буду плакать из-за него. Глаза у меня тёмно-карие, почти чёрные. Аня говорит, что в них нет света. Я говорю, что свет — это для тех, у кого есть будущее. Я умываюсь, чищу зубы, возвращаюсь в свою комнату, чтобы одеться. Чёрный костюм висит на спинке стула, белая рубашка отглажена — я погладил её вчера вечером, хотя обычно не заморачиваюсь. Сегодня особенный день. Я одеваюсь медленно, как перед важным экзаменом. Рубашка, брюки, пиджак. Галстук я умею завязывать с тринадцати лет — меня научила мама, когда ещё умела чему-то учить. Тогда она была трезвой, весёлой, и мы вместе смотрели YouTube, разучивая «виндзорский узел». Через год её не стало. Я завязываю галстук, поправляю, смотрю в зеркало. Вроде красивый мальчик. Если не знать, что внутри. — Лей, ты там уснул? — голос Ани просачивается сквозь дверь, мягкий, сонный. — Нет. — Выходи, чайник вскипел. Я выхожу в коридор. Аня стоит в дверях кухни, прислонившись плечом к косяку. На ней чёрная рубашка, заправленная в узкие джинсы, кудрявый хвост низко завязан, лицо без макияжа, только лёгкая пудра. Серые глаза смотрят на меня оценивающе, но в них нет насмешки. — Красавец, — говорит она, и в её голосе нет привычной иронии. — Жаль, что мы идём не на премию «Оскар», а в эту помойку. — Ты хотела пойти. — Я хотела, чтобы ты пошёл. Чтобы ты показал им всем. Я киваю. Мы не договариваемся об этом вслух, но я знаю: сегодня я не буду молчать. Сегодня я не буду отводить глаза. Аня отходит от косяка, и я замечаю, что она на каблуках. Невысоких, но всё же. Обычно она ходит в кедах или ботинках на плоской подошве. Я поднимаю бровь. — Что? — она замечает мой взгляд. — Первое сентября. Тоже хочу быть красивой. — Ты и так красивая. Она улыбается, но быстро отворачивается, чтобы я не заметил, как она смутилась. — Иди есть, а то блины остынут. На кухне на столе уже стоят две тарелки с блинами, кофе, шоколад. Я сажусь, делаю глоток — кофе горький, чёрный, без сахара. Аня помнит. Она вообще многое помнит: что я не ем сладкое по утрам, что люблю блины с творогом, что терпеть не могу, когда в кофе добавляют молоко. — Ты вчера не спал, — замечает она, садясь напротив. — Спал. Но сны дурацкие. Она не спрашивает какие. Я благодарен ей за это. Вчерашняя ночь была длинной: после того как она рассказала мне про убийство, я лежал в комнате для гостей и смотрел в потолок. Мысль о том, что моя единственная подруга — убийца, не отвращала меня. Пугало другое: я не чувствовал ничего, кроме странного, почти восхитительного спокойствия. Как будто она сделала то, на что я никогда не решусь. Я ем блин, жую медленно, без аппетита. Аня смотрит на меня, подперев подбородок рукой. — Лей, — говорит она, — ты сегодня решил стать открытым? — Да. — Тогда не сдерживайся. Пусть видят. — А если Арсений Андреевич... — Что Арсений Андреевич? — она улыбается краешком губ. — Он тебя поддерживает. Ты сам говорил. Я молчу. Мысль об Арсении Андреевиче обжигает горло. Я не должен думать о нём так. Он учитель. Он на шесть лет старше. Он — единственный человек, который смотрел на меня не как на мусор, а как на человека. Но это ничего не меняет. — Доедай, — говорит Аня, вставая. — Скоро выходить. Я послушно доедаю второй блин, запиваю кофе. Аня уже ушла в свою комнату, и я слышу, как она что-то напевает — ту же песню, что вчера на кухне, про пачку сигарет в кармане. Я не знаю, кто автор, но слова въелись в память. Я мою за собой кружку, ставлю на сушилку. На подоконнике стоит горшок с каким-то растением — Аня называет его «мой зелёный друг», но я не помню названия. Растение чахлое, с жёлтыми листьями, но Аня его поливает каждый день, говорит, что оно просто переживает трудный период. — Как мы, — добавляет она обычно. Я жду у выхода, надевая плащ. Плащ тоже новый, бежевый, купленный на те же сбережения, что и костюм. Я вообще редко трачу деньги на себя: зарплата официанта в кафе «Уют» — десять тысяч каждые две недели, часть уходит на продукты, часть на сигареты, остальное я откладываю. На что — не знаю. Может, на побег. Может, на что-то другое. Аня выходит через минуту. На ней всё тот же чёрный верх, но теперь она надела длинное пальто, которое делает её похожей на героиню старых фильмов. — Пошли, — говорит она, и мы выходим в подъезд. Лифт не работает — как обычно. Спускаемся пешком. На каждом этаже — запахи: на пятом жарят котлеты, на четвёртом пахнет кислыми щами, на третьем — дешёвым табаком. Аня идёт впереди, её каблуки цокают по ступеням, и этот звук кажется мне единственным правильным в этом доме. На улице — Питер. Серый, мокрый, прекрасный в своей унылости. Небо нависает так низко, что, кажется, можно достать рукой. Воздух пахнет рекой и мокрым асфальтом. — Покурим? — предлагает Аня. — Давай. Мы останавливаемся у подъезда. Я достаю пачку Marlboro, протягиваю Ане. Она берёт одну, я — другую. Прикуриваю от зажигалки, которую ношу с собой, — дешёвая, китайская, с изображением Эйфелевой башни. Подарок матери, который она сделала мне на тринадцатилетие. Тогда она ещё помнила о моих днях рождения. Я затягиваюсь глубоко, до лёгких. Дым мягко обволакивает горло, разжимает спазм, который держал меня всё утро. На секунду мир становится тише, и я могу просто стоять и смотреть на серые дома, на редких прохожих, на голубей, которые клюют что-то у мусорного бака. — Лей, — Аня выпускает дым в небо, — ты боишься? — Чего? — Сегодняшнего дня. Я думаю. Боюсь ли я? Наверное, нет. Бояться — значит иметь, и есть что терять. У меня нет ничего, что я не готов потерять. — Нет, — отвечаю я. — А ты? — Я боюсь за тебя. — Она смотрит на меня. — Ты сегодня... другой. Не такой, как раньше. Я не знаю, что ты сделаешь. — Ничего плохого. — Ты врёшь. Я улыбаюсь, но улыбка выходит кривой. — Может быть. Мы докуриваем в тишине. Аня тушит окурок о стену подъезда, я забираю его и выбрасываю в урну. У нас есть негласное правило: не сорить, не привлекать внимание. Аня говорит, что внимание — это враг. Я с ней согласен. — Ну что, погнали? — спрашивает она. — Пошли. Школа от дома Ани — семь минут ходьбы. Мы идём медленно, как на похоронах. Я смотрю на знакомые улицы: вот магазин, где мы покупаем сигареты, вот аптека, где Аня однажды украла тест на беременность (оказалось, ложная тревога), вот детская площадка, где мы иногда сидим по ночам. Всё это станет воспоминаниями через год. Я уйду отсюда, поступлю в педагогический, стану учителем русского и литературы, как Арсений, и буду помогать таким же, как я. Или не стану. Мы подходим к школе №12 — трёхэтажному зданию из красного кирпича, с облупившейся краской на окнах и покосившейся табличкой. У входа уже толпятся ученики: первоклашки с бантами, старшеклассники в форме, родители с цветами. Я чувствую запах гладиолусов и астр, смешанный с запахом школьного мела и дешёвых духов. — Ненавижу этот запах, — говорит Аня. — Какой? — Цветов. Они пахнут смертью. Я смотрю на неё. Она права. Срезанные цветы — это трупы. Их дарят, чтобы они умирали на глазах. — Не думай об этом, — говорю я. — Я всегда думаю об этом. Мы проходим через ворота. Нас почти не замечают — все заняты собой. Я ищу глазами класс, чтобы встать в строй, но сначала нахожу Лену. Она стоит у крыльца в окружении подруг. Высокая, длинноволосая, в облегающем платье, которое явно не по погоде. Зелёные глаза сверкают, губы накрашены ярко-красной помадой. Она смеётся, запрокидывая голову, и её смех режет уши. — Не смотри на неё, — шепчет Аня. — Я на неё не смотрю. — Врёшь. Я перевожу взгляд. Ваня — в десяти метрах от Лены, в чёрной толстовке с капюшоном, хотя на улице плюс двадцать. Он разговаривает с каким-то парнем из параллельного класса, но краем глаза следит за Леной. Как всегда. Странная пара: она сохнет по нему, он делает вид, что не замечает. Хотя я знаю, что он замечает. И не только её. — Идём лучше к классу, — предлагаю я. — Идём. Мы проходим мимо Лены. Я чувствую её взгляд на спине, и спина начинает зудеть. Я иду ровно, не ускоряясь, не замедляясь. Аня идёт рядом, и я слышу её дыхание — спокойное, ровное. — Нифонтов, — раздаётся сзади. Я не останавливаюсь. — Нифонтов, я к тебе обращаюсь! Аня дёргает меня за рукав, но я иду дальше. И тогда Лена делает то, чего я ждал: она догоняет нас, встаёт напротив, преграждая путь. Её подружки — две курицы с одинаковыми причёсками — остаются в стороне, но смотрят с предвкушением. — Ты что, оглох? — Лена поднимает подбородок. Я смотрю на неё сверху вниз. Она ниже меня на голову, но это её не смущает. — Нет, — отвечаю спокойно. — Просто не хочу тратить на тебя время. Её глаза расширяются. Она явно не ожидала такого ответа. Подружки перестают улыбаться. Лена открывает рот, закрывает, потом усмехается. — Ого, — она скрещивает руки на груди. — Заговорил? Анечка помогла? Или новый учитель? Я слышала, ты к нему подкатываешь. Нашёл себе папика. Внутри всё закипает, но я держу лицо. Спокойно, ровно. — Лена, — говорю я тихо, — тебе не кажется, что ты уже достаточно позорилась за прошлые годы? Может, в этом году попробуешь вести себя как человек? Она смеётся. Смех звонкий, фальшивый, как у актрисы в дешёвом сериале. — Слышали? Нифонтов учит меня жизни. Тряпка, которую Ваня размазал по стене туалета. Она сказала это достаточно громко, чтобы вокруг обернулись. Я вижу, как Аня сжимает кулаки, как её лицо становится белым. Но я успеваю первым. Я делаю шаг вперёд, почти касаясь Лены грудью. Она не отступает, но я замечаю, как расширяются её зрачки, как на секунду сбивается дыхание. — Ещё раз, — говорю я, наклоняясь к самому её уху, — ты при мне упомянешь Ваню или туалет, и я расскажу всем, сколько у тебя было клиентов в прошлом году на выпускном. Я не знаю, правда ли это. Но Лена знает. Её лицо мгновенно бледнеет, зелёные глаза становятся стеклянными. Подружки перестают дышать. Лена открывает рот, чтобы что-то сказать, но я не даю ей. — А теперь, — добавляю я, отстраняясь, — иди отсюда, пока я не сказал лишнего при всех. Она разворачивается и уходит быстрым шагом, не оглядываясь. Подружки плетутся за ней, перешёптываясь, бросая на меня испуганные взгляды. Аня смотрит на меня с восхищением и чем-то ещё — может быть, страхом. — Лей, ты... — Не надо, — обрываю я. — Просто хватит. Я чувствую дрожь в руках, в ногах, во всём теле. Адреналин. Я сказал то, что думал. Впервые за два года. И это ощущение — власть над тем, кто тебя унижал, — пьянит больше любого алкоголя. — Пошли, — говорю я Ане. — Пора строем стоять. 1.2. Линейка Наш класс — 11 «Б» — строится ближе к крыльцу. Нас всего восемь человек: я, Аня, Лена, Ваня, тихая отличница Соня, её друг Миша, который вечно в телефоне, невидимка Кирилл и новенький — парень по имени Глеб, которого я вижу впервые. Глеб высокий, широкоплечий, с короткой стрижкой и спокойным взглядом. Он стоит чуть в стороне, ни с кем не общаясь, и рассматривает толпу с лёгким презрением. — Кто это? — спрашиваю я у Ани. — Перевёлся из 11 «А». Кажется, его зовут Глеб. Тихий, ни с кем не общается. — Понятно. Я отворачиваюсь, но чувствую на себе взгляд Глеба. Когда я поднимаю голову, он уже смотрит в другую сторону, но я успеваю заметить, что он улыбается. Не мне — какой-то своей мысли. Директор школы, Галина Петровна, выходит на импровизированную сцену, и начинается линейка. Она говорит банальности о знаниях, о новом учебном годе, о том, что мы — будущее страны. Я слушаю вполуха, рассматривая облака. Они медленно плывут по небу, серые, тяжёлые, похожие на старые матрасы. Будет дождь. Рядом со мной стоит Аня, и я чувствую её локоть, почти касающийся моего. Тепло. Единственное тепло в этом холодном утре. Я смотрю на лица одноклассников. Соня — маленькая, в очках, с косичками, — стоит с букетом астр и смотрит в одну точку, будто медитирует. Миша рядом с ней не отрывается от телефона — наверное, играет в какую-то стрелялку. Кирилл, высокий, худой, с длинными волосами, спрятанными под капюшон, стоит в стороне и смотрит в землю. Он всегда такой — незаметный, тихий. Я иногда забываю, что он учится с нами. Лена и Ваня — впереди. Лена держится ровно, но я вижу, как её плечи напряжены. Она не оглядывается, но я знаю, что она чувствует мой взгляд. Ваня стоит с ней рядом, но между ними расстояние — как между двумя людьми, которые вынуждены делить одну скамейку, но не хотят касаться. И тут я вижу его. Арсений Андреевич выходит из главного входа, поправляя пиджак. На нём чёрные брюки, белая рубашка, галстук — всё идеально. Волосы чуть вьются на затылке, голубые глаза щурятся от солнца, которое вдруг прорывается сквозь тучи. Он оглядывает ряды учеников, и я ловлю себя на том, что задерживаю дыхание. Он идёт не к нам. Сначала к 10 «А», потом к 10 «Б», потом к 11 «А». Моё сердце падает в пятки. Он не наш классный. Конечно, не наш. Чего я ждал? Он же учитель русского и литературы, а не классный руководитель. В прошлом году он вёл у нас русский, но классным у нас была Марья Ивановна, которая ушла на пенсию. Но потом Арсений Андреевич поворачивается и идёт прямо к нам. Я вижу, как его лицо расплывается в лёгкой улыбке, когда он подходит к нашему