Край

«Я найду тебя. Неважно, сколько времени это займет и как далеко мне придется идти. Я всегда буду искать тебя — и я всегда тебя найду» — Нил Гейман Конференция в общество гениев была запланирована за три месяца. Веритас Рацио откладывал её дважды. Первый раз — потому что Авантюрин вернулся с миссии с трещиной в ребре и делал вид, что это «просто синяк». Второй — потому что были те три дня, когда Авантюрин не вставал с кровати. Но этот раз был иным. Доклад, который Рацио готовил два года, должен был определить финансирование целого направления исследований. Даже он не мог позволить себе пропустить это. — Я вернусь через пять дней, — сказал Рацио в утро отъезда, стоя у двери с кейсом в одной руке и дорожной сумкой в другой. — Ты будешь есть три раза в день. Я оставил контейнеры в холодильнике с подписанными датами. Авантюрин сидел на диване, кутаясь в растянутый свитер, который когда-то принадлежал Рацио, и делал вид, что читает отчёт. — Ты оставил мне инструкцию по питанию, — сказал он, не поднимая глаз. — С датами. Ты серьёзно? — Абсолютно. Также я оставил список экстренных контактов на холодильнике, на тумбочке и в ванной. — В ванной? — На случай, если тебе станет плохо. — Рацио помедлил. — И, Авантюрин. — Мм? — Звони. В любое время. Авантюрин наконец поднял взгляд. В глазах его мелькнуло что-то — может быть, благодарность, может быть, раздражение, может быть, страх, который он тут же спрятал за привычной полуулыбкой. — Я буду в порядке, Веритас. Иди, спасай мировую науку. Рацио смотрел на него несколько секунд. Что-то в этом взгляде — слишком яркая улыбка, слишком расслабленная поза — заставило его внутренний компас тревоги дрогнуть. — Обещай, — сказал он. — Что? — Обещай, что позвонишь, если станет тяжело. Авантюрин отложил отчёт. Встал. Подошёл к двери и, взяв лицо Рацио в ладони, поцеловал его — коротко, почти невесомо, но с какой-то отчаянной нежностью, которая заставила сердце Рацио сжаться. — Обещаю, — сказал Авантюрин. — А теперь иди, а то опоздаешь на свой шаттл. Доктор наук, а время не рассчитал. Рацио кивнул. Он знал, что Авантюрин умеет лгать. Он знал это лучше, чем кто-либо. Но он также знал, что не может остаться. — Я позвоню вечером, — сказал он на прощание. — Жду с нетерпением, — отозвался Авантюрин, закрывая дверь. Когда замок щёлкнул, улыбка сползла с его лица, как маска. *** Первые два дня прошли… нормально. Авантюрин открывал холодильник, смотрел на контейнеры с подписанными датами, закрывал холодильник. Он пил кофе — много кофе, чёрного, без сахара, который Рацио не одобрял. Он отвечал на сообщения Веритаса короткими, бодрыми фразами: «Всё отлично. Съел обед. Не беспокойся». «Твой доклад — это скукотища? Уверен, ты великолепен». «Спокойной ночи, доктор». На третий день он перестал открывать холодильник. На четвёртый — перестал отвечать на сообщения. *** Это случилось на четвёртую ночь. Авантюрин сидел за столом в кабинете — том самом, который они делили пополам. С одной стороны стола — аккуратные стопки книг, разложенные по темам, идеальный порядок, которого придерживался Рацио. С другой — его собственный хаос: разбросанные отчёты, карты, несколько колод карт и статуэтка удачи, которую он никогда не выбрасывал. Перед ним лежал лист бумаги. Чистый. Белый. Пугающий. Авантюрин смотрел на него уже час. Ручка — любимая ручка Рацио, с золотым пером — лежала рядом, и он несколько раз брал её, сжимал, но слова не приходили. Он чувствовал странную отстранённость. Как будто всё происходило не с ним. Как будто он смотрел на себя со стороны — на бледное лицо в тусклом свете настольной лампы, на дрожащие пальцы, на слишком тихое дыхание. Мысли пришли не внезапно. Они накапливались годами, а последние дни — особенно после отъезда Рацио — стали невыносимо громкими. Ты никому не нужен. Веритас уехал. У него есть важные дела. Настоящие дела. А ты просто сидишь здесь и ждёшь, когда он вернётся, потому что без него не можешь. Ты — обуза. Ты — риск, который не окупается. Без тебя всем станет легче. Ему станет легче. Авантюрин взял ручку. Пальцы слушались плохо, но он заставил себя написать первую строку. «Веритас». И остановился. Сердце билось где-то в горле. В комнате было тихо — слишком тихо, и в этой тишине каждая мысль звучала как приговор. Он написал дальше. «Прости, что не смог сдержать обещание. Я знал, что ты не захочешь, чтобы я так поступил. Но я больше не могу. Я устал. Я устал так, что это даже не боль, это просто… пустота. Я не чувствую ничего. Только когда ты рядом, становится чуть легче. Но ты не можешь быть рядом всегда. И я не могу просить тебя оставить свою жизнь ради меня. Ты заслуживаешь большего, чем возиться со сломанной игрушкой, которая не умеет быть целой». Ручка дрожала в пальцах. Буквы получались неровными — совсем не похожими на его обычный каллиграфический почерк, которым он так любил дразнить Рацио. «Я хочу, чтобы ты знал: это не твоя вина. Ничего из этого. Ты сделал для меня больше, чем кто-либо. Ты дал мне то, о чём я не смел мечтать. Ты дал мне дом. Но я не умею быть в доме, когда внутри меня — руины. Ты заслуживаешь кого-то, кто не будет каждую ночь бороться с желанием исчезнуть. Ты заслуживаешь кого-то, кто умеет жить». Авантюрин смотрел на написанное. Строчки расплывались — он не сразу понял, что это слёзы. Он не плакал, когда писал. Слёзы пришли потом, тихие, беззвучные, оставляющие мокрые пятна на бумаге. Он хотел написать ещё. Сказать что-то важное, что никогда не говорил вслух. Сказать, что любит. Что всегда любил, с первого их спора о вероятностях. Что Рацио был лучшим, что случалось в его жизни. Что он просит прощения за то, что не смог быть сильным. Но рука не слушалась. Пальцы разжались, и ручка упала на стол, оставив тонкую чёрточку на бумаге. Авантюрин отодвинулся от стола. Встал. Ноги дрожали, но он заставил себя идти — в спальню, к прикроватной тумбочке, где лежал маленький пузырёк. Он нашёл его в аптечке — сильное снотворное, прописанное ему после Пенаконии. Врач сказал: «Не больше одной таблетки». В пузырьке было тридцать. Авантюрин взял пузырёк. Прошёл в ванную. Сел на холодный кафельный пол, прислонившись спиной к стене. Он открыл пузырёк. Белые таблетки высыпались на ладонь — маленькие, круглые, безобидные на вид. Он знал, что этого достаточно. Он всё просчитал. В этом он был профессионалом. Он поднёс ладонь ко рту. И замер. В тишине ванной комнаты вдруг стало слышно, как капает вода из крана. Кап. Кап. Кап. Счётчик. Где-то в глубине сознания включился автоматический счётчик, который не отключался никогда. Семь таблеток — летальный исход. Двадцать три — гарантия. Смерть наступит через сорок минут. Веритас узнает утром. Он будет на конференции. Он не сможет сразу прилететь. Он найдёт письмо. Он прочитает его. Он будет винить себя. Эта мысль — последняя — пробила эйфорию, как пуля пробивает стекло. Авантюрин представил его. Веритаса, который возвращается домой через пять дней — или раньше, если кто-то заметит, если кто-то позвонит — и открывает дверь. Тишину. Пустую квартиру. Письмо на столе. Он представил, как Рацио читает эти неровные строчки, написанные его же ручкой. Как его лицо становится каменным, а руки начинают дрожать — те самые руки, которые так уверенно держали книги, так нежно гладили его по голове. Он представил, как Рацио будет стоять в этой ванной, смотреть на рассыпанные таблетки, и думать, что мог остаться. Что должен был остаться. Что он, Веритас Рацио, гений, профессор, человек, который всё просчитывает на десять шагов вперёд, не заметил, как тот, кого он любит, умирал у него на глазах. Авантюрин сжал таблетки в кулаке так сильно, что побелели костяшки. Я не могу сделать этого с ним. Таблетки посыпались на пол. Авантюрин смотрел на них, пытаясь заставить себя встать, смыть их, уйти из ванной, лечь спать, сделать хоть что-нибудь. Ноги не слушались. Рука потянулась к коммуникатору, лежащему на краю ванны. Экран загорелся, высветив последние сообщения. Рацио: «Почему ты не отвечаешь?» Рацио: «Авантюрин. Это не смешно. Ответь.» Рацио: «Я звоню.» Пропущенных вызовов: четырнадцать. Часы показывали 2:17 ночи по времени станции. На Мебиусе сейчас было около полудня. Авантюрин посмотрел на свои руки — они тряслись. Посмотрел на таблетки, рассыпанные по полу. На дверь, за которой на столе осталось недописанное письмо. Он нажал кнопку вызова. Один гудок. Два. Три. — Авантюрин? — Голос Рацио был напряжённым, но сдержанным. Вокруг него слышался фоновый шум конференции — голоса, шаги, объявления. — Веритас, — сказал Авантюрин. И замолчал. Он не знал, что сказать. «Я написал прощальное письмо»? «Я сижу на полу в ванной среди таблеток и не могу встать»? «Я чуть не сделал это, но испугался, что ты будешь винить себя»? — Авантюрин, — голос Рацио стал тише — видимо, он отошёл в сторону. — Что случилось? Ты не отвечал шесть часов. — Веритас, мне плохо, — сказал Авантюрин. Слова