классу. — 11 «Б»? — спрашивает он, оглядывая нас. — Да, — отвечает Аня первой. — Значит, я ваш классный руководитель. — Он переводит взгляд на меня, и я чувствую, как мои щёки заливаются румянцем. — Приятно познакомиться. Я Арсений Андреевич, будем работать вместе. — Мы вас знаем, — говорит Лена сладким голосом, и я слышу в нём фальшь. — Вы вели у нас русский в прошлом году. — Да, но классным я у вас впервые. Поэтому прошу любить и жаловать, а если будете плохо себя вести — буду ставить двойки за поведение. — Он улыбается, и в его улыбке нет угрозы, только мягкость. — Ну что, пошли в класс? Первый урок — мой. Мы поднимаемся на второй этаж, к кабинету №25. Номер заставляет меня вздрогнуть — тот самый кабинет из сна, из которого текла кровь. Я отгоняю видение, но мурашки бегут по спине. В кабинете пахнет мелом и деревом. Парты расставлены в три ряда, на учительском столе стопка учебников. Я иду к третьей парте первого ряда, сажусь слева. Аня садится справа, рядом. Лена и Ваня занимают места прямо перед нами. Лена демонстративно отодвигает стул, будто боится испачкаться. Арсений Андреевич открывает журнал, снимает очки — я только сейчас замечаю, что он в очках, тонкая оправа, которая делает его похожим на молодого профессора, — и начинает говорить о планах на год, о ЕГЭ, о том, что нас ждёт. Я пытаюсь слушать, но не могу оторвать взгляд от его рук: длинные пальцы, аккуратный почерк, когда он что-то помечает в журнале. Аня толкает меня локтем. — Не пялься, — шепчет она. — Я не пялюсь. — Пялишься. Он заметит. Я отворачиваюсь к окну. За стеклом всё та же серая пелена облаков. Первый звонок прозвенит через полчаса. Последний первый звонок в моей жизни. ... После уроков Арсений Андреевич просит меня остаться. Аня выходит в коридор, но я знаю, что она не уйдёт далеко, будет ждать у двери. — Садись, — говорит Арсений, указывая на стул рядом со своим столом. Я сажусь, чувствуя, как деревянные ножки скрипят под моим весом. — Нифонтов, я хотел поговорить с тобой ещё вчера, но не успел. — О чём? Он смотрит на меня внимательно. Голубые глаза — я замечаю, что они не просто голубые, а с серыми прожилками, как зимнее небо, когда солнце уже село, но ещё не совсем стемнело. — О том, что ты изменился. За лето. Ты стал... ярче. Прямее. — Это плохо? — Нет. Но я видел, что произошло перед линейкой с Фроловой. Ты её напугал. — Она заслужила, — говорю я, и мой голос звучит жёстче, чем я планировал. — Возможно. Но я не хочу, чтобы этот год превратился в войну. Ты умный парень, Лейден. Я читал твои сочинения. Ты чувствуешь слово, умеешь мыслить. Не трать это на месть. — А что мне тратить? — вырывается у меня. — На учёбу? На поступление? Чтобы потом стать таким же учителем, как вы? Я замолкаю, понимая, что сказал лишнее. Но Арсений Андреевич не обижается. Он откидывается на спинку стула, складывает руки на груди. — Хочешь стать учителем? — спрашивает он спокойно. Я опускаю глаза. На столе — его ручка, чёрная, с золотым пером. Красивая. Дорогая. — Я.. не знаю. Может быть. Но не в этой школе. — Хорошо. Тогда докажи, что ты лучше них. Не кулаками и угрозами, а знаниями. Поступи. Уйди. Стань тем, кем они не станут никогда. Я поднимаю взгляд. Он смотрит на меня серьёзно, без снисхождения. И я впервые за долгое время чувствую, что меня не жалеют. Меня видят. — Я попробую, — говорю я. — Не пробуй. Делай. — Он протягивает руку, и я пожимаю её. Ладонь тёплая, сухая, рукопожатие крепкое. На секунду дольше, чем нужно. Когда я выхожу в коридор, Аня прислоняется к стене, сложив руки на груди. — Ну что? — Он предложил мне стать лучше. — И ты согласился? Я смотрю на дверь кабинета. Сквозь матовое стекло видно силуэт Арсения Андреевича — он ходит по классу, собирает бумаги, потом останавливается у окна. — Я сказал, что попробую. — Лей, ты же знаешь, что это значит. — Что? — Ты уже влюблён. — Она улыбается, но глаза серьёзные. — И это опасно. Для вас обоих. Я не отвечаю. Мы идём к выходу, и на улице я достаю сигареты. Руки дрожат. Аня забирает пачку, вытаскивает одну, прикуривает и протягивает мне. — Держи. Я затягиваюсь глубоко, до лёгких, и на секунду мир становится тише. Но мысли не уходят. — Ань, — говорю я, — а что, если я правда не могу стать лучше? Что, если во мне только это? — Что именно? — Злость. Ненависть. Желание уничтожить. Она молчит, глядя на дым, который поднимается к небу, смешивается с облаками. — Тогда, — говорит она наконец, — стань лучшим в этом. Я смотрю на неё. В её серых глазах — спокойствие, которое пугает больше, чем любая агрессия. — Ты серьёзно? — Я никогда не была серьёзнее, Лей. Ты сам выбираешь, кем быть. Я лишь говорю: кем бы ты ни стал — я буду рядом. Она тушит окурок о перила и уходит вперёд, не оглядываясь. Я остаюсь стоять, чувствуя, как внутри что-то переворачивается. Не сегодня. Не завтра. Но когда-нибудь я сделаю выбор. И тогда мир содрогнётся. Глава 2. Дом, где живёт боль 2.1. Возвращение Три дня спустя. Я живу у Ани уже почти неделю. Отец не звонил, не писал. Я сам написал ему в первый день: «Я у подруги, буду несколько дней». Он прочитал и не ответил. Мне следовало бы обрадоваться, но внутри засела глухая, тупая боль, похожая на зубную: она не острая, но нытьё не прекращается ни на минуту. Сегодня суббота. Аня спит, я просыпаюсь рано, как всегда. Лежу на диване, смотрю на трещину в потолке. Она уже не кажется мне чужой. Как и эта квартира, как запах Аниных духов, как её халат, висящий на дверце шкафа. — Лей, ты куда? — Аня стоит в дверях, завязывая пояс халата. Она выглядит сонной, волосы спутаны, на щеке след от подушки. — Домой схожу. Вещи кое-какие заберу. — Я с тобой. — Не нужно. — Лей... — Аня, — я останавливаюсь и поворачиваюсь к ней, — я справлюсь. Мне нужно побыть одному. Она долго смотрит на меня, потом кивает. Я вижу, как она хочет возразить, но сдерживается. — Звони, если что. — Обязательно. Я выхожу на улицу. Середина дня, солнце прячется за тучами, но дождя нет. В городе душно, асфальт плавится, воздух пахнет бензином и пылью. Я иду пешком, потому что денег на маршрутку жалко, да и хочется пройтись. Время потянуть. Мой дом — в спальном районе, панельная пятиэтажка с облупившейся краской. Я помню, как в детстве эта краска была жёлтой, а теперь она стала грязно-бежевой, как старая простыня. Подъезд пахнет мочой и сыростью, как всегда. Кнопка домофона не работает, дверь открыта, внутри темно, лампочка перегорела ещё в прошлом году. Лифт не работает. Я поднимаюсь пешком. На каждом этаже — знакомые запахи: на первом — капуста, на втором — кошачья моча, на третьем — наша дверь, обитая дерматином, с наклейкой «Собес» на замке. Я достаю ключи, открываю. В квартире тихо. Слишком тихо. Я прохожу в коридор, и меня встречает запах перегара и немытой посуды. На кухне — гора тарелок в раковине, на столе пустые бутылки, хлебные крошки, окурки в пепельнице. Холодильник открываю — ничего, кроме кетчупа и трёх банок пива. — Пап? — зову я, хотя знаю, что он на работе. Он теперь работает на кладбище, сторожем. Смена с восьми вечера до восьми утра. Но он мог не пойти. Он часто не ходит. Ответа нет. Я иду в свою комнату. Здесь всё по-прежнему. Аккуратно заправленная кровать — я заправил её перед уходом. Стеллаж с книгами: Достоевский, Булгаков, Набоков, несколько сборников стихов. Ноутбук на столе, закрытый, рядом — стопка тетрадей. В комнате пахнет пылью и сигаретами — моими. Я открываю шкаф, достаю сумку и начинаю собирать вещи. Джинсы, футболки, толстовки. Свитер, который связала мама — он старый, с катышками, но я его никогда не выброшу. На дне ящика натыкаюсь на фотографию. Мама. Она смеётся в объектив, запрокинув голову. Её волосы — такие же светлые, как у меня, — развеваются на ветру. Фотография сделана за год до её смерти. Ей тогда было двадцать девять. Мне — пятнадцать. Я сажусь на пол, прижимая фотографию к груди. Память выкидывает картинки, как старый кинопроектор. ... Мне лет семь. Мама ведёт меня в парк. Мы едим мороженое, она смеётся, говорит, что я похож на отца, но глаза — её. Я не понимаю, что это комплимент или обида, но мне всё равно. Я просто рад, что она рядом. Мне десять. Мама сидит на кухне, глаза пустые, руки дрожат. Я не знаю, что с ней. Она говорит, что устала. Я говорю, что люблю её. Она не отвечает. Мне тринадцать. Я прихожу из школы и нахожу её в ванной. Она сидит на полу, прислонившись к стене, рукав закатан, на предплечье — след от укола. Она смотрит на меня и улыбается. «Всё хорошо, Лейден. Всё хорошо». Мне пятнадцать. Меня вызывают из школы. Мать нашли мёртвой в её комнате. Игла в руке. Лицо спокойное, как у спящей. Я стою и смотрю на неё, и не плачу. Потому что я знал. Я знал, что это случится. Я ждал этого три года. ... Я убираю фотографию в карман. Встаю. Колени дрожат. Я выхожу в коридор и сталкиваюсь с отцом. Он стоит в дверях, грязный после смены, в рабочей форме, пропахший кладбищенской землёй и дешёвым портвейном. Глаза красные, невыспавшиеся, но в них нет агрессии. Есть только усталость. Бесконечная, всепоглощающая усталость. — Пришёл, — говорит он. Не вопрос, констатация. — Вещи забрать. — Понятно. Он проходит на кухню, открывает холодильник, достаёт пиво. Я смотрю на его спину — широкие плечи, которые когда-то казались мне надёжной крепостью, теперь ссутулились, будто несут невидимый груз. Я помню, как в детстве он поднимал меня на плечи, и я был выше всех. Теперь я выше его. — Пап, — говорю я, и он оборачивается, — ты... как ты? Он смотрит на меня удивлённо, будто я спросил что-то нелепое. — Нормально. — Ты пил? — Немного. Он садится за стол, откручивает крышку. Я сажусь напротив. Между нами — гора грязной посуды, пустые бутылки, пепел. Я смотрю на его руки — в мозолях, с чёрной каймой под ногтями. Руки рабочего. Руки сторожа на кладбище. — Пап, может, хватит? — тихо говорю я. — Посмотри на себя. На квартиру. Ты же не всегда был таким. Он поднимает на меня глаза. В них — боль, которую я не умею лечить. — А каким я был, Лейден? — голос хриплый, срывается. — Хорошим отцом? Мужем? Я не смог удержать её. Не смог уберечь тебя. Что мне осталось? — Я. Я остался. Он качает головой. Делает глоток пива. — Ты — моя копия. Посмотри на себя. Тот же взгляд. Та же злость. Я видел, как ты смотришь на людей. Ты ненавидишь их так же, как я. И это моя вина. — Ты не виноват. — Виноват. — Он ставит бутылку, смотрит в окно. — Я должен был уйти от неё раньше. Забрать тебя. Но я любил её. Любил, даже когда она выбирала наркотики вместо нас. А потом... потом я увидел её мёртвой. С иглой в руке. И что-то во мне сломалось. Я молчу. Я никогда не слышал от него столько слов. Обычно он либо молчит, либо бьёт. Но сегодня он говорит, и я слушаю, затаив дыхание. — Я работал тогда на заводе, — продолжает он. — Хорошая работа, платили нормально. Но после её смерти я перестал выходить. Не мог. Каждое утро просыпался и думал: зачем? Потом меня уволили. Потом я начал пить. Потом... — он замолкает, проводит рукой по лицу. — Потом я начал срываться на тебе. — Я знаю. — Ты знаешь, но не понимаешь. Я бил тебя не потому, что ты меня бесил. Я бил тебя, потому что видел в тебе её. Твои глаза, твои волосы, твою улыбку. И я не мог это выносить. Он делает ещё глоток. Я смотрю на него, и впервые во мне просыпается не ненависть, а что-то другое. Что-то похожее на жалость. — Ты боишься, что я стану таким же? — спрашиваю я. — Я знаю, что станешь, — он смотрит на меня в упор. — Ты уже стал. Ты не умеешь прощать, не умеешь любить. Ты умеешь только ненавидеть. Как я. Эти слова падают в пустоту внутри меня и находят отклик. — Тогда что мне делать? — спрашиваю я, и в голосе проскальзывает отчаяние. Он допивает пиво, ставит бутылку на стол, смотрит на неё долго, будто она может дать ответ. — Не знаю. Я не нашёл ответа. Он встаёт, идёт в свою комнату, закрывает дверь. Я слышу, как он включает телевизор, как садится на диван. Я остаюсь сидеть на кухне, сжимая в кармане фотографию матери. Потом я встаю, мою посуду. Всю. Тарелки, кружки, кастрюли. Вытираю стол, выбрасываю пустые бутылки, выношу мусор. Когда я возвращаюсь, дверь в комнату отца всё ещё закрыта. Я подхожу, прислушиваюсь — телевизор работает, но я не слышу голосов, только белый шум. Я ухожу, тихо закрыв за собой дверь. ... На лестничной клетке я достаю телефон, смотрю на контакт «Арсюша». Пальцы дрожат. Я набираю сообщение: «Можно с вами поговорить? Не по учёбе». Отправляю. Ответ приходит через минуту: «Конечно. Приходи завтра после уроков в кабинет. Буду до шести». Я смотрю на экран, и внутри становится чуть теплее. Не от надежды — от того, что есть человек, которому я небезразличен. Возвращаюсь к Ане. Она встречает меня в прихожей, внимательно осматривает. — Живой? — Живой. — Отец? — Пил. Говорил. — О чём? — О том, что я стану таким же, как он. Аня молчит, потом берёт меня за руку и ведёт на кухню. — Садись. Я сделаю чай. — Ань, — останавливаю я её, — он прав. Я чувствую это. Внутри — пустота. Или ненависть. Другого нет. Она ставит чайник, поворачивается ко мне. — Тогда заполни эту