вырвались сами — хриплые, ломающиеся, непохожие на его обычный голос. Он не умел просить о помощи. Он умел торговаться, блефовать, выкручиваться, побеждать. Но сидеть на полу в собственной ванной и признаваться человеку, который находится в другой галактической системе, что он сломлен — этого в его навыках не было. Но он сказал. — Мне очень плохо, — повторил он, и голос дрогнул. — Я не ел три дня. Я не спал. Я… я написал письмо. На линии повисла тишина. Когда Рацио заговорил снова, его голос был абсолютно спокойным — таким спокойным, что Авантюрин понял: Веритас уже всё понял. — Какое письмо? — спросил Рацио. Вопрос был прямым, но в нём не было резкости. Только холодная, собранная решимость. — Прощальное, — выдохнул Авантюрин. — Я… я хотел… у меня были таблетки. Снотворное. Я достал их. — Ты принял их? — Нет. Я… я не смог. Я подумал о тебе. О том, что ты будешь винить себя. Я не смог сделать это с тобой. Рацио выдохнул — медленно, с усилием, как человек, который только что узнал, что мина не взорвалась. — Где ты сейчас? — спросил он. — В ванной. — Таблетки? — На полу. Я их высыпал. Я не… — Я знаю. — Голос Рацио стал мягче, но в нём слышалась сталь. — Слушай меня. Ты сделал правильно, что позвонил. Ты слышишь меня? Ты сделал правильно. — Я испугался, — признался Авантюрин. Голос его ломался, и он не мог это контролировать. — Я не знаю, что со мной. Всё было нормально, а потом… я просто перестал чувствовать. И я подумал, что так будет лучше. Для всех. Для тебя. — Для меня не будет лучше. Никогда. — Рацио говорил ровно, но в его голосе слышалась дрожь, которую он не мог скрыть. — Ты меня слышишь? Никогда. Если ты сделаешь это, я… — Он замолчал, собираясь с мыслями. — Я не знаю, что я сделаю. Но лучше не станет. Ни для кого. Авантюрин сжал коммуникатор. — Прости, — прошептал он. — Я не хотел… я не хотел делать тебе больно. — Не извиняйся. Ты позвонил. Ты не сделал этого. Это главное. Рацио говорил быстро, и Авантюрин слышал, как он двигается — шаги, шорох одежды, звук закрывающейся двери. Рацио куда-то шёл. Быстро. — Веритас, не надо бросать конференцию, — быстро сказал Авантюрин. — Я в порядке. Я не принял таблетки. Я просто… я позвонил, как обещал. Всё нормально. — Ты сидишь на полу в ванной в четыре утра среди рассыпанных таблеток с недописанным прощальным письмом на столе и говоришь мне, что всё нормально? — Голос Рацио был ледяным. — Ты вообще слышишь себя? Авантюрин замолчал. — Я сейчас в шаттле, — сказал Рацио. — Я вылетаю. — Веритас, нет. Твой доклад… — Моя презентация была час назад. Всё, что было дальше — второстепенно. — В голосе Рацио послышалось что-то, что Авантюрин не мог определить. — Я возвращаюсь. — Но ты сказал, что это важно. Что от этого зависит финансирование… — Авантюрин. — Рацио прервал его. — Заткнись. Авантюрин моргнул. Веритас Рацио, доктор наук, профессор, человек, который никогда не позволял себе грубости в адрес близких, только что сказал ему заткнуться. — Ты меня слышишь? — продолжал Рацио. — Финансирование. Конференция. Доклады. Всё это существует, чтобы делать жизнь лучше. Но если человека, ради которого я всё это делаю, больше не будет, какой в этом смысл? Авантюрин открыл рот и закрыл его. — Ты… ради меня? — Ты задаёшь этот вопрос сейчас? — Рацио говорил быстро, почти резко, но в его голосе слышалась дрожь, которую он не мог скрыть. — Я живу с тобой полгода. Я считаю твои приёмы пищи. Я вожусь с твоими кошмарными отчётами и твоим розовым пиджаком. Я выискиваю твои записки в своих книгах. Я просыпаюсь ночью, чтобы проверить, дышишь ли ты. И ты спрашиваешь, делаю ли я это ради тебя? — Это звучит так, будто ты меня ненавидишь, — слабо усмехнулся Авантюрин. — Я люблю тебя, идиот. — Рацио выдохнул. — Я люблю тебя, и если ты сейчас не встанешь с пола и не выйдешь из ванной, я лично прилечу и прикую тебя наручниками к кровати. И не думай, что я шучу. Авантюрин замер. — Ты сказал, что любишь меня, — тихо произнёс он. — Да. И если ты думаешь, что я скажу это ещё раз в ближайшее время, пользуйся моментом. Авантюрин вдруг рассмеялся. Смех вышел хриплым, истеричным, почти болезненным, но это был смех. Настоящий. — Веритас, ты выбрал самое неподходящее время для признания. — Я выбрал единственно возможное. Теперь вставай. — Я не могу. — Почему? — Ноги затекли. И я… я не уверен, что смогу встать, если честно. В голосе Авантюрина проскользнуло что-то детское, беспомощное, что он никогда не показывал никому. Даже Рацио. Рацио помолчал. — Слушай меня, — сказал он. — Опиши, что ты видишь. — Что? — Что ты видишь? Сейчас. В ванной. Назови пять предметов. Авантюрин удивлённо моргнул. — Это… техника заземления? — Да. Делай, что говорю. — Ладно. Раковина. Зеркало. Твоя щётка… моя зубная щётка. Полотенце. Твоё, с вышивкой, которую ты ненавидишь, но бабушка подарила. — Хорошо. Четыре звука. — Вода капает. Стук… это, наверное, соседи сверху. Гул шаттлов за окном. И… ты дышишь. — Я всегда дышу. — Сейчас это самый громкий звук. Рацио замолчал на секунду. — Три тактильных ощущения. — Пол холодный. Футболка мокрая. — Авантюрин помедлил. — Коммуникатор горячий. От разговора. — Два запаха. — Твой гель для душа. И… больше ничего. Я не пахну. — Потому что ты забыл, когда последний раз ел. Два вкуса. — Кофе. И… металл. Во рту. От страха, наверное. — Хорошо. — Голос Рацио стал мягче. — Теперь. Сосредоточься на дыхании. Вдох на четыре счёта. Задержка на четыре. Выдох на четыре. Сделай это со мной. Авантюрин закрыл глаза и последовал его голосу. Вдох. Раз, два, три, четыре. Задержка. Раз, два, три, четыре. Выдох. Раз, два, три, четыре. Повторить. К тому моменту, как они сделали десять циклов, дрожь в руках почти утихла. Авантюрин смог поднять голову и посмотреть на своё отражение в зеркале — бледное, опухшее, с красными глазами и растрёпанными волосами. — Я выгляжу как мертвец, — сказал он. — Не смейся, пожалуйста. Не сейчас. — Я не смеюсь. — Я знаю. — Рацио вздохнул. — Я буду через четыре часа. Сможешь продержаться? — Веритас, четыре часа — это… — Ты сможешь. Ты уже сделал самое сложное. Ты позвонил. Авантюрин посмотрел на таблетки, рассыпанные по полу. Потом перевёл взгляд на свою руку — ту, что сжимала пустой пузырёк. — Я был очень близко, — сказал он тихо. — Я уже… я почти… — Но не сделал. — Я подумал о тебе. О том, что ты будешь винить себя. Это… это единственное, что остановило меня. Рацио не ответил сразу. Когда он заговорил, его голос был тихим и очень спокойным, но Авантюрин слышал в нём то, что другие не услышали бы — трещину. — Я рад, что это сработало. Но в следующий раз пусть это не будет единственной причиной. — В следующий раз? — Ты будешь жить, Авантюрин. Я сделаю всё, что в моих силах, и даже больше, чтобы ты хотел жить. Для себя. Не только для меня. Хорошо? Авантюрин сглотнул. — Хорошо. — А теперь. Встань. Медленно. Обопрись на стену. Авантюрин послушался. Ноги дрожали, мир покачивался, но он устоял. — Я встал. — Выйди из ванной. Не смотри на таблетки. Я уберу их сам, когда приеду. Он сделал шаг. Второй. Перешагнул порог. — Я вышел. — Иди на кухню. Открой холодильник. — Веритас, я не… — Открой холодильник, Авантюрин. Авантюрин прошёл на кухню, держась за стены. Открыл дверцу. Холодный воздух коснулся лица. — Открыл. — Видишь контейнер с надписью «День четвёртый»? — Вижу. — Достань его. Поставь в микроволновку. На три минуты. — Я не голоден. — Твоему организму всё равно. Делай. Авантюрин достал контейнер. Руки всё ещё дрожали, когда он ставил его в микроволновку. Нажал кнопку. — Поставил. — Теперь сядь за стол. Не вешай трубку. Авантюрин сел. Микроволновка гудела, разогревая еду, приготовленную Рацио четыре дня назад. — Веритас. — Я здесь. — Спасибо, что взял трубку. — Я всегда беру трубку, когда звонишь ты. Запомни это. — Даже если я звоню в четыре утра? — Особенно если ты звонишь в четыре утра. Микроволновка пискнула. Авантюрин встал, достал контейнер, поставил на стол. Запах — куриный суп с лапшой, тот самый, пересоленный, но такой родной — заполнил кухню. — Я поел? — спросил он, беря ложку. — Ты поел. — И что теперь? — Теперь ты ляжешь спать. И будешь спать, пока я не прилечу. — А если я не усну? — Тогда ты будешь лежать с закрытыми глазами и слушать, как я дышу в трубку. Потому что я не положу её, пока не услышу, что твоё дыхание стало ровным. Авантюрин отправил в рот ложку супа. Тёплый, солёный, живой. — Ты правда летишь четыре часа? — Прямой рейс. Я уже в шаттле. — А твои коллеги? Твоя конференция? — Мои коллеги сейчас обсуждают, стоит ли пускать меня на следующие симпозиумы после того, как я выбежал из зала во время кофе-брейка. Мне всё равно. Авантюрин съел ещё ложку. Потом ещё. — Веритас. — Мм? — Я люблю тебя тоже. Я написал это в письме. Но хочу сказать вслух. Тишина на линии была долгой. — Я знаю, — наконец сказал Рацио, и в его голосе впервые за весь разговор проступила улыбка. — Ты мне это только что доказал. Съешь