пустоту. Чем-то, что не даст тебе умереть. — Чем? — Мной. — Она говорит это так просто, будто речь идёт о погоде. — Я здесь. Я с тобой. Этого достаточно? Я смотрю на неё. Серые глаза, рыжие кудри, лёгкая улыбка. Она — единственная, кто меня не боится. Единственная, кто знает всё и не отворачивается. — Да, — говорю я. — Этого достаточно. Чайник закипает. Аня заваривает чай — мятный, мой любимый. Мы садимся на диван. За окном темнеет, начинает накрапывать дождь. — Лей, — говорит она, — ты хочешь рассказать, что у вас с Арсением? — Ничего. Я просто... не могу перестать думать о нём. — Это нормально. Ты влюблён. — Это ненормально. Он учитель. И он... — Что? — Он видит во мне хорошее. А я знаю, что во мне этого нет. Аня отставляет кружку, поворачивается ко мне. — Послушай меня, Лейден. Ты не плохой. Ты сломанный. Это разные вещи. Плохой человек не спрашивает, как у отца дела. Плохой человек не переживает, что он может сделать больно. Ты — не плохой. — А ты? Она замолкает. На секунду в её глазах мелькает что-то тёмное, но она быстро берёт себя в руки. — Я — убийца, — говорит она спокойно. — Это не делает меня плохой. Это делает меня свободной. Я смотрю на неё, и впервые понимаю, что она говорит правду. Она убила, и это не разрушило её, а освободило. Я завидую ей. — Научи меня, — вырывается у меня. — Чему? — Свободе. Она улыбается, и в этой улыбке — всё: согласие, понимание, приговор. — Обязательно. Дождь за окном усиливается. Мы сидим на диване, и я чувствую, как её рука ложится на мою, пальцы переплетаются. — Ты готов? — спрашивает она. — К чему? — К тому, чтобы перестать быть жертвой. Я сжимаю её ладонь. — Да. 2.2. Аня В ту ночь мы не спим. Аня рассказывает мне свою историю. Мы сидим на балконе, укрывшись одним пледом. Дождь стучит по крыше, ветер задувает в щели, но нам не холодно. Мы курим одну сигарету на двоих, передавая её из рук в руки. — Я перевелась в вашу школу два года назад, — начинает она. — Из 11-й, на другом конце города. Ты знаешь, почему. — Нет. Ты не рассказывала. — Потому что там меня знали. Знали, что я работаю в клубе. И однажды это узнал он. Она делает затяжку, выпускает дым в дождь. — Саша. Саша Шевцов. Красивый, высокий, с тёмными глазами. Все девочки в школе были в него влюблены. И я тоже. Глупая, наивная. Думала, если он узнает, кто я на самом деле, ему будет всё равно. Но ему не было всё равно. Она смотрит в темноту, и я вижу, как её лицо каменеет. — Он пришёл в клуб. Увидел меня на сцене. А на следующий день подошёл в школе. Сказал: «Я знаю, чем ты зарабатываешь. Ты шлюха». И я.. я не смогла ничего ответить. Потому что он был прав. — Неправ, — говорю я. — Прав. Я продаю своё тело. Я танцую для мужчин, которые смотрят на меня как на кусок мяса. Это не делает меня героиней. — Это делает тебя выжившей. Она поворачивается ко мне, и в её глазах — удивление. — Ты первый, кто так говорит. — Потому что я знаю, что такое выживать. Она молчит, потом продолжает: — Через неделю он изнасиловал меня. После школы, в семь вечера. Я шла в магазин, а он ждал у подъезда. Затащил в подвал. Я кричала, но никто не услышал. Её голос ровный, спокойный, будто она рассказывает не о себе. — После этого он избил меня. Сказал: «Если расскажешь кому-нибудь, я скажу всем, что ты сама напросилась. Шлюха». И ушёл. — Аня... — Не надо. — Она поднимает руку, останавливая меня. — Я не хочу жалости. Я хочу, чтобы ты понял. — Понял что? — Что потом. Через месяц. Я ждала, следила за ним. Узнала его расписание, его привычки. И в один день, когда он шёл домой, я написала ему: «Встретимся у моего дома, я хочу кое-что показать». И он пришёл. Она улыбается. Улыбка жёсткая, холодная. — Я отвела его в подвал. Тот самый. Сказала, что хочу извиниться. Он поверил. Он всегда верил, что может мной командовать. А когда мы спустились, я достала нож. — Какой нож? — Кухонный. Мамин. Она даже не заметила, что он пропал. Я ударила его в спину. Сразу, сильно. Он упал, но ещё дышал. Говорил, что я сдохну, что он меня найдёт даже с того света. А потом я ударила ещё раз. И ещё. Пока он не перестал двигаться. Я смотрю на её руки. Тонкие, с аккуратными ногтями. Руки, которые держали нож. — Я вскрыла ему грудь, — продолжает она. — Не знаю, зачем. Может, хотела посмотреть, какое оно — сердце. Оно было тёплым. Мягким. Оно ещё билось, когда я взяла его в руки, биться перестало. Она замолкает. Дождь усиливается, ветер бьёт по балкону. — Я переоделась, выбросила одежду и ножи в мусорку в соседнем дворе. Никто меня не видел. А полиция... полиция забросила дело через месяц. Сказали, что он, наверное, связался с плохими людьми. И всё. — Аня... — Я не знаю, что сказать. В голове — пустота. — Ты боишься меня? — спрашивает она. — Нет. — Должен. — Не боюсь. Потому что я понимаю. Она смотрит на меня долго, пристально. — Ты правда понимаешь? — Да. Ты сделала то, что должна была сделать. Он тебя уничтожил, и ты уничтожила его. Это справедливость. — Это не справедливость. Это месть. — А есть разница? Она улыбается. Впервые за этот вечер — по-настоящему. — Нет. Разницы нет. Мы сидим на балконе до самого утра. Когда первые лучи солнца пробиваются сквозь тучи, я замечаю, что Аня уснула, прислонившись к моему плечу. Я не двигаюсь, боюсь разбудить. Смотрю на её спокойное лицо, на веснушки, на рыжие ресницы, и думаю: она сделала это. Она убила человека и не сошла с ума. Она стала свободной. Я хочу так же. Глава 3. Уроки Арсения 3.1. Разговор Арсений Андреевич ждёт меня в кабинете после уроков. Я захожу, закрываю дверь. В классе пахнет кофе и книгами. На столе — раскрытая тетрадь, стопка сочинений. Я замечаю свою тетрадь на самом верху. — Присаживайся, — он кивает на стул у окна. Я сажусь, чувствуя, как дерево скрипит подо мной. — Извините, что отвлекаю. — Ты не отвлекаешь. — Он садится напротив, кладёт руки на стол. — Что случилось? Я смотрю в окно. За стеклом — всё тот же серый Питер, мокрые крыши, бесконечные провода. Где-то вдалеке летит самолёт, оставляя белый след на сером небе. — Я вчера был у отца. Мы говорили. Он сказал, что я стану таким же, как он. Что я умею только ненавидеть. — А ты как думаешь? — Я думаю, что он прав. Арсений Андреевич молчит, потом достаёт из стола блокнот и ручку. — Расскажи мне, что ты ненавидишь. — Всё. Людей. Их глупость, жестокость, равнодушие. Я ненавижу школу, где меня унижают. Ненавижу отца за то, что он меня бросил, хотя он здесь. Ненавижу мать, что она умерла. Ненавижу себя за то, что ничего не могу изменить. — А что ты любишь? Вопрос застаёт врасплох. — Я.… не знаю. — Попробуй вспомнить. Книги? Музыку? — Да. Книги. Музыку. Тишину. — Я замолкаю, потом добавляю: — Вас. Он не отводит взгляд, не краснеет, не делает вид, что не слышал. Просто кивает. — Почему меня? — Вы видите во мне то, чего нет. Доброту. Талант. Будущее. Я хочу вам верить, но не могу. — Лейден, — его голос мягкий, но твёрдый, — я вижу в тебе то, что есть. Ты умный, чуткий, ты чувствуешь несправедливость острее других. Это не слабость. Это сила, которую ты пока не умеешь направлять. — А если я направлю её не туда? — Куда? — На уничтожение. Он замирает. На секунду в его глазах мелькает тревога, но он быстро берёт себя в руки. — Ты говоришь о чём-то конкретном? — Нет. Просто мысли. — Тогда давай договоримся: если эти мысли станут конкретными, ты придёшь ко мне. Не к Ане. Ко мне. — Почему не к Ане? — Потому что Аня — не взрослый. Она твоя подруга, но она не сможет остановить тебя, если понадобится. А я смогу. Я смотрю на него. В его голубых глазах — уверенность, которая одновременно успокаивает и раздражает. — Вы думаете, вы сможете меня остановить? — Я надеюсь на это. Мы сидим молча. Я смотрю на его руки, на аккуратно сложенные пальцы, на обручальное кольцо — тонкое, серебряное. — Вы женаты? — спрашиваю я. Он удивлённо поднимает бровь. — Нет. Это память о матери. Она носила это кольцо. После её смерти я взял его себе. — Простите. — Ничего. Она умерла, когда я был на первом курсе. Рак. Я тоже ненавидел мир тогда. Думал, что он несправедлив. Но потом понял: несправедливость — это не повод для ненависти. Это повод для действий. — Каких? — Стать врачом. Учителем. Кем угодно, кто может сделать мир чуть лучше. — И вы стали учителем. — Я стал учителем, чтобы помочь таким, как я. Как ты. Он встаёт, подходит к окну. Я смотрю на его профиль: высокий лоб, прямой нос, волевой подбородок. Он красив. Красив той спокойной, уверенной красотой, которая не кричит о себе, но заставляет замирать. — Арсений Андреевич, — говорю я, и он поворачивается, — можно я буду звать вас просто Арсений? Не в школе, а.. если мы говорим не об учёбе? Он молчит несколько секунд, потом улыбается. — Хорошо. Но только если это останется, между нами. — Спасибо. Я встаю, беру рюкзак. У двери останавливаюсь. — Арсений... Спасибо, что выслушали. — Лейден, — он зовёт меня, когда я уже открываю дверь, — ты не обязан быть тем, кем тебя видят другие. Ты можешь выбрать себя сам. Я киваю и выхожу. В коридоре меня ждёт Аня. — Ну как? — Он сказал, что я могу выбрать себя сам. — И что ты выберешь? Я смотрю на дверь кабинета, за которой остался Арсений. — Пока не знаю. 3.2. Сочинение Через неделю Арсений объявляет конкурс сочинений на тему «Что значит быть человеком?». Я решаю участвовать. Вечером я сижу на балконе у Ани, перечитываю черновик. Аня курит рядом, смотрит на мои записи. — Слишком мрачно, — замечает она. — Это правда. — Правда никому не нужна. Особенно в сочинениях. — А что нужно? — Красивая ложь. Я зачёркиваю страницу, начинаю заново. Пишу о доброте, о сочувствии, о том, что человек — это звучит гордо. Каждое слово отдаёт фальшью, но я стараюсь. Когда сочинение готово, я иду в школу и кладу его на стол Арсения. Он обещает проверить через три дня. На четвёртый день он просит меня остаться после уроков. — Лейден, — говорит он, когда мы остаёмся одни, — это твоё сочинение? — Да. — Ты его написал? — Да. Он смотрит на меня долго, потом протягивает листы. На полях — пометки, в конце — оценка: «4». — Почему не пять? — спрашиваю я. — Потому что это неправда. — Он встаёт, подходит к окну. — Ты написал о том, что человек должен быть добрым, отзывчивым, но сам в это не веришь. Я чувствую фальшь в каждом предложении. Я молчу. — Лейден, я просил написать о том, что ты думаешь. А ты написал то, что хотел бы думать. Это разные вещи. — А что, если я думаю, что человек — это ошибка? Что люди — это мусор, который нужно уничтожить? Вы бы поставили пять? Он поворачивается ко мне, и в его глазах — не гнев, не разочарование. Только усталость. — Я бы поставил пять за честность. И потом попросил бы тебя остаться и поговорить. — О чём? — О том, почему ты так думаешь. — Потому что это правда, — я сжимаю листы. — Посмотрите вокруг. Войны, насилие, равнодушие. Люди убивают друг друга за деньги, за власть, за удовольствие. И меня хотят убедить, что человек — это звучит гордо? Это звучит как приговор. — Но ты же не такой. — Я такой же. — Я смотрю ему в глаза. — Я хочу убивать. Каждый день, когда вижу Лену, Ваню, когда вижу пьяного отца, я хочу взять нож и... — Лейден, — он прерывает меня, подходит ближе, — ты не сделаешь этого. — Откуда вы знаете? — Потому что ты говоришь об этом. Потому что ты боишься своей же злости. Потому что ты пришёл ко мне, а не пошёл покупать оружие. Я опускаю глаза. Он прав. Я боюсь. Не их — себя. — Я хочу быть хорошим, — говорю я тихо. — Но не знаю как. — Это уже начало. — Он кладёт руку мне на плечо, и я вздрагиваю от прикосновения. — Лейден, ты не плохой человек. Ты раненый. И раны нужно лечить, а не ковырять. — А если не лечатся? — Тогда учись жить с ними. Не становясь тем, кого ненавидишь. Мы стоим так несколько секунд. Я чувствую тепло его ладони сквозь ткань рубашки, слышу его дыхание. Он пахнет кофе и чем-то ещё — чистым, как морозный воздух. — Арсений, — говорю я, и он убирает руку, — можно я приду к вам ещё? Не по учёбе. Просто... поговорить. — Конечно. Я всегда рад. Я собираю вещи, иду к выходу. У двери он окликает меня: — Лейден, ты сказал, что хочешь быть хорошим. Ты уже хороший. Просто ты этого не замечаешь. Я выхожу в коридор, и слёзы наворачиваются на глаза. Я не плакал уже два года. Не плачу и сейчас. Но внутри что-то сдвигается, как ледовая глыба, которая наконец-то трогается с места. Глава 4. Первая кровь 4.1. Встреча Следующие две недели проходят как в тумане. Учёба, работа в кафе, редкие разговоры с отцом (он трезвеет, но ненадолго), вечера с Аней на балконе. Мы курим, слушаем музыку, говорим о всякой ерунде, но главное остаётся между нами: невысказанное, тяжёлое, как свинец. Глеб, новенький, становится моим другом. Мы сидим за одной партой, я помогаю ему с русским, он помогает мне с математикой. Он тихий, спокойный, но я чувствую в нём ту же тьму, что и во мне. Однажды после уроков он спрашивает: — Нифонтов, ты чего такой злой? — Какой? — Злой. Ты смотришь на всех так, будто хочешь их прикончить. Я усмехаюсь. — Может, и хочу. Он кивает, как будто это нормально. — Я тебя понимаю. Я тоже так смотрел. Когда