ещё ложку. — Я съел уже четыре. — Ещё одну. И иди в кровать. Авантюрин послушался. Он съел ещё ложку. Потом вымыл тарелку, оставив её на сушке. Прошёл в спальню, лёг на свою сторону кровати, натянул одеяло до подбородка. Коммуникатор лежал рядом, и через динамик было слышно, как Рацио дышит — ровно, спокойно, уверенно. — Ты там? — спросил Авантюрин. — Я здесь. — Расскажи что-нибудь. Про конференцию. Про что был твой доклад. — Ты правда хочешь слушать о нейропластичности? — Хочу. Твой голос помогает уснуть. Рацио вздохнул — с мягким, едва уловимым раздражением, от которого Авантюрин улыбнулся в темноте. — Хорошо. Итак, исследования последних лет показывают, что мозг взрослого человека сохраняет способность к нейрогенезу в гиппокампе значительно дольше, чем считалось ранее… Авантюрин слушал. Голос Рацио лился ровно, монотонно, но не скучно — в нём была уверенность человека, который знает, о чём говорит. И эта уверенность передавалась, впитывалась, заполняла пустоту, которая ещё несколько часов назад казалась бездонной. — …и это открытие позволяет пересмотреть подходы к терапии посттравматических состояний, поскольку… — Веритас. — …что? — Рацио прервал лекцию. — Письмо. Ты… ты прочитаешь его? Когда вернёшься? Рацио помолчал. — Я прочитаю его, если ты захочешь. Но только вместе. Мы сядем рядом, и ты будешь рядом, когда я это сделаю. Или мы сожжём его, не читая. Как ты решишь. — Я не хочу, чтобы ты его читал, — тихо сказал Авантюрин. — Там… там есть вещи, которые я не должен был писать. Которые я не думаю на самом деле. Там просто… мне было очень плохо. — Я знаю. Я не буду его читать. Мы сожжём его вместе, хорошо? — Хорошо. — А теперь спи. Я буду здесь. — Веритас. — Мм? — Ты правда думаешь, что я могу стать лучше? — Я не думаю. Я знаю. Потому что нейропластичность — это не метафора. Мозг может перестраиваться. И психика тоже. — Пауза. — Но для этого нужно время. И помощь. — У меня есть помощь. — Да. У тебя есть я. Авантюрин закрыл глаза. Дыхание становилось глубже, веки тяжелели. — Ты будешь здесь, когда я проснусь? — Я прилечу через три с половиной часа. Если ты проспишь до моего прилёта — я буду здесь, когда откроешь глаза. — Обещаешь? — Обещаю. — Тогда… спокойной ночи, Веритас. — Спи, Какаваша. Авантюрин провалился в сон, убаюканный голосом человека, который вёл научную лекцию о том, как мозг учится жить заново. *** «Из всех бездн голос любви — самый глубокий». — Фридрих Ницше Прошёл месяц. Месяц, который Рацио вёл с календарной точностью учёного, привыкшего фиксировать данные. Три визита к психологу. Семнадцать нормальных приёмов пищи. Восемь срывов, когда Авантюрин не мог заставить себя проглотить больше двух ложек. Четыре ночи, когда он спал без кошмаров. Рацио вёл дневник. Не медицинский — личный. В нём были записи вроде «сегодня улыбнулся, когда увидел, что я пересолил суп» и «сказал, что хочет попробовать новое кафе — впервые за три недели предложил куда-то пойти». Авантюрин знал об этом дневнике. Делал вид, что не замечает. Но иногда, когда Рацио выходил на кухню, он перечитывал последние страницы, и это помогало держаться. Они начали привыкать к новой жизни. Рацио больше не уезжал на конференции. Если поездка была обязательной, он брал Авантюрина с собой. В зале заседаний появлялся дополнительный стул, где Авантюрин сидел с коммуникатором в руках, делая вид, что работает, а на самом деле просто был рядом. Психолог — женщина с мягким голосом и очень твёрдым взглядом — сказала на третьей сессии: — Вы должны понимать, что выздоровление не будет линейным. Будут дни, когда вы будете чувствовать себя почти нормально. А потом наступит день, когда всё покажется безнадёжным. Это нормально. Важно не то, что вы падаете. Важно, что вы поднимаетесь. Авантюрин кивнул тогда. Он думал, что понял. Он ошибался. *** Это случилось через пять недель после той ночи в ванной. День начался хорошо. Авантюрин проснулся первым — что случалось редко — и даже приготовил кофе. Рацио, выйдя на кухню, застал его сидящим за столом с чашкой в руках и выражением лица, которое не было ни весёлым, ни грустным. Оно было просто… спокойным. — Ты встал раньше меня, — заметил Рацио, садясь напротив. — Хотел доказать, что способен на большее, чем просто лежать в кровати. — Это не соревнование. — Всё соревнование, доктор. Просто иногда ставки выше. Они позавтракали вместе. Авантюрин съел целую порцию омлета — Рацио мысленно поставил галочку в своём