меня били в прошлой школе. — Тебя били? — Да. За то, что я не такой, как они. Я носил длинные волосы, слушал неправильную музыку, читал неправильные книги. Они меня ненавидели. — А ты их? — Я их ненавидел. Но ничего не мог сделать. Один раз ударил в ответ, и меня чуть не выгнали. — Так ты поэтому перевёлся? — Да. Мать сказала: либо ты меняешься, либо мы уходим. Я не захотел меняться. Он улыбается, и я вижу в его улыбке что-то знакомое — вызов. — Ты мне нравишься, Нифонтов, — говорит он. — Ты не притворяешься. — Я не умею притворяться. — Врёшь. Ты притворяешься нормальным. Но я вижу, что ты не нормальный. Как и я. Мы молчим. В коридоре пусто, все разошлись. Глеб достаёт пачку сигарет, протягивает мне. — Будешь? — Да. Мы идём на улицу, садимся на скамейку у входа. Курим, смотрим на серое небо. — Знаешь, — говорит Глеб, — я иногда думаю: а что, если бы я мог сделать с ними что-то? С теми, кто меня бил. Не просто ударить, а по-настоящему. — Что бы ты сделал? — Не знаю. Может, пришёл бы в школу с ножом. Или с чем-то ещё. Чтобы они запомнили. Он говорит это спокойно, как о погоде. Я смотрю на него и понимаю: мы одинаковые. — Ты бы смог? — спрашиваю я. — Не знаю. А ты? Я думаю. Вспоминаю лицо Вани, Лены, вспоминаю отца, вспоминаю всех, кто меня унижал. — Я бы смог, — говорю я. Глеб смотрит на меня, и в его глазах — не страх, не осуждение. Только понимание. — Может, мы ещё об этом поговорим, — говорит он. — Может быть. 4.2. Ваня Через несколько дней после разговора с Глебом я иду домой к Ане. Уже темно, фонари едва горят, на улице ни души. Я достаю сигарету, прикуриваю, иду медленно, наслаждаясь тишиной. — Нифонтов, стой. Я оборачиваюсь. Ваня стоит в пяти шагах, руки в карманах толстовки, капюшон натянут на голову. Я не слышал его шагов — он подошёл бесшумно. — Чего тебе? — Поговорить. — О чём? Он оглядывается — вокруг никого, только голые деревья и серое небо. — О том, что ты забыл своё место. — Своё место? — Я усмехаюсь. — И какое оно? — Подо мной. Он делает шаг вперёд, и я вижу его кулаки, сжатые в карманах. Сердце начинает биться чаще, но не от страха. От предвкушения. — Ты чего, Вань? Хочешь повторить ту историю в туалете? Он останавливается. На его лице — смесь злости и неуверенности. — Ты никому не расскажешь. — О чём? О том, как ты до меня домогался? Или о том, что ты на самом деле педик, которого бесит собственная природа? Я вижу, как его глаза расширяются. Он срывается с места, замахивается, но я ждал этого. Я уклоняюсь, хватаю его за руку, кручу — приём, которому меня научила Аня. Он летит лицом в грязь, я наваливаюсь сверху, прижимаю его голову к земле. — Ещё раз, — говорю я, наклоняясь к самому уху, — тронешь меня, и я расскажу всем, какой ты на самом деле. Твоей Лене, твоим друзьям, всей школе. Ты понял? Он мычит что-то неразборчивое, пытается вывернуться, но я держу крепко. — Понял? — повторяю я, сильнее надавливая. — Да, — выдыхает он, — понял. Я отпускаю, встаю. Он поднимается, отряхиваясь, и смотрит на меня с ненавистью, но не решается подойти ближе. — Ты пожалеешь, Нифонтов, — бросает он и уходит, не оглядываясь. Я остаюсь стоять, глядя ему вслед. Руки дрожат, но в груди — тепло. Я сделал это. Я не струсил, не промолчал. Я ударил первым. Когда я прихожу домой, Аня смотрит на мои разбитые костяшки и улыбается. — Ваня? — Он первый начал. — И ты... — Я показал ему, где его место. Она берёт меня за руку, ведёт в ванную, промывает ссадины перекисью. Я морщусь от боли, но не отвожу взгляда. — Как ощущения? — спрашивает она. — Хочется ещё. — Это нормально. Адреналин. Власть. Он тебя боится теперь. — Он будет мстить. — Пусть. Мы готовы. Она перевязывает мне руку, смотрит в глаза. — Лейден, ты сегодня убил в себе жертву. Это первый шаг. — А какой второй? — Второй — найти цель. Я смотрю на свою перевязанную руку. — У меня есть цель. — Какая? — Доказать, что я чего-то стою. Она кивает, и в её глазах — одобрение. — Тогда начнём. Глава 5. Ночь на балконе 5.1. Откровенность В ту ночь мы не спим. Аня рассказывает мне свою историю полностью, без купюр. Мы сидим на балконе, укрывшись одним пледом. Дождь стучит по крыше, ветер задувает в щели, но нам не холодно. Мы курим сигареты. Я смотрю на её профиль, освещённый тусклым светом из окна, и думаю: как можно быть такой спокойной, рассказывая о том, как убила человека? — Ты думаешь, я сумасшедшая? — спрашивает она, будто прочитав мои мысли. — Нет. Я думаю, ты сильная. — Сильная? — Она усмехается. — Я была слабой. Я позволила ему сделать это со мной. А потом, когда он уже сделал, я позволила ему уйти. Я не пошла в полицию, не рассказала родителям. Я просто... сломалась. — Но ты не сломалась. Ты выжила. — Выжить — это не значит быть сильной. Это значит быть слишком трусливой, чтобы умереть. Я молчу. Я знаю это чувство. Каждую ночь, когда я смотрю в потолок, я думаю о смерти. О том, чтобы взять верёвку, найти дерево, повеситься. Но я не делаю этого. Не потому, что хочу жить. Потому что боюсь. — Я тоже трус, — говорю я. — Я хотел покончить с собой. Много раз. Но каждый раз останавливался. — Почему? — Не знаю. Может, надежда. Глупая, детская надежда, что всё изменится. Она смотрит на меня, и в её глазах — что-то новое. Не жалость. Понимание. — А если не изменится? — спрашивает она. — Тогда я сделаю то, что ты сделала. Я изменю мир сам. Она улыбается. Улыбка жёсткая, но в ней нет злости. — Ты говоришь как террорист. — А ты говоришь как убийца. — Я и есть убийца. — Я знаю. Мы молчим. Дождь стихает, становится тихо. Я слышу её дыхание, ровное, спокойное. — Лей, — говорит она, — если ты когда-нибудь решишься... на что-то. Я буду с тобой. — Я знаю. — Ты не должен делать это один. Я поворачиваюсь к ней. Её лицо близко, я чувствую запах её волос — яблоко и дым. — Почему ты так хочешь быть со мной? — спрашиваю я. — Потому что ты единственный, кто меня не боится. Единственный, кто понимает. Единственный, кто не говорит, что я больная. — Ты не больная. — Я больная, Лей. Но ты такой же. И это делает нас... чем-то. — Чем? — Не знаю. Командой. Я смеюсь. Впервые за долгое время — по-настоящему. — Команда убийц. — Команда выживших. Она протягивает руку, я беру её. Пальцы холодные, но я сжимаю их, и они постепенно теплеют. — Ань, — говорю я, — а ты жалеешь? — О чём? — О том, что убила. Она молчит долго, смотрит на свои руки. — Нет, — говорит она наконец. — Я не жалею. Я жалею только о том, что не сделала этого раньше. Что позволила ему жить так долго. — А если бы ты не убила? Что бы было? — Он бы продолжал. Может, изнасиловал бы ещё кого-нибудь. Может, убил бы. Я не знаю. Но я знаю, что мир стал чище без него. — Ты веришь в это? — Я должна верить. Иначе я убила просто так. Она смотрит на меня, и я вижу в её глазах ту самую пустоту, что и в моих. — Ты поэтому хочешь сделать это? — спрашиваю я. — Чтобы мир стал чище? — Я хочу сделать это, чтобы мир стал тише. — Она закрывает глаза. — Представь: нет криков, нет смеха, нет унижений. Только тишина. И ты. Свободный. Я представляю. И мне становится спокойно. — Я хочу этого, — говорю я. — Я знаю. Она кладёт голову мне на плечо, и мы сидим так до рассвета. Глава 6. Первый поцелуй 6.1. Близость Проходит месяц. Отношения с Арсением становятся странными: мы часто остаёмся после уроков, говорим о книгах, о жизни, о будущем. Я чувствую, что он видит во мне что-то большее, чем ученик. И это пугает меня так же сильно, как и притягивает. Однажды вечером, когда мы остаёмся в кабинете допоздна, я решаюсь. — Арсений, — говорю я, — можно задать вам личный вопрос? — Задавай. — Почему вы не женаты? Он удивлённо поднимает бровь, но не отворачивается. — Не встретил того человека. — А если встретите? — Тогда, наверное, женюсь. — А если этот человек... — я замолкаю, подбирая слова, — если он младше? Намного младше? Он смотрит на меня долго, пристально. Я чувствую, как моё сердце колотится. — Лейден, — говорит он мягко, — ты о чём? — О том, что я... — Я не могу закончить. Слова застревают в горле. Он встаёт, подходит ко мне. Я тоже встаю, и мы оказываемся лицом к лицу. — Лейден, — говорит он, — ты мне нравишься. Как ученик, как человек. Но ты должен понимать... — Я понимаю, — перебиваю я. — Я всё понимаю. Но я не могу перестать думать о вас. О тебе. Он молчит. Я вижу, как его глаза темнеют, как он делает шаг назад, будто хочет отстраниться. — Не уходи, — говорю я. — Пожалуйста. — Лейден, это неправильно. — Почему? Потому что я ученик? Потому что я младше? Потому что ты учитель? — Потому что ты не готов. — К чему? — К этому. К нам. Ты сломлен, Лейден. Ты ищешь в других то, чего не можешь найти в себе. И если мы сейчас... если я сейчас позволю себе то, что хочу, я только сделаю тебе больно. — А если я хочу этой боли? Он смотрит на меня, и в его глазах — боль. — Ты не хочешь. Ты хочешь, чтобы кто-то был рядом. Чтобы кто-то тебя любил. Но любовь — это не лекарство от одиночества. — Тогда что? — Время. Работа над собой. Понимание, что ты ценен сам по себе, а не потому, что кто-то тебя любит. Я делаю шаг вперёд. Он не отступает. — Арсений, — говорю я, — я знаю, что я не ценен. Я знаю, что я сломлен. Но когда я с тобой, я чувствую, что могу стать целым. Это не лекарство. Это... надежда. Он молчит. Потом протягивает руку и касается моего лица. Пальцы тёплые, мягкие, они скользят по моему шраму, по родинке, по губам. — Лейден, — шепчет он, — если мы сделаем это, пути назад не будет. — Я знаю. — Ты готов? — Да. Он наклоняется, и я чувствую его дыхание на своих губах. Поцелуй — мягкий, осторожный, как будто он боится меня сломать. Я отвечаю, прижимаюсь к нему, чувствуя тепло его тела. Мы стоим так долго. Когда он отстраняется, я вижу, что его глаза блестят. — Ты должен идти, — говорит он. — Нет. — Иди. Пожалуйста. Дай мне подумать. Я киваю, беру рюкзак, иду к выходу. У двери оборачиваюсь — он стоит у окна, спиной ко мне, и смотрит на тёмное небо. — Арсений, — говорю я, — я не пожалею. — Я знаю, — отвечает он, не оборачиваясь. Я выхожу. В коридоре пусто, тихо. Я иду к выходу, и внутри меня — не пустота, не ненависть. Только странное, тревожное тепло. Глава 7. Работа 7.1. Кафе «Уют» Моя работа — это ещё один круг ада, который я прохожу дважды в неделю. Кафе «Уют» находится на Невском, в подвальном помещении с низкими потолками и вечно мигающей неоновой вывеской. Название — издевательство: здесь нет ни уюта, ни тепла. Только запах жареного масла, крики на кухне и бесконечные посетители, которые смотрят на тебя как на мебель. Я работаю официантом с пятнадцати лет. Начал, когда мать умерла, а отец потерял работу. Нужно было платить за квартиру, за еду, за мои учебники. Сначала брали неофициально, платили копейки. Потом я нашёл это место — официальное трудоустройство, десять тысяч каждые две недели. Для семнадцатилетнего парня это состояние. Для выживания — херня. Сегодня суббота, вечер. В кафе людно — суббота всегда людно. Я ношусь между столиками, принимаю заказы, разношу тарелки, убираю грязную посуду. Ноги гудят, спина болит, но я улыбаюсь. Этому меня научила администратор Светлана Петровна: «Улыбайся, Лейден. Посетитель платит не за еду, он платит за настроение». Я улыбаюсь. Улыбка выходит кривой, но сойдёт. — Молодой человек! — кричит женщина за столиком у окна. Она в норковой шубе, хотя на улице плюс десять, с перстнями на всех пальцах и с такой укладкой, что кажется, она спит в шлеме. — Мой суп остыл! Я подхожу, смотрю на тарелку. Суп ещё парит. — Принести новый? — спрашиваю я. — Конечно! Я не буду есть холодное! Я забираю тарелку, несу на кухню. Повар Андрей, мужик с лицом бульдога и вечно мокрой майкой, смотрит на меня с ненавистью. — Чего опять? — Суп остыл. — Он минуту назад стоял горячий! — Она говорит, остыл. Андрей ругается, выливает суп обратно в кастрюлю, наливает новый. Я забираю, несу к столику. — Ваш суп. Женщина тыкает ложкой, морщится. — Теперь пересолен. — Я могу заменить. — Не нужно. Позовите администратора. Я иду за Светланой Петровной. Она выходит из подсобки, поправляя причёску, и я слышу, как она говорит женщине: «Ой, голубушка, что случилось?». Через пять минут женщина уходит, не заплатив, а Светлана Петровна подходит ко мне. — Лейден, ты почему не проконтролировал? — Я принёс новый суп. Она сказала, пересолен. — А ты не мог попробовать? — С какой стати я должен пробовать суп? Она смотрит на меня с ледяным спокойствием. — Лейден, у нас клиентоориентированность. Если клиент недоволен, мы делаем всё, чтобы он ушёл довольным. Ты этого не сделал. Поэтому сегодняшняя смена для тебя бесплатная. — Что? — Ты слышал. Иди работай. Я сжимаю кулаки, но ничего не говорю. Бесплатная смена — это две тысячи рублей. Две тысячи, которые я не получу. Я разворачиваюсь и иду к столикам, чувствуя, как внутри закипает злость. Остаток смены проходит как в тумане. Я разношу заказы, улыбаюсь, говорю «приятного аппетита», «хорошего вечера», а в голове — одно: они не видят во мне человека. Для них я — функция. Робот, который должен приносить суп и улыбаться. Когда я выхожу после смены, на