дневнике. Потом Авантюрин сказал, что хочет прогуляться. — Один? — спросил Рацио, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Я не собираюсь прыгать с крыши, если ты об этом, — усмехнулся Авантюрин. Но в усмешке не было прежней лёгкости. — Просто хочу пройтись до парка. Полчаса. — Я могу пойти с тобой. — Веритас. — Авантюрин посмотрел на него серьёзно. — Я должен научиться выходить один. Иначе я никогда не поверю, что могу. Рацио сжал челюсть. Всё в нём сопротивлялось — логика, интуиция, страх, который поселился в груди после того звонка. Но он кивнул. — Полчаса, — сказал он. — Если тебя не будет через сорок минут, я начну искать. — Сорок минут? Ты даёшь мне десять минут форы? — Я щедр. Авантюрин надел пальто — не розовый пиджак, а нормальное, тёмное, которое Рацио купил ему две недели назад — и вышел за дверь. Вернулся он через тридцать пять минут. С пакетом свежих булочек из пекарни, которую они любили. — Ты не поверишь, — сказал он, ставя пакет на стол. — Они начали делать с корицей. Я взял четыре. Рацио посмотрел на него, на пакет, на руки, которые слегка дрожали, но держались уверенно. — Это хороший день, — сказал Рацио. — Это хороший день, — согласился Авантюрин. Они съели по булочке. Потом Авантюрин заснул на диване, свернувшись калачиком, и Рацио накрыл его пледом, чувствуя, как в груди разливается что-то тёплое и хрупкое. Хороший день, — записал он вечером в дневнике. Сам вышел. Купил булочки. Съел омлет. Улыбался. *** На следующий день всё рухнуло. Авантюрин проснулся с тяжёлой головой и чувством, что кто-то вынул из него все кости. Он лежал, глядя в потолок, и не мог заставить себя пошевелиться. Мысли пришли не сразу. Сначала просто тяжесть. Потом — тихий, настойчивый голос, который он уже знал. Это был хороший день. Но это не значит, что ты стал лучше. Это значит, что тебе дали передышку. А теперь возвращайся в реальность. Ты всё тот же. Ничего не изменилось. Ты просто откладываешь неизбежное. Авантюрин закрыл глаза и попытался дышать, как учила психолог. Вдох на четыре. Задержка. Выдох на четыре. Не помогало. Он услышал, как Рацио встал, прошёл на кухню. Запах кофе. Шаги приблизились. — Авантюрин. Завтрак. — Не хочу. Тишина. Потом Рацио сел на край кровати. — Что происходит? — Ничего. Просто не хочу есть. — Ты вчера съел омлет и булочку. Ты был… — Я знаю, что я был, — голос Авантюрина прозвучал резче, чем он хотел. — Я был хорошим мальчиком, который делает успехи. А сегодня я снова сломан. Так бывает. Ты же учёный, должен знать. Рацио не ответил. Он просто сидел рядом, и его молчание было тяжелее любых слов. — Прости, — сказал Авантюрин через минуту. — Я не хотел… — Я знаю. — Я просто… я не понимаю, почему вчера было легко, а сегодня я не могу встать с кровати. Я ничего не делал. Я не сделал ничего плохого. Почему это возвращается? — Потому что это не зависит от того, что ты делаешь или не делаешь, — мягко сказал Рацио. — Это химия. Это болезнь. Это не твоя вина. — Слова, — горько усмехнулся Авантюрин. — Просто слова. — Иногда слова — это всё, что у нас есть. Авантюрин не ответил. Он свернулся в клубок и закрыл глаза. Рацио посидел ещё немного, потом встал. — Я оставлю завтрак на столе. Поешь, когда сможешь. Он вышел. Авантюрин остался один. День тянулся медленно. Он пытался встать — не смог. Попытался поесть — сделал два глотка воды и отставил стакан. Отвечал на сообщения Рацио односложно: «Да», «Нет», «Нормально». К вечеру он почувствовал, что не может больше оставаться в квартире. Это было странное ощущение. Не как в прошлый раз — не желание исчезнуть, а просто… потребность двигаться. Потребность выйти из этих стен, которые вдруг стали давить. Потребность в воздухе, в холоде, в чём-то, что заставит тело чувствовать. Он дождался, пока Рацио уснул. Это было нетрудно. Последние недели Рацио спал чутко, но сегодня, видимо, сказывалась усталость последних дней. Его дыхание стало ровным и глубоким уже через полчаса после того, как они легли. Авантюрин лежал, слушая этот ритм, и ждал. Минуту. Десять. Полчаса. Потом медленно, очень медленно, откинул одеяло. Ноги коснулись пола. Он замер, прислушиваясь. Дыхание Рацио не изменилось. Он одевался в темноте, наощупь. Не розовый пиджак — его бы заметили. Тёмные джинсы, тёмный свитер, тёмное пальто. Слиться с ночью. Обулся в прихожей, не включая свет. Ключи взял — не потому, что собирался возвращаться, а потому, что руки привыкли к автоматическим движениям. Дверь