улице уже темно. Я достаю сигарету, прикуриваю дрожащими руками. Первая затяжка обжигает горло, но я не чувствую боли. Только пустоту. Телефон вибрирует. Аня: *«Как смена?» * *«Отлично. Не заплатили» * *«Почему?» * *«Суп остыл» * Она звонит через секунду. — Лей, это пиздец. — Я знаю. — Ты увольняйся. — Не могу. Мне нужны деньги. — Найди что-то другое. — Что? Я несовершеннолетний, без опыта, без связей. Это лучшее, что у меня есть. Она молчит. Я слышу, как она дышит в трубку. — Лей, — говорит она наконец, — я могу дать тебе денег. — Нет. — Почему? — Потому что я не буду брать у тебя деньги. Я сам. — Упрямый. — Знаю. — Тогда приезжай домой. Я сделаю ужин. — Хорошо. Я иду к метро. Питер ночью — другой город. Он не серый, а чёрно-белый, как старая фотография. Фонари горят, но светят тускло, будто стесняются своей яркости. Я иду по Невскому, смотрю на витрины, на редких прохожих, на пары, которые держатся за руки. Они счастливы. Или делают вид. В метро сажусь в вагон, смотрю в окно. Тоннель мелькает, как кадры старого кино. Я думаю о том, что было бы, если бы я не пошёл сегодня на работу. Если бы я просто взял и не пришёл. Или пришёл и сказал всё, что думаю. Светлане Петровне, Андрею, той бабе в шубе. — Вы — мусор, — сказал бы я. — Вы смотрите на меня и не видите человека. Вы видите функцию. Но я — человек. Я чувствую, я думаю, я ненавижу. И если вы не перестанете, я... Я не додумываю. Поезд останавливается, я выхожу. На платформе холодно, ветер гуляет по тоннелю. Я поднимаюсь наверх, иду к дому Ани. Когда я открываю дверь, из кухни пахнет жареным луком и специями. Аня стоит у плиты в фартуке, волосы собраны в пучок, на щеке — мука. — Пришёл? — Пришёл. — Садись, через пять минут будет готово. Я сажусь за стол, смотрю, как она колдует над кастрюлей. Она готовит что-то сложное, с соусом, с травами. — Что это? — Паста карбонара. Твоя любимая. — Откуда ты знаешь, что это моя любимая? — Ты сам говорил. В прошлом месяце, когда мы смотрели какой-то фильм про Италию. Я не помню. Но она помнит. — Спасибо, — говорю я. — Не за что. Она ставит передо мной тарелку, садится напротив. Я ем медленно, чувствуя вкус. Вкус тепла. — Лей, — говорит она, — ты можешь не ходить туда больше. — Я уже сказал. — Я знаю. Но я хочу, чтобы ты подумал. Ты тратишь там свои силы, свою энергию, а взамен получаешь унижения и копейки. Это не работа. Это рабство. — А что ты предлагаешь? — Я предлагаю... — она замолкает, будто взвешивает слова. — Я предлагаю тебе не думать о деньгах. Хотя бы на время. — Аня, я не могу. — Можешь. У меня есть сбережения. Родители присылают деньги, я не трачу всё. Мы можем прожить. — Я не буду жить за твой счёт. — Почему? Я живу за твой — ты купил мне сигареты, ты приносишь продукты, ты... — Это другое. — Это не другое. Мы — команда. Ты говорил. Команда — значит делить всё. Я смотрю на неё. В её серых глазах — упрямство. — Я подумаю, — говорю я. — Подумай. Но знай: я не отступлю. Она улыбается и берёт мою тарелку, чтобы положить добавку. 7.2. Клиент Через два дня я снова на работе. Светлана Петровна делает вид, что ничего не произошло, Андрей бросает на меня косые взгляды, но молчит. Я разношу заказы, улыбаюсь, говорю «хорошего дня». Около восьми вечера приходит мужчина. Лет сорока, в дорогом костюме, с золотыми часами на запястье. Он садится за столик в углу, заказывает стейк и красное вино. Я приношу заказ, он пробует, кивает. — Хорошо, — говорит он. — Ты новенький? — Я работаю здесь уже год. — Не видел тебя. — Он смотрит на меня внимательно. — Сколько тебе? —Семнадцать. — Молодой. — Он отпивает вино. — Тебе нравится здесь работать? — Не особенно. — Честный. Это хорошо. — Он достаёт из кармана пятьсот рублей, протягивает. — Чаевые. — Спасибо. Я забираю деньги, иду на кухню. В кармане — пятьсот рублей. За весь день — это первые чаевые. Я кладу их в карман, чувствуя, как бумажка греет. Когда мужчина уходит, я подхожу убрать со стола. На тарелке — недоеденный стейк, в бокале — остатки вина. Но на столе, рядом с пустым бокалом, лежит визитка. Я беру её. На белом картоне — чёрные буквы: «Дмитрий Сергеевич Волков. Коммерческий директор. ООО “Север-Инвест”». И номер телефона. Я смотрю на визитку, потом убираю в карман. Не знаю зачем. Домой я возвращаюсь поздно. Аня уже спит, оставив на кухне ужин под крышкой. Я ем холодные макароны, пью чай, иду на балкон. Курю, смотрю на небо. В Питере звёзд не видно — только оранжевый отсвет фонарей. Я достаю визитку, смотрю на номер. Дмитрий Сергеевич. Коммерческий директор. Он смотрел на меня не как на мебель. Он видел во мне человека. Я убираю визитку в карман и иду спать. Глава 8. Клуб 8.1. Первый раз Аня никогда не приглашала меня на работу. Я знаю, где она работает — клуб «Бриллианты» на окраине города, в здании бывшего кинотеатра. Я знаю, что она танцует там два-три раза в неделю, что получает хорошие деньги, что владелец клуба — человек по кличке Бурый, с которым лучше не связываться. Но я никогда не видел её там. До сегодняшнего вечера. — Лей, — говорит она, когда я возвращаюсь с работы, — у меня сегодня ночная смена. Я хочу, чтобы ты пришёл. — Зачем? — Посмотреть. Понять, чем я занимаюсь. Чтобы ты знал. — Я знаю. — Ты знаешь слова. Я хочу, чтобы ты увидел. Я смотрю на неё. Она уже накрашена — ярко, вызывающе, не так, как обычно. Глаза подведены чёрным, губы — красным. На ней короткое платье из чёрной кожи, волосы распущены. — Ты выглядишь... — я ищу слово. — Пошло? — она усмехается. — Дорого. Она удивлённо поднимает бровь. — Спасибо. Пойдём? — Пойдём. Клуб «Бриллианты» находится в промзоне, между складом и автосервисом. Снаружи — облупившаяся вывеска, грязные ступени, охранник у двери. Внутри — другой мир. Полумрак, красный свет, запах духов и алкоголя. Сцена в центре, вокруг — столики, за которыми сидят мужчины в дорогих костюмах. Аня ведёт меня за кулисы. Там тесно, пахнет потом и дешёвыми духами. Девушки в белье курят, красятся, обсуждают клиентов. — Анечка, — окликает её полная женщина с планшетом, — ты сегодня в первом отделении. Выход через десять минут. — Хорошо, — кивает Аня. — Это мой друг, Лейден. Он посидит в зале. — Только не шуми, — говорит женщина, даже не взглянув на меня. Аня берёт меня за руку, выводит в зал, сажает за столик у сцены. — Смотри, — говорит она. — Не отводи глаз. Она уходит. Я остаюсь один. Официантка приносит меню, я заказываю кофе. Вокруг меня — мужчины, которые пришли смотреть на голых девушек. Они пьют, курят, смеются. Я смотрю на них и чувствую отвращение. Гаснет свет. Включается музыка — тяжёлый, медленный ритм. На сцену выходят девушки. Они танцуют синхронно, как роботы, их тела изгибаются под музыку. Я ищу глазами Аню. Она выходит третьей. В чёрном белье, с подвязками, в туфлях на высоченных каблуках. Она движется медленно, как во сне, и я не могу отвести взгляд. Она красива. Не пошло, не вызывающе — красиво той опасной, хищной красотой, которая заставляет забыть, что ты человек. Она танцует у шеста, и я вижу, как её мышцы напрягаются, как она кружится, как её волосы летят по воздуху. Она смотрит в зал, но не на меня. Она смотрит сквозь всех, будто их нет. Когда танец заканчивается, в зале аплодисменты. Я не аплодирую. Я сижу, сжимая кружку с остывшим кофе, и чувствую, как внутри что-то переворачивается. Аня подходит ко мне после выступления. На ней халат, лицо раскраснелось, на лбу — капли пота. — Ну как? — спрашивает она. — Ты... — я не могу подобрать слов. — Ты потрясающая. Она улыбается, и в этой улыбке — облегчение. — Спасибо. Я боялась, что ты будешь... — Что? — Не знаю. Осуждать. — Я не осуждаю. Я.… завидую. — Чему? — Твоей свободе. Ты на сцене, и ты никому не принадлежишь. Ты принадлежишь себе. Она смотрит на меня долго, потом кивает. — Ты понял. Это самое главное. 8.2. Бурый Когда Аня уходит на второе отделение, ко мне подсаживается мужчина. Крупный, лысый, в чёрной рубашке, с толстой цепью на шее. От него пахнет дорогим табаком и потом. — Ты с Аней? — спрашивает он. — Да. — Друг? — Да. Он усмехается, достаёт сигару, закуривает. — Аня — хорошая девочка. Талантливая. Клиенты её любят. — Он выпускает дым в потолок. — Но она слишком много о себе думает. — Что вы имеете в виду? — Я имею в виду, что она считает себя свободной. А никто здесь не свободен. Ты понял? Я смотрю на него. Его глаза — маленькие, тёмные, холодные. — Я понял. — Хорошо. — Он встаёт, поправляет рубашку. — Передай Ане: Бурый сказал, чтобы она была послушнее. Иначе придётся повысить аренду. Он уходит. Я остаюсь сидеть, сжимая кулаки. Когда Аня возвращается, я рассказываю ей. Она бледнеет. — Бурый? Он был здесь? — Да. Сказал, чтобы ты была послушнее. Она садится, смотрит в пол. — Он меня достал, — говорит она тихо. — Хочет, чтобы я обслуживала клиентов после танцев. Не только танцевала. — Обслуживала? — Ты понимаешь. Я понимаю. Злость поднимается из груди, сжимает горло. — Ты не будешь этого делать. — Я не буду. Но он может меня уволить. — И что? — А что мне тогда делать? Куда идти? Работать в кафе, как ты? За копейки, унижаться? Я молчу. Она права. — Я не знаю, — говорю я. — Но ты не будешь этого делать. Я не позволю. Она смотрит на меня, и в её глазах — благодарность. — Спасибо, Лей. — Не за что. Мы сидим в полумраке, и я думаю: если Бурый тронет её, я его убью. Глава 9. Отец 9.1. Разговор Через месяц я решаюсь навестить отца. Аня не отговаривает, но просит позвонить, если что-то пойдёт не так. Я прихожу днём, в воскресенье. Дверь не заперта, я захожу. В квартире чисто — на удивление. Посуды нет, бутылки выброшены, пол помыт. Я иду в комнату отца. Он сидит на диване, смотрит телевизор. Выбритый, в чистой футболке, трезвый. — Привет, — говорю я. — Привет, — он выключает телевизор. — Садись. Я сажусь в кресло. Мы молчим. Тишина тяжелая, как вода. — Ты прибрался, — замечаю я. — Да. Решил, что хватит. — Надолго? Он усмехается, но без злости. — Не знаю. Пытаюсь. Я смотрю на него. Без бороды, с чистыми волосами, он выглядит моложе. Похожим на того отца, которого я помню из детства. — Я хочу извиниться, — говорит он. — За всё. За то, что бил, что пил, что бросил тебя. — Ты не бросал. — Бросал. Я был здесь, но я не был с тобой. Это хуже, чем уйти. Я молчу. Он прав. — Я не прощу, — говорю я. — Не сейчас. — Я и не прошу. Я просто хочу, чтобы ты знал: я пытаюсь. Может, поздно, может, бесполезно. Но я пытаюсь. — Для чего? — Чтобы ты не стал таким, как я. Я смотрю на него. В его глазах — слёзы. Я никогда не видел, чтобы он плакал. — Пап, — говорю я, — я уже стал. — Нет. Ты не пьёшь, не бьёшь. Ты учишься, работаешь. Ты... ты живёшь. — Я живу у Ани. — Знаю. Она хорошая девочка. — Она убийца. Он замирает. Смотрит на меня долго, пристально. — Что? — Она убила человека. Того, кто её изнасиловал. Два года назад. Он молчит. Я жду реакции — ужаса, отвращения, злости. Но он просто кивает. — Я понимаю, — говорит он. — Понимаешь? — Она защищалась. Иногда у людей нет выбора. — А у тебя был выбор? — вырывается у меня. — Когда ты бил меня? Когда пил? У тебя был выбор? Он опускает голову. — Был. И я его не сделал. Мы сидим молча. В комнате темнеет, на улице зажигаются фонари. — Лейден, — говорит он наконец, — ты можешь остаться здесь. Если захочешь. Я не пью. Я нашёл новую работу, на складе. Нормальную. Я.