открылась почти бесшумно. Авантюрин шагнул в коридор, прикрыл её за собой. Лифт он не вызвал — слишком громко. Пошёл пешком по лестнице. Девять этажей вниз. Ступени мелькали перед глазами, и он считал их, чтобы не думать о том, куда идёт. Один. Два. Три. Ты знаешь, куда идёшь. Четыре. Пять. Шесть. Ты знаешь это место. Семь. Восемь. Девять. Ты хотел там быть много раз. Выход из подъезда. Ночной воздух обжёг лицо. Город спал — редкие огни, тишина, ветер, который тянул с собой запах озона и далёких шаттлов. Авантюрин пошёл. Он не думал. Он просто шёл, и ноги сами несли его знакомым маршрутом. Мимо спящих магазинов, мимо парка, где вчера купил булочки с корицей, мимо моста, где они с Рацио гуляли в первый раз после той ночи. К набережной. Остановка «Парапет» — так называли это место в городских легендах. Длинная бетонная стена, ограждающая набережную от воды. За ней — тёмная гладь канала, в которой отражались редкие звёзды. Высота — метров семь. Не смертельно, если повезёт. Но вода в это время года ледяная. А он не умел плавать. Авантюрин подошёл к парапету. Оперся руками о холодный бетон. Ветер трепал волосы, забирался под воротник пальто. Он смотрел вниз, на чёрную воду, и чувствовал… ничего. Ни страха. Ни желания. Ни отчаяния. Просто пустоту. Ту самую, с которой боролся все эти недели. Ты здесь, — сказал внутренний голос. — Ты уже почти пришёл. Авантюрин перекинул одну ногу через парапет. Бетон был холодным даже через джинсы. Ветер стал сильнее. Вторая нога. Он сидел на краю, свесив ноги в пустоту. Семь метров внизу — вода. Холодная, тёмная, обещающая покой. Просто наклониться вперёд. Он посмотрел на звёзды. Потом на воду. Потом снова на звёзды. И вдруг, совершенно отчётливо, услышал голос. Не внутренний. Настоящий. Из коммуникатора, который он машинально сунул в карман перед выходом. Коммуникатор вибрировал. Кто-то звонил. Авантюрин смотрел на экран, и буквы складывались в имя, от которого всё внутри сжалось. Веритас Рацио. Он не взял трубку. Не смог. Пальцы не слушались. Звонок оборвался. Тишина. Потом снова вибрация. Второй звонок. Авантюрин смотрел на экран, на имя, которое горело во тьме, и чувствовал, как пустота внутри начинает давать трещину. Третий звонок. Он нажал кнопку ответа. — Авантюрин. — Голос Рацио был неестественно спокойным. Слишком спокойным. — Где ты? Авантюрин открыл рот. Ничего не вышло. — Авантюрин. — Теперь в голосе появилось то, что Рацио не мог скрыть, — дрожь. — Где ты, чёрт возьми? — На набережной, — сказал Авантюрин. Голос прозвучал чужим, далёким. — У парапета. На линии повисла тишина. Секунда. Две. Три. — Я сейчас приду, — сказал Рацио. — Не двигайся. Пожалуйста. Не двигайся. — Веритас… — Не двигайся. Я бегу. Пожалуйста. Пожалуйста, не двигайся. Авантюрин услышал, как Рацио что-то уронил, как хлопнула дверь. Тяжёлое дыхание. Шаги. Много шагов. — Ты на парапете? — спросил Рацио. — Сижу. — Сидишь? — Свесил ноги. Снова тишина. Дыхание Рацио стало прерывистым. — Ты не принял таблетки, — сказал он. Это не был вопрос. — Нет. — Ты просто пошёл. — Да. — Почему? Авантюрин смотрел на воду. Она была такой спокойной. — Не знаю. Просто… не мог больше сидеть в квартире. Стены давили. Я думал, если выйду, станет легче. — Стало? — Нет. — Я уже на мосту, — сказал Рацио. — Я буду через три минуты. Ты меня слышишь? Три минуты. — Я никуда не денусь. — Обещаешь? Авантюрин помолчал. — Обещаю, — сказал он. — Скажи мне что-нибудь. Пока я бегу. Что угодно. — Что сказать? — Что ты ел сегодня. — Я не ел. — Не страшно. Завтра поешь. Что ты видел сегодня? — Звёзды. Сейчас. — Красивые? — Не знаю. Я не смотрю. — Посмотри. Расскажи. Авантюрин поднял голову. Небо было чистым — редкость для города. Звёзды висели низко, почти касаясь крыш. — Их много, — сказал он. — Больше, чем обычно. — Это хорошо? — Не знаю. Наверное. — Я на набережной, — голос Рацио стал ближе. — Я тебя вижу. Авантюрин обернулся. В сотне метров, в свете уличного фонаря, стоял Рацио. В пижамных штанах, в расстёгнутом пальто, накинутом поверх домашней футболки. Босиком. Он бежал босиком по ночному городу. Он смотрел на Авантюрина, и даже на расстоянии было видно, как он бледен. — Я здесь, — сказал Рацио в трубку. — Я подойду. — Не подходи. — Что? — Не подходи. Я… я не хочу, чтобы ты видел меня таким. Сидящим на краю, как… — Авантюрин. — Я не прыгну. Я обещал. Но не подходи. Пожалуйста. Рацио остановился. Он стоял в тридцати метрах, босой, в пижаме, на ночном