… я хочу попробовать всё исправить. Я смотрю на него. В его словах — надежда. Такая же хрупкая, как его трезвость. — Я подумаю, — говорю я. — Хорошо. Я встаю, иду к выходу. У двери оборачиваюсь. — Пап, — говорю я, — если ты сорвёшься, я не приду больше. — Я знаю. Я ухожу. На улице сажусь на скамейку, курю. Руки дрожат. Я не знаю, верю ли ему. Но я хочу верить. Глава 10. Арсений 10.1. Вторая встреча Через неделю после поцелуя Арсений просит меня остаться после уроков. Я захожу в кабинет, закрываю дверь. Он стоит у окна, спиной ко мне. — Садись, — говорит он, не оборачиваясь. Я сажусь. Он поворачивается, и я вижу, что он не спал — под глазами круги, лицо бледное. — Лейден, — говорит он, — я думал о том, что произошло. — И что ты решил? — Я решил, что это не должно повториться. — Почему? — Потому что это неправильно. Я твой учитель. Ты мой ученик. Это... — Это не ответ. Он замолкает. — Я хочу тебя, — говорю я. — Ты хочешь меня. Это всё, что важно. — Нет. Есть ещё этика, закон, ответственность. — Наплевать. Он подходит ближе. Я встаю, и мы снова оказываемся лицом к лицу. — Ты ничего не боишься? — спрашивает он. — Боюсь. Но не этого. — Чего? — Что ты откажешься. Что ты уйдёшь. Что я останусь один. Он смотрит на меня, и я вижу, как его решимость тает. — Лейден, — шепчет он, — я не уйду. Но я не могу быть с тобой. Не сейчас. — А когда? — Когда ты закончишь школу. Когда ты станешь взрослым. — Это долго. — Год. Всего год. Я смотрю на него. Он серьёзен. — Год, — повторяю я. — Я подожду. — Ты уверен? — Я ждал два года. Подожду ещё один. Он улыбается, и в этой улыбке — облегчение. — Тогда до выпускного, — говорит он. — До выпускного. Я ухожу. В коридоре пусто, и я чувствую странное спокойствие. Он будет ждать. Я буду ждать. Год — это не так долго. Или долго. Если мир не рухнет раньше. Глава 11. Сборка 11.1. Оружие Проходит три месяца. Зима. Питер завален снегом, город кажется белым саваном. Я по-прежнему живу у Ани, но иногда ночую у отца — он держится, не пьёт, работает. Мы не стали близки, но мы перестали быть врагами. С Арсением мы встречаемся после уроков, говорим о книгах, о жизни. Я чувствую, как между нами растёт что-то большее, чем обещание. Но мы держимся. Год — это не так долго. Однажды вечером Аня возвращается с работы злая. Я сижу на кухне, пью чай, она бросает сумку на пол, садится напротив. — Бурый, — говорит она. — Требует, чтобы я начала обслуживать клиентов. Сказал: если через неделю не начну, он найдёт другую. Я ставлю кружку. — Что ты решила? — Я не буду. — Тогда он тебя уволит. — Знаю. — Что ты будешь делать? — Не знаю. — Она смотрит на меня. — Лей, я не могу вернуться в кафе, как ты. Я не выдержу. — А что ты можешь? — Я могу... — она замолкает, потом говорит тихо: — Я могу его убрать. Я смотрю на неё. Она не шутит. — Аня, это не то же самое, что убить одноклассника. Бурый — это человек с людьми, с оружием. Если ты тронешь его... — Я знаю. — Она сжимает кулаки. — Но если я не трону, он заставит меня делать то, чего я не хочу. Или уволит. И тогда мы с тобой останемся без денег. — Я найду работу. — Ты уже работаешь. Тебя там унижают, и ты получаешь копейки. Я молчу. Она права. — Что ты предлагаешь? — спрашиваю я. — Я предлагаю... — она смотрит на меня, и в её глазах — холод. — Я предлагаю убрать его. Не только его. Всех. — Всех? — Бурый — не единственный. Есть другие. Люди, которые делают мир грязным. Которые унижают, насилуют, убивают. Мы можем их убрать. — Мы? — Да. Вместе. Ты и я. Я смотрю на неё, и внутри меня что-то щёлкает. Как замок, который открывается. — Ты серьёзно? — Я никогда не была серьёзнее. Она протягивает руку, я беру её. — С чего начнём? — спрашиваю я. — С оружия. 11.2. Покупка Аня знает, где достать оружие. Через клуб, через знакомых, через Бурых этого мира. Через три дня мы едем на другой конец города, в гаражный кооператив за кольцевой. Гаражи серые, одинаковые, как гробы. Мы идём между ними, и я чувствую запах бензина и гнили. Аня стучит в дверь одного из гаражей: три коротких, два длинных. Дверь открывает мужчина в спортивном костюме, с лицом, изрезанным шрамами. — Аня, — говорит он. — Пришла. — Пришла. Это Лейден, мой парень. Мужчина оглядывает меня с ног до головы. — Молодой. Сколько тебе? — Семнадцать. —Семнадцать, — он усмехается. — Иди сюда. Мы заходим внутрь. В гараже темно, пахнет металлом и маслом. На стеллажах — коробки, в коробках — оружие. Пистолеты, автоматы, ножи. — Что хотите? — спрашивает мужчина. — Пистолеты. Два. С глушителями. — Дорого. — Сколько? — Сто. — Тысяч? — Да. За два. Аня достаёт из сумки пачку денег. Я смотрю на неё с удивлением. — Откуда? — Копила. На чёрный день. Мужчина берёт деньги, отсчитывает, кивает. Достаёт из коробки два пистолета — чёрные, тяжёлые, холодные. Глушители — отдельно. — Патроны? — Да. Две обоймы на каждый. — Ещё двадцать. Аня достаёт ещё денег. Мужчина даёт патроны, упаковывает оружие в пакет. — Держите. И будьте осторожны. Эти штуки не игрушки. Мы выходим. На улице темно, идёт снег. Я несу пакет, чувствуя его тяжесть. — Аня, — говорю я, — ты уверена? — Я уверена. — Тогда... когда? — Завтра. Бурый будет в клубе. Мы придём и уберём его. — А потом? — Потом — остальных. Мы идём по снегу, и я чувствую, как внутри меня разгорается огонь. Не ненависть. Не злость. Что-то другое. Что-то похожее на свободу. Глава 12. Аня 12.1. Ночь после покупки Мы возвращаемся в квартиру Ани поздно. Снег валит хлопьями, город замер, и только фонари горят тусклым оранжевым светом. Пакет с оружием я несу в руке, чувствуя его тяжесть. Внутри — два пистолета, два глушителя, четыре обоймы. Наша свобода. Аня молчит всю дорогу. Я смотрю на её профиль — острый подбородок, припухшие от холода губы, серые глаза, устремлённые вперёд. Она не выглядит испуганной или взволнованной. Она выглядит решительной. Дома она снимает куртку, вешает её на вешалку, проходит на кухню. Я ставлю пакет на пол в прихожей, иду за ней. — Чай? — спрашивает она. — Нет. — Я подхожу к ней, встаю за спиной. — Аня. — М? — Ты уверена, что хочешь этого? Она поворачивается ко мне. Её глаза — тёмные в полумраке кухни. — Я никогда не была уверена ни в чём так, как в этом. — Тогда завтра мы станем другими. — Мы уже другие. — Она кладёт ладонь мне на грудь, туда, где сердце. — Ты чувствуешь? Я чувствую. Сердце бьётся ровно, спокойно. Не как у человека, который готовится к убийству. Как у человека, который наконец-то нашёл свой путь. — Я боюсь, — говорю я. — Не их. Себя. — Чего в себе? — Что мне понравится. Что я не смогу остановиться. Она смотрит на меня долго, потом улыбается. — Тогда не останавливайся. Она тянется к моим губам, и я целую её. Впервые не как друг, не как союзник. Поцелуй глубокий, медленный, словно мы пробуем друг друга на вкус. Её губы пахнут никотином и мятой, волосы щекочут моё лицо. — Лей, — шепчет она, отстраняясь, — я хочу тебя. — Я тоже. Она берёт меня за руку и ведёт в свою комнату. Свет не зажигаем — только уличные фонари просачиваются сквозь шторы, рисуя на стенах серые полосы. Она останавливается у кровати, поворачивается ко мне спиной. Я расстёгиваю молнию на её платье — медленно, чтобы слышать каждый звук. Ткань скользит вниз, открывая спину: бледную, с родинками, с тонкими лопатками, похожими на крылья. — Красивая, — говорю я, и это правда. Она оборачивается, и я вижу её всю — в одном белье, чёрном, простом. Её тело — не модельное, с округлостями, с маленьким шрамом на ребре, с веснушками на плечах. — Твоя очередь, — говорит она. Я снимаю футболку, джинсы. Она смотрит на меня, и в её взгляде нет стеснения. — У тебя красивое тело, — говорит она. — Ты не знал? — Не думал об этом. — Зря. Она подходит, проводит пальцами по моей груди, по животу, ниже. Я вздрагиваю от её прикосновения. — Ты нервничаешь? — Немного. — Не надо. — Она встаёт на цыпочки, шепчет в губы: — Это мы. Только мы. Мы падаем на кровать, сплетаясь телами. Её кожа горячая, пахнет потом и духами, которые она наносила перед выходом. Я целую её шею, ключицы, грудь, и она выгибается подо мной, тихо постанывая. — Лей, — шепчет она, — не спеши. Я замедляюсь. Каждое движение — как ритуал. Я изучаю её тело пальцами, губами, языком. Она отвечает тем же, и я чувствую, как тает напряжение, как исчезает страх. Когда я вхожу в неё, она сжимает мои плечи, впиваясь ногтями. Боль смешивается с удовольствием, и я не знаю, где заканчивается одно и начинается другое. — Смотри на меня, — говорит она. Я смотрю. В её глазах — я. Мой страх, моя злость, моя любовь. Всё, что я прятал, теперь открыто. Мы двигаемся в такт, медленно, тяжело дыша. Пот стекает по моей спине, её волосы разметались по подушке. Я целую её, и она кусает мою нижнюю губу до крови. — Я люблю тебя, — шепчет она. Я не отвечаю. Я не могу. Я боюсь, что, если скажу это, стану уязвимым. Но она и так знает. Мы кончаем почти одновременно, и я падаю на неё, чувствуя, как наши сердца бьются в унисон. — Ты мой, — говорит она, гладя меня по спине. — И я твоя. — Да, — отвечаю я наконец. Мы лежим в темноте, и я чувствую, как её пальцы перебирают мои волосы. За окном идёт снег. Внутри — тишина. — Завтра, — говорит она, — всё изменится. — Знаю. — Ты готов? Я закрываю глаза. — Готов. Глава 13. Бурый 13.1. Исполнение Клуб «Бриллианты» встречает нас полумраком и запахом алкоголя. Мы приходим в два часа ночи, когда основные посетители разошлись, остались только свои. Аня в своём рабочем наряде — чёрное бельё, туфли, халат на плечах. Я в чёрной куртке, под которой — пистолет. Оружие тяжёлое, холодное. Оно прижато к телу, и я чувствую его каждую секунду. Нас никто не проверяет — Аня своя, а я её парень. — Бурый в кабинете, — шепчет она, когда мы проходим за кулисы. — Один. — Ты уверена? — Он всегда один в это время. Считает себя неуязвимым. Она идёт первой, я за ней. Коридор узкий, с выцветшими обоями, с закрытыми дверьми. Аня останавливается перед одной из них, с номером «13». — Здесь. Она стучит. Три коротких, два длинных. — Войдите, — раздаётся изнутри. Аня открывает дверь, заходит. Я за ней. Кабинет Бурого — неожиданно маленький. Стол, кресло, сейф в углу. На столе — пепельница с окурками, бутылка коньяка, два бокала. Сам Бурый сидит в кресле, в расстёгнутой рубашке, с сигарой в руке. — Анечка, — говорит он, окидывая её взглядом. — Пришла одумалась? — Пришла, — говорит она, и в её голосе — сталь. Он замечает меня, усмехается. — И парня привела? Решила вдвоём обслужить? Я не против. — Нет, — говорю я, доставая пистолет. — Обслуживать будем мы. Его глаза расширяются. Он пытается встать, но я уже нажимаю на спуск. Глушитель делает выстрел тихим, похожим на кашель. Пуля попадает ему в плечо, он валится обратно в кресло, хватаясь за рану. — Суки, — шипит он. — Вы не уйдёте... — Заткнись, — говорит Аня, беря у меня пистолет. Она подходит к нему вплотную, смотрит в глаза. — Ты думал, что можешь мной командовать? Что можешь продавать меня, как вещь? — Аня... — Заткнись! Второй выстрел — в грудь. Бурый хрипит, изо рта идёт кровь. Третий — в голову. Всё кончается быстро. Я смотрю на тело. Кровь растекается по столу, капает на пол. Аня стоит с пистолетом в руке, и я вижу, как её лицо меняется — страх уходит, остаётся холодное спокойствие. — Всё, — говорит она. — Он не тронет меня больше. — Что теперь? — Теперь уходим. Мы выходим из кабинета, не оглядываясь. В коридоре никого. Мы проходим через кухню, через служебный выход, выходим на улицу. Снег всё идёт. Я снимаю куртку, заворачиваю в неё пистолет, потом выбрасываю в контейнер за гаражами. — Ты в порядке? — спрашиваю я, когда мы садимся в такси. Она смотрит на меня, и я вижу, что она улыбается. — Впервые в порядке. Дома она идёт в душ, смывает кровь, которая попала на руки. Я сижу на кухне, пью чай, смотрю на свои ладони. Они не дрожат. Она выходит из душа, закутанная в халат, садится напротив. — Лей, — говорит она, — это был первый. — Знаю. — Будет ещё. — Знаю. Она берёт мою руку, целует пальцы. — Ты не боишься? — Боюсь. Но не жалею. — Я тоже. Мы идём спать. Я обнимаю её, чувствуя, как её тело расслабляется в моих руках. — Завтра, — говорит она, — начнём готовиться к школе. — К школе? — Ты же помнишь, что сказал? Что хочешь доказать, чего стоишь. Я помню. — Да, — отвечаю я. — Завтра. Глава 14. Арсений 14.1. Приближение Я не видел Арсения неделю — после того, как мы поцеловались в его кабинете, я избегал оставаться с ним наедине. Слишком многое изменилось. Я убил человека. И готовился убить ещё. Он звонит мне сам, в субботу вечером. — Лейден, ты можешь прийти? В школу. Я хочу поговорить. — О чём? — О тебе. О нас. Я молчу. Аня сидит рядом, смотрит на меня вопросительно. — Приду, — говорю я. — Жду. Я кладу трубку. Аня поднимает бровь. — Арсений? — Да. Хочет поговорить. — О чём? — О нас. Она усмехается. — Иди. Только помни: ты мой. — Я помню. Я одеваюсь, выхожу. Школа в субботу вечером — пустое здание с тёмными окнами. Дверь открыта — он ждёт. Поднимаюсь на второй этаж, иду к кабинету №25. Свет горит. Я стучу, захожу. Арсений сидит за столом, перед ним — стопка тетрадей, но он не проверяет. Он смотрит на меня, и я вижу, что он волнуется. — Садись. Я сажусь напротив. — Лейден, — говорит он, — я думал о нас. О том, что сказал тебе. О том, что мы должны ждать до выпускного. — Я помню. — Я хочу... — он замолкает, подбирает слова. — Я хочу, чтобы ты знал: я не передумал. Но я боюсь. — Чего? — Тебя. Нас. Того, что я могу тебя потерять. Я смотрю на него. В его голубых глазах — тревога. — Ты не потеряешь. — Ты изменился, Лейден. Я вижу. Ты стал жёстче, злее. Ты держишься с Аней, ты... ты носишь что-то в себе, что меня пугает. — Ты боишься меня? — Я боюсь за тебя. Я встаю, подхожу к окну. За стеклом — темнота, только фонари горят. — Арсений, — говорю я, — я не могу быть тем, кем ты хочешь. — Кем я хочу? — Хорошим. Светлым. Таким, который не делает ошибок. — Я не прошу тебя быть идеальным. Я прошу тебя быть собой. — А если я — это тьма? Он встаёт, подходит ко мне, встаёт рядом. — Тогда я буду рядом. В темноте. Я поворачиваюсь к нему. Он смотрит на меня, и я вижу, что он не лжёт. — Я люблю тебя, — говорю я. Впервые. Вслух. Он не отвечает словами. Он наклоняется и целует меня. Поцелуй нежный, осторожный, совсем не такой, как с Аней. Он пахнет кофе и бумагой, его губы мягкие, и я чувствую, как он дрожит. — Я тоже, — шепчет он, отстраняясь. — Но мы не можем... — Можем. Сегодня. Он смотрит на меня, и я вижу, как его решимость тает. — Лейден... — Пожалуйста. Он закрывает дверь на ключ. Подходит ко мне, берёт за руку, ведёт к дивану в углу кабинета — старому, кожаному, на котором он иногда спит после ночных проверок. — Я хочу, чтобы ты знал, — говорит он, — что бы ни случилось, я буду с тобой. — Ничего не случится. Он улыбается, и в этой улыбке — горечь. — Я надеюсь. Он снимает очки, кладёт на стол. Я смотрю на его лицо без них — он выглядит моложе, уязвимее. — Ты красивый, — говорю я. — Спасибо. Я целую его. Медленно, глубоко, и он отвечает мне тем же. Его руки скользят по моей спине, я расстёгиваю пуговицы его рубашки. Под ней — бледная кожа, шрам на ребре — старый, белый. — Что это? — спрашиваю я, касаясь шрама. — Аппендицит. Когда мне было десять. Я целую шрам, и он вздрагивает. Мои руки спускаются ниже, расстёгивают ремень, ширинку. Он сжимает мои плечи, дыхание сбивается. — Лейден... — Не бойся. Мы раздеваем друг друга медленно, как будто время остановилось. Я вижу его всего — высокий, стройный, с длинными ногами и узкими бёдрами. Он смущается, отводит взгляд, но я поворачиваю его лицо к себе. — Не отворачивайся. Он смотрит на меня, и я вижу в его глазах то же, что чувствую сам — желание, смешанное со страхом. Мы ложимся на диван. Тесно, но нам хватает. Он сверху, целует меня в шею, в ключицы, спускается ниже. Я закрываю глаза, чувствуя, как его губы скользят по моей груди, по животу. — Арсений... — Тш-ш. Он берёт мой член в рот, и я не сдерживаю стона. Это не похоже на то, что было с Аней. Здесь нет агрессии, нет борьбы. Только нежность, только желание дать удовольствие. Когда я кончаю, он поднимается, вытирает губы. Я смотрю на него, и сердце болит от того, что я чувствую. — Твоя очередь, — говорю я, переворачивая его. Я целую его живот, бёдра, беру в рот, и он тихо стонет, вцепившись в мои волосы. Он пахнет мылом и дорогим парфюмом, и я хочу запомнить этот запах навсегда. — Я сейчас, — шепчет он, пытаясь отстраниться. Я не отпускаю. Он кончает мне в рот, и я глотаю, чувствуя его соль. Мы лежим рядом, тяжело дыша. Он обнимает меня, и я чувствую, как его сердце бьётся у моей щеки. — Я не хочу, чтобы это кончалось, — говорит он. — Не кончится. — Ты обещаешь? Я поднимаю голову, смотрю ему в глаза. — Обещаю. Я лгу. Я знаю, что это — последний раз. Что завтра я начну то, что не позволит нам быть вместе. Но сейчас, в эту минуту, я хочу верить, что это правда. Мы лежим до утра, говорим о книгах, о музыке, о жизни. Он рассказывает о матери, о том, как решил стать учителем. Я рассказываю о детстве, о том, как мать читала мне вслух, когда я был маленьким. — Ты не такой, как все, — говорит он, когда уже светает. — Ты особенный. — Плохой особенный? — Хороший. Просто ты ещё не понял. Я не отвечаю. Я знаю, что он ошибается. На рассвете я одеваюсь, целую его в губы. — Я приду завтра, — говорю я. — Я буду ждать. Я ухожу, и на улице меня встречает серое утро. Снег перестал, город замер. Я иду домой, чувствуя на губах его вкус. Аня ждёт меня на кухне, с чашкой чая. — Ну как? — Хорошо. — Ты его любишь? Я смотрю на неё. В её глазах — не ревность, а понимание. — Люблю. Но это ничего не меняет. — Знаю, — она встаёт, обнимает меня. — Ты мой, Лейден. И он тоже твой. Но скоро всё это кончится. — Кончится. Мы стоим в обнимку, и я чувствую, как её тепло смешивается с его теплом, которое я принёс с собой. Два человека, которых я люблю. Два мира, которые не могут существовать вместе. Завтра я выберу один из них. Глава 15. Зима 15.1. Подготовка Следующие три месяца мы готовимся. Аня нашла через старые связи инструктора — человека, который учит стрелять. Мы ездим за город, в заброшенный тир, где пахнет порохом и сыростью. — Держи ровно, — говорит инструктор, мужчина с сединой на висках и шрамами на руках. — Не дёргай спуск, выжимай. Я выжимаю. Пуля уходит в мишень — не в центр, но близко. — Хорошо. Ещё. Я стреляю снова и снова, пока руки не начинают болеть, пока не стираю кожу на пальце. Аня стреляет лучше — у неё твёрдая рука и холодный глаз. — Ты прирождённый стрелок, — говорит ей инструктор. — Жаль, что ты девочка. — Почему жаль? — усмехается она. — Потому что таких, как ты, не жалуют. — Мне не нужно жалование. Мы тренируемся дважды в неделю. В остальное время — школа, работа, встречи с Арсением. Я живу на два фронта: с Аней — тёмная сторона, с Арсением — светлая. И с каждым днём всё труднее переключаться. 15.2. Арсений и ревность Однажды после уроков Арсений просит меня остаться. Я захожу в кабинет, он сидит за столом, смотрит на меня серьёзно. — Лейден, я хочу спросить тебя кое о чём. — О чём? — Ты проводишь много времени с Аней. Ты... вы вместе? — Она моя подруга. — Я знаю. Но я видел, как вы смотрите друг на друга. Я молчу. — Лейден, я не ревную. Я волнуюсь. Она... она не похожа на других. В ней есть что-то тёмное. И я боюсь, что это тёмное передаётся тебе. — Ты ошибаешься. — Ошибаюсь? — Он встаёт, подходит ко мне. — Ты изменился за последние месяцы. Ты стал жёстче, циничнее. Ты перестал писать сочинения, которые раньше писал. Ты... — Что ты хочешь услышать? Что я убил человека? Что я готовлюсь убить ещё? Он замирает. Я вижу, как его лицо бледнеет. — Это шутка? — Нет. — Лейден... — Не надо. — Я отступаю на шаг. — Ты не можешь меня спасти. Никто не может. — Я не хочу тебя спасать. Я хочу быть рядом. — Рядом с убийцей? — Если это ты — да. Я смотрю на него, и внутри всё переворачивается. Я хочу сказать ему правду. Хочу броситься в его объятия и забыть обо всём. Но я не могу. — Прости, — говорю я и выхожу. В коридоре меня ждёт Аня. — Что случилось? — Он знает. Не всё, но достаточно. — И что ты сделал? — Ничего. Я ушёл. Она кивает, берёт меня за руку. — Пора, Лей. Мы не можем ждать. — Знаю. 15.3. Финальное решение Весной, за месяц до 1 сентября, мы с Аней садимся на балконе, курим, смотрим на закат. Небо оранжевое, тяжёлое, как кровь. — Лей, — говорит она, — я хочу, чтобы ты знал: я не боюсь умереть. — Я не дам тебе умереть. — Ты не сможешь это контролировать. Никто не может. Я сжимаю её руку. — Если кто-то и умрёт, то это я. — Нет, — она поворачивается ко мне. — Ты будешь жить. Ты докажешь, чего стоишь. А потом — уйдёшь. Начнёшь новую жизнь. — Без тебя? — Без меня. Я смотрю на неё, и в её глазах — спокойствие. — Аня... — Не надо. Мы знали, чем это кончится. С самого начала. Я целую её. В последний раз — я чувствую это. Целую так, будто это наше прощание. Ночью мы занимаемся любовью медленно, почти не двигаясь, только чувствуя друг друга. Я запоминаю каждую чёрточку её лица, каждый шрам, каждую родинку. Она шепчет что-то, но я не слышу. Я слышу только своё сердце, которое бьётся в унисон с её. Утром я просыпаюсь один. На столе — записка: «Я в магазин. Вернусь скоро. Твоя аня». Я улыбаюсь, но улыбка выходит горькой. Глава 16. Последний день 16.1. Утро 1 сентября Я просыпаюсь рано. В комнате Ани темно, она ещё спит, свернувшись калачиком. Я смотрю на неё — её рыжие волосы разметались по подушке, губы приоткрыты, дыхание ровное. Она выглядит спокойной. Счастливой даже. Я встаю, иду на кухню, ставлю чайник. Руки не дрожат. Внутри — тишина. Такая же, как перед выстрелом. Я достаю из тайника в шкафу пистолет. Он уже с глушителем, уже заряжен. Я проверяю обойму — восемь патронов. Должно хватить. — Ты не спишь? — Аня появляется в дверях, в моей футболке, сонная. — Нет. — Волнуешься? — Немного. Она подходит, обнимает меня со спины. — Мы справимся. — Знаю. Она идёт умываться, а я стою у окна, смотрю на город. Первое сентября. Первый день ада. Я одеваюсь: чёрный костюм, белая рубашка, галстук. Всё, как в тот день, когда мы только познакомились с Арсением. Кажется, что прошла вечность. Аня выходит из ванной, уже готовая. На ней чёрное платье, волосы распущены, макияж ярче, чем обычно. — Сегодня последний день, — говорит она. — Да. — Ты готов? Я достаю пистолет, кладу в рюкзак, сверху — учебники. — Готов. Мы выходим. На улице солнечно, тепло. Дети идут в школу с цветами, учителя улыбаются, родители снимают на телефоны. Никто не знает, что сегодняшний день войдёт в историю. 16.2. Линейка В школе всё, как обычно. Толпа, шум, цветы. Я иду к своему классу, Аня рядом. Я ищу глазами Арсения — вот он, стоит у крыльца, разговаривает с завучем. На нём серый костюм, голубые глаза щурятся от солнца. Он замечает меня, улыбается. Я улыбаюсь в ответ. — Иди, — шепчет Аня. — Поговори с ним. В последний раз. Я подхожу к нему. Завуч уходит, мы остаёмся вдвоём. — Привет, — говорит он. — Привет. — Ты сегодня... другой. — Какой? — Спокойный. Слишком спокойный. — Просто выспался. Он смотрит на меня, и в его глазах — тревога. — Лейден, я хочу, чтобы ты знал: что бы ни случилось сегодня, я... — Ничего не случится, — перебиваю я. — Всё будет хорошо. — Ты обещаешь? — Обещаю. Он улыбается, и я чувствую, как сердце разрывается. — Иди к классу, — говорит он. — Скоро линейка. Я ухожу. Оборачиваюсь на него — он смотрит мне вслед. Я запоминаю его таким. Аня ждёт меня у класса. — Всё сказал? — Всё. — Тогда пора. Мы заходим в здание. В коридорах пусто — все на линейке. Мы идём к кабинету №25. Я открываю дверь, заходим. — Здесь, — говорю я. — Я буду отсюда. — Я с тобой. — Нет. Ты должна уйти. — Лей... — Аня, — я беру её за плечи, — если всё пойдёт не так, ты должна быть в безопасности. — Мне всё равно. — А мне нет. Я достаю из рюкзака пистолет, показываю ей. — Уходи. Она смотрит на меня, и я вижу, как её глаза наполняются слезами. — Я люблю тебя, Лейден. — Я тоже. Она целует меня в губы, быстро, крепко, и выбегает из кабинета. Я остаюсь один. Глава 17. Чистилище 17.1. Бойня Я жду, пока начнётся линейка. Слышу голос директора, аплодисменты, смех детей. Потом — торжественная музыка, гимн. Всё, как всегда. Когда музыка стихает, я выхожу в коридор. Иду к актовому залу, где собралась вся школа. Рюкзак оставляю в кабинете, пистолет — в руке. Двери в зал открыты. Я захожу. Сначала никто не замечает. Потом учительница начальных классов оборачивается, видит пистолет, и её лицо искажается ужасом. Она начинает кричать. Я поднимаю руку. Первый выстрел — в потолок. Тишина накрывает зал, как одеяло. Все поворачиваются ко мне. — Всем сидеть, — говорю я, и мой голос звучит спокойно, будто я на уроке. Дети плачут. Учителя закрывают собой учеников. Я иду по проходу, ищу тех, кто заслужил. Лена. Она сидит в третьем ряду, рядом с подружками. Её лицо белое, губы дрожат. — Лена, — говорю я, — помнишь, что ты говорила мне два года? Она не отвечает. Её подружка начинает истерично кричать, и я стреляю в неё — в плечо, чтобы замолчала. Кровь брызгает на соседей. — Я спросил, помнишь? — Да, — выдавливает Лена, — помню. — Что ты говорила? — Что ты тряпка. Что ты ничтожество. — А теперь кто ничтожество? Она смотрит на меня, и в её глазах — животный страх. — Ты прав, — шепчет она. — Я ничтожество. Я.. я прошу... Она не договаривает. Я стреляю ей в голову. Один выстрел, и её лицо исчезает в кровавом облаке. Крики усиливаются. Люди пытаются бежать, но я стреляю в дверь, отсекая путь. — Всем сидеть! — кричу я, и они садятся. Ваня. Я нахожу его в четвёртом ряду. Он пытается спрятаться под стул, но я вытаскиваю его за волосы. — Ваня, — говорю я, — помнишь туалет? Он смотрит на меня, и я вижу, как его храбрость испаряется. — Лейден, я... — Ты домогался до меня. Ты ударил меня. Ты называл меня тряпкой. А теперь ты тряпка. Я бью его по лицу пистолетом, ломая нос. Кровь течёт по его подбородку, смешиваясь со слезами. — Прости, — шепчет он. — Поздно. Я стреляю ему в живот. Он падает, корчится на полу. Я смотрю на него минуту, потом стреляю ещё раз — в голову. Я иду дальше, стреляю в учителей, которые закрывали глаза на травлю, в одноклассников, которые смеялись надо мной. Я не считаю патроны, не смотрю, кто передо мной. Только лица. Только страх. Потом патроны кончаются. Я стою в центре зала, вокруг — кровь, крики, стоны. У меня нет больше пуль, но я чувствую, что сделал достаточно. — Смотрите на меня, — говорю я, и они смотрят. — Я — Нифонтов Лейден. Вы меня унижали, вы меня не замечали. А теперь вы меня видите. И никогда не забудете. Я бросаю пистолет на пол. Выхожу из зала. В коридоре — пусто. 17.2. Аня Я иду к выходу, и вдруг вижу её. Аня стоит в конце коридора, в белом платье — я только сейчас замечаю, что она переоделась. На платье — красные пятна. Её лицо бледное, но глаза горят. — Аня, — говорю я, — ты почему здесь? Я просил уйти. — Я не могла, — говорит она, подходя ближе. — Я не могла оставить тебя. — Всё кончено. — Нет. Ещё не всё. Она подходит, обнимает меня. Я чувствую, как её тело дрожит. — Ты сделал это, — шепчет она. — Ты доказал. — Да. — Теперь я сделаю то, что должна. Она отстраняется, и я вижу у неё в руке нож. Маленький, кухонный. Я не понимаю. — Аня? — Я не могу жить без тебя, Лей. Но и в тюрьму не пойду. Я выбираю сама. — Нет! Я хватаю её за руку, но она вырывается. Она отступает на шаг, смотрит на меня. — Я люблю тебя, Лейден. Прости. Она вонзает нож себе в грудь. Быстро, глубоко. Я кричу, бросаюсь к ней, но она уже падает на пол, и кровь заливает белое платье. — Аня! Аня! Я поднимаю её, прижимаю к себе. Она ещё дышит, смотрит на меня. — Не плачь, — шепчет она. — Ты сильный. — Не умирай, прошу. — Я всегда была мертва. Ты дал мне жизнь. Спасибо. Её глаза закрываются. Я трясу её, кричу, но она не отвечает. Я сижу на полу, держа её в руках, и слёзы текут по моим щекам. Я не плакал с детства. Сейчас я плачу. Вокруг меня — тишина. Только где-то далеко слышны сирены. Они едут. Скоро они будут здесь. Я кладу Аню на пол, закрываю ей глаза. Встаю. Выхожу на улицу. На крыльце школы — солнце, цветы, брошенные детьми. Сирены всё ближе. Я сажусь на ступеньки, достаю пачку сигарет, закуриваю. Руки не дрожат. Внутри — пустота. Та самая пустота, которую я пытался заполнить ненавистью, любовью, кровью. Она осталась. Она всегда была. Я смотрю на небо. Голубое, чистое. Первое сентября. Первый день моей новой жизни. Или последний. Глава 18. Бегство 18.1. Выход Я сижу на ступеньках школы, курю. Сирены уже близко, но я не двигаюсь. Внутри — пустота. Аня мертва. Я убил двадцать три человека. Арсений, наверное, тоже мёртв — я не проверял, не хочу знать. Рядом со мной падает тень. Я поднимаю голову — Глеб. Он стоит, смотрит на меня. Его лицо спокойное, но в глазах — что-то новое. — Ты жив, — говорю я. — Я был в спортзале. Услышал выстрелы, не пошёл. — Умно. Он садится рядом, достаёт пачку сигарет, протягивает. Я беру. — Что теперь? — спрашивает он. — Не знаю. — Они едут. Если тебя поймают — расстрел или пожизненное. — Знаю. — Ты хочешь этого? Я смотрю на него. В его глазах — не страх, не осуждение. Вопрос. — Нет, — говорю я. — Но выбора нет. — Выбор есть всегда. — Он встаёт, протягивает руку. — Идём. — Куда? — Ко мне. Есть машина. Уедем, пока не приехали. Я смотрю на его руку. Потом на школу. На дверь, за которой осталась Аня. — Я не могу бросить её. — Она мертва, Лейден. Ты ничем не поможешь. А себя можешь спасти. Я медлю. Сирены уже совсем близко. — Идём, — говорит он, и я беру его руку. Мы бежим за угол, к старой «Ладе» серого цвета. Глеб садится за руль, я рядом. Двигатель заводится с третьего раза, мы выезжаем со двора и через минуту сворачиваем во дворы. — Куда? — спрашиваю я. — За город. Там есть место. Я смотрю в зеркало заднего вида. Школа исчезает за домами. Вдали мелькают проблесковые маячки — полиция, скорая. Мы уходим. 18.2. Дорога Мы едем молча. Глеб ведёт уверенно, знает дворы, объездные пути. Я смотрю на свои руки — на них нет крови, но я чувствую её. Тёплую, липкую. — Откуда ты знаешь, что делать? — спрашиваю я. — Отец учил. Он водитель, точнее дальнобойщик. Говорил, что в жизни всякое бывает. — Он знает, что ты... — Нет. И не узнает. Мы выезжаем на кольцевую, потом на трассу в сторону области. Город остаётся позади. — Глеб, — говорю я, — спасибо. — Не за что. Ты сделал то, что я хотел сделать, но не решился. Я смотрю на него. Его лицо в свете фар — спокойное, но я вижу, как сжаты его челюсти. — Ты тоже хотел? — В прошлой школе меня травили. Сильно. Я хотел прийти с ножом, но в последний момент струсил. Ушёл, перевёлся сюда. А ты не струсил. — Я струсил. Я не смог остановиться. — Это другое. Мы замолкаем. За окном — тёмная трасса, редкие фонари, снег. 18.3. Убежище Глеб привозит меня в деревню в ста километрах от города. Дом его бабушки — старый, деревянный, с печкой и колодцем. Бабушка умерла два года назад, дом пустует. — Здесь никто не ищет, — говорит Глеб, открывая дверь. — Есть запас еды, вода. Дров на зиму хватит. Я захожу. В доме пахнет сушёными травами и деревом. Темно, но Глеб зажигает свечи. — Поживёшь здесь, пока всё не утихнет. — А ты? — Я вернусь в город. Буду делать вид, что ничего не знаю. Если что — скажу, что не видел тебя после линейки. — Тебя не посадят? — Не за что. Я не соучастник. Он достаёт из машины рюкзак с вещами, деньги, документы. — Это всё, что я смог взять. — Спасибо, Глеб. — Не благодари. — Он смотрит на меня. — Ты сделал выбор. Теперь живи с ним. Он уходит, и я остаюсь один. Глава 19. Одиночество 19.1. Первые дни Первые дни я почти не встаю. Лежу на кровати, смотрю в потолок, слушаю, как за окном шумит ветер. Я не ем, не пью, только курю, пока не кончаются сигареты. Мысли возвращаются к Ане. Её лицо, её голос, её кровь на белом платье. Я мог её спасти. Если бы я не ушёл в актовый зал, если бы остался с ней. Если бы не начал всего этого. Я закрываю глаза и вижу Арсения. Его голубые глаза, его улыбку, его руки на моём лице. Я хочу позвонить ему, сказать, что я жив, что я сожалею. Но телефон я выбросил в лесу по дороге. На четвёртый день я встаю. Иду к колодцу, набираю воды, умываюсь. В зеркале — чужое лицо. Бледное, с запавшими глазами, со шрамом на щеке. Я должен жить. Не потому, что хочу. Потому что Аня умерла, чтобы я жил. Я нахожу в доме старый радиоприёмник, включаю. Новости: «В Санкт-Петербурге расследуется массовое убийство в школе №12. Число погибших достигло двадцати трёх человек. Подозреваемый — семнадцатилетний Лейден Нифонтов — объявлен в федеральный розыск. Полиция не исключает, что он мог покончить с собой или скрыться за границей». Я выключаю радио. За границей. Далеко. 19.2. Глеб Через неделю приезжает Глеб. Привозит продукты, сигареты, новости. — В городе всё плохо, — говорит он. — Твои фото везде. Ищут. — Меня не найдут. — Надеюсь. — Он садится за стол. — Арсений жив. Моё сердце пропускает удар. — Что? — Он жив. Его контузило, но он выжил. Сейчас в больнице. Даёт показания. Я закрываю глаза. Жив. Он жив. — Он знает, что ты здесь? — спрашивает Глеб. — Нет. Я не говорил. — Хорошо. Не надо. Я смотрю на него. — Ты думаешь, он сдал бы меня? — Не знаю. Но рисковать не стоит. Глеб остаётся на ночь. Мы сидим у печки, пьём чай, курим. — Что ты будешь делать дальше? — спрашивает он. — Не знаю. Жить. — Здесь нельзя оставаться. Рано или поздно найдут. — Куда я пойду? — За границу. Через Беларусь, через Польшу. Есть люди, которые помогут. — Откуда ты знаешь? — Отец возил грузы. У него были знакомые. Могу спросить. Я молчу. За границой — это другой мир. Язык, деньги, документы. Но это шанс. — Спроси, — говорю я. — Хорошо. Но сначала нужно переждать. Месяц, два. Пока ищейки успокоятся. 19.3. Воспоминания Дни тянутся медленно. Я читаю старые книги, которые нашёл в доме, топлю печь, хожу в лес. Зима кончается, начинает таять снег. Я много думаю. О матери, об отце, об Ане, об Арсении. Однажды ночью мне снится Аня. Она стоит в белом платье, но на нём нет крови. Улыбается. — Ты жив, — говорит она. — Да. — Я рада. — Я хотел умереть. — Не надо. Живи за нас двоих. — Я не смогу. — Сможешь. Ты сильный. Она протягивает руку, я беру её. Она холодная. — Прощай, Лейден. — Прощай. Я просыпаюсь в слезах. Глава 20. Новости от Глеба 20.1. Отец Через месяц Глеб приезжает с новостями. Он садится за стол, смотрит на меня серьёзно. — Твой отец арестован. — Что? — Его взяли. Думают, что он знает, где ты. — Он не знает. — Я знаю. Но они его держат. Улик нет, но давление сильное. Я сжимаю кулаки. — Я должен ему помочь. — Ничем не поможешь. Если сдашься — будет хуже. Он держится, говорит, что не видел тебя с лета. — Он не сдаст. — Я знаю. Но ему тяжело. Я встаю, хожу по комнате. Мысль об отце в тюрьме разрывает меня. Мы не были близки, но он пытался. Он перестал пить, начал работать. И теперь его держат из-за меня. — Глеб, — говорю я, — я не могу так. — Можешь. Ты уже сделал достаточно. — Я убил людей. Я разрушил жизни. Я не хочу разрушать ещё и его. — Ты его не разрушишь. Он сам выбрал — держаться. Уважай его выбор. Я смотрю на Глеба. Ему семнадцать, но он говорит как взрослый. — Откуда ты такой мудрый? — Отец учил. И жизнь. Он достаёт из рюкзака конверт. — Это тебе. Я открываю. Внутри — письмо. От отца. «Лейден. Если ты читаешь это, значит, ты жив. Это главное. Не сдавайся. Я знаю, что ты натворил. Я знаю, что ты не монстр. Ты ошибся. Но ты мой сын, и я тебя не предам. Беги. Живи. Может быть, когда-нибудь мы увидимся. Я тебя прощаю. Отец». Я сжимаю письмо. Слёзы текут по лицу. — Спасибо, — говорю я Глебу. — Не за что. 20.2. Арсений — Ещё кое-что, — говорит Глеб. — Арсений вышел из больницы. — Как он? — Плохо. Он не говорит с журналистами. Не даёт интервью. Говорят, он просил передать... — Что? — Что он не верит, что ты мёртв. И что он хочет, чтобы ты знал: он не злится. Я закрываю глаза. Не злится. Как можно не злиться на человека, который убил двадцать три человека в твоей школе? — Ты должен забыть о нём, — говорит Глеб. — Для всех ты мёртв. Для него тоже. — Я знаю. 20.3. План Глеб достаёт карту, расстилает на столе. — Есть человек. Он поможет перейти границу. За деньги. — Сколько? — Пятьсот тысяч. Дорого, но надёжно. — У меня нет таких денег. — У меня есть. Отец копил на мою учёбу. — Я не могу взять. — Можешь. Это не подарок. Это инвестиция. Я смотрю на него. — Инвестиция во что? — В твою жизнь. Ты должен жить. Для всех нас. Мы договариваемся. Через две недели, когда установится хорошая погода, я пойду. Глава 21. Переход 21.1. Дорога Ночью, в конце апреля, я выхожу из дома. Глеб ждёт в машине. Мы едем к границе с Беларусью. По дороге он рассказывает о проводнике. — Его зовут Сергей. Он переводил людей через границу десять лет. Надёжный. — Он знает, кто я? — Нет. Я сказал, что ты парень, которому нужно уехать из-за долгов. Мы встречаем проводника в лесу, в десяти километрах от границы. Сергей — мужчина лет пятидесяти, коренастый, с сединой в волосах. Он оглядывает меня. — Молодой. Документы? — Есть, — Глеб передаёт ему паспорт — фальшивый, но хороший. На имя Дениса Соколова. — Деньги? Глеб передаёт конверт. Сергей пересчитывает, кивает. — Идём. Один. Проводник идёт впереди. Я оборачиваюсь к Глебу. Он стоит у машины, в свете фар. — Спасибо за всё, — говорю я. — Живи, Лейден. Живи хорошо. — Постараюсь. Мы обнимаемся. Я разворачиваюсь и ухожу в лес. 21.2. Граница Мы идём три часа. Сергей молчит, идёт быстро, я едва поспеваю. Лес густой, темно, но он знает тропы. — Здесь граница, — шепчет он, когда мы останавливаемся у ручья. — За ручьём — Беларусь. Там человек, который отвезёт тебя в Минск. В Минске — другой человек, он поможет с документами и билетом в Польшу. — Я понял. — Переходи быстро. Если услышишь собак — беги, не останавливайся. Я перехожу ручей. Вода холодная, по колено. На той стороне — темнота. — Удачи, — шепчет Сергей и исчезает в лесу. Я иду дальше. Вскоре нахожу старого «УАЗика» с водителем. Мужчина смотрит на меня, кивает. — Денис? — Да. — Садись. Я сажусь. Мы едем. Глава 22. Новая жизнь 22.1. Минск В Минске я живу в квартире-студии на окраине. Человек, которого нанял Глеб, приносит новые документы: паспорт, водительские права, свидетельство о рождении. Я теперь Денис Соколов, родился в Могилеве, сирота. Я учусь говорить без акцента. Читаю книги по-белорусски, слушаю радио, смотрю местное телевидение. Через месяц я говорю почти как местный. Я нахожу работу: разнорабочий на стройке. Тяжело, но платят нормально. Живу скромно, откладываю деньги на дорогу. 22.2. Польша В июне я перехожу границу с Польшей. Легально, по туристической визе, которую мне помогли сделать. В Варшаве я встречаюсь с эмигрантом из России, который помогает беженцам. — Твоя история не моё дело, — говорит он. — Но, если ты хочешь остаться в Европе, тебе нужно начать новую жизнь. И забыть старую. Я киваю. Он помогает мне с документами, с жильём, с работой. Я учу польский, устраиваюсь на завод. 22.3. Годы Проходят годы. Я живу в Варшаве, работаю, учусь заочно на филологическом факультете. Я не пью, не курю — бросил в Беларуси. Я стал другим. Иногда я читаю новости из России. Школа №12, теракт, двадцать три погибших. Моё имя упоминают редко. Говорят, что я, вероятно, погиб при побеге или скрылся в неизвестном направлении. Я думаю об отце. Он вышел через год — не нашли улик. Он живёт в Питере, не пьёт, работает. Я не пишу ему. Нельзя. Я думаю об Арсении. Он ушёл из школы, преподаёт в университете. Не женат. Я иногда нахожу его фото в интернете — он постарел, но всё такой же красивый. У него седина на висках и грусть в глазах. Я думаю об Ане. Она снится мне реже. В последнем сне она сидела на балконе, курила, смотрела на небо. — Ты жив, — сказала она. — Да. — Ты счастлив? — Не знаю. Но я живу. — Этого достаточно. Эпилог. Десять лет спустя Варшава, 2026 год Мне двадцать семь. Я работаю редактором в издательстве, пишу статьи о литературе. У меня есть маленькая квартира, кошка, немного друзей. Я не вступаю в отношения — не могу. Слишком много боли. Однажды я получаю письмо. Конверт из России, адресованный на имя Дениса Соколова. Открываю — внутри фотография. Арсений. Он стоит у памятника в Питере, улыбается. На обороте — несколько строк: «Я знаю, что ты жив. Я всегда знал. Не ищу тебя, не хочу тревожить. Просто хочу, чтобы ты знал: я простил. Живи. Арсений». Я смотрю на фотографию долго. Потом беру ручку и пишу ответ. Один адрес — его университет. Одно слово: «Спасибо». Я не подписываю. Он поймёт. Вечером я сижу у окна, смотрю на Варшаву. Город шумит, светится огнями. Я думаю о том, какой была моя жизнь — боль, ненависть, кровь. И о том, какой она стала. Я не счастлив. Но я жив. И это — всё, что осталось. Где-то там, в другой жизни, Лейден Нифонтов умер в тот день, в школе. А я — Денис — живу дальше. И, может быть, это и есть моё доказательство. Не кровь, не смерть. А то, что я смог начать сначала. Конец.