ветру, и смотрел на человека, которого любил, сидящего на парапете. — Хорошо, — сказал Рацио. — Я не подойду. Но ты слезешь оттуда. Когда будешь готов. — Я не знаю, когда буду готов. — Я подожду. — Веритас, ты босиком. Ты замёрзнешь. — Я подожду. Авантюрин сжал коммуникатор. Ветер бил в лицо, но внутри вдруг стало теплеть. От этого голоса. От этого человека, который стоял в тридцати метрах, босиком, в пижаме, и ждал. — Расскажи что-нибудь, — попросил Авантюрин. — Про науку. Про что угодно. — Хорошо, — сказал Рацио. Голос его дрожал — от холода или от страха, Авантюрин не мог понять. — Знаешь, что такое феномен «третьего звонка»? — Нет. — Это термин из кризисной психологии. Когда человек в отчаянии, он редко звонит с первого раза. Чаще всего — с третьего. Потому что первые два звонка — это проверка: ты там? Ты ответишь? Ты меня слышишь? — И что? — А то, что ты ответил на третий. Ты всегда отвечаешь на третий. Это значит, что ты хочешь, чтобы тебя нашли. Авантюрин смотрел на звёзды. — А если бы я не ответил? — Я бы бежал быстрее. — Ты и так бежал быстро. Босиком. — Ноги отрастут новые. — Веритас, это глупо. — Это любовь. Она часто глупая. Авантюрин усмехнулся — коротко, почти беззвучно. — Ты сейчас цитируешь поэзию? — Я сейчас говорю правду. Слезай, Авантюрин. — Я ещё не готов. — Я подожду. — Ты дрожишь. Я слышу. — Я всегда дрожу, когда ты сидишь на парапете. — Я сидел на парапете и раньше. Ты не знал. — Знал. — Голос Рацио стал тише. — Я всегда знал. Я просто надеялся, что ты вернёшься сам. Авантюрин замолчал. — Веритас. — Я здесь. — Я не хочу умирать. — Я знаю. — Но иногда я хочу перестать чувствовать. И я не знаю, как это объяснить. Я не хочу исчезнуть. Я хочу, чтобы боль исчезла. А вместе с ней… исчезаю я. — Я знаю, — повторил Рацио. — Психолог объясняла. Это называется «суицидальное мышление как способ прекратить страдание». Это не значит, что ты хочешь умереть. Это значит, что ты устал болеть. — Ты всегда всё объясняешь. — Это моя работа. — Твоя работа — учить студентов. — Моя жизнь — учить тебя, что ты нужен. Авантюрин посмотрел на воду. Потом на свои руки, вцепившиеся в бетон. Потом на Рацио — босого, в пижаме, с растрёпанными волосами, который стоял в тридцати метрах и ждал. — Я слезу, — сказал Авантюрин. — Хорошо. — Но я не могу сделать это быстро. Я… ноги затекли. И страшно. — Это нормально. Делай медленно. Я здесь. Авантюрин закрыл глаза. Сделал вдох. Раз, два, три, четыре. Задержка. Выдох. Он начал поворачиваться. Осторожно. Медленно. Одна нога вернулась на парапет. Вторая. Он сидел верхом на бетонной стене, сжимая её коленями. — Я почти слез, — сказал он. — Молодец. — Не надо меня хвалить. Я сам себя загнал сюда. — Я хвалю тебя за то, что ты выбираешься. Авантюрин спрыгнул. Ноги подкосились — он не рассчитал высоту, или просто не было сил. Он упал на колени, больно ударившись о бетон. — Авантюрин! — Рацио сорвался с места. — Не надо, я… Но Рацио уже был рядом. Он упал на колени перед Авантюрином, схватил его за плечи, вглядываясь в лицо. Его руки были ледяными, но хватка — железной. — Ты как? — спросил он. Голос дрожал. — Ты цел? — Колени разбил, наверное. — Это не важно. Ты здесь. Ты здесь. Рацио обнял его. Крепко. Так крепко, что затрещали рёбра. И Авантюрин почувствовал, как Веритас дрожит — не от холода. От страха, который он сдерживал все эти минуты. — Прости, — прошептал Авантюрин. — Прости меня. — Не смей извиняться. Ты слез. Ты выбрался. Это главное. — Я испугал тебя. — Да. — Рацио отстранился, посмотрел в глаза. Его лицо было белым, губы посинели от холода, но взгляд был ясным и жёстким. — Ты меня безумно испугал. Я проснулся, тебя нет. Обуви нет. Я оббежал всю квартиру, как сумасшедший. А потом увидел, что ключей нет. И понял. — Понял что? — Что ты пошёл туда, куда ходил раньше. Когда был один. Авантюрин опустил глаза. — Я часто сюда приходил, — сказал он тихо. — До тебя. Сидел здесь часами. Смотрел на воду. — И что тебя останавливало? — Не знаю. Наверное, просто… не сегодня. Рацио взял его лицо в ладони. Ледяные пальцы коснулись щёк, и Авантюрин вздрогнул. — А сегодня что тебя остановило? — Ты. — Я? — Твой звонок. Третий. Ты сказал про «третий звонок». Я ответил. Потому что… потому что я хотел, чтобы ты меня нашёл. Рацио прижался лбом к его лбу. Они сидели на коленях посреди пустой набережной, в ночи, оба замёрзшие, оба дрожащие, и дышали одним воздухом. — Я всегда буду тебя искать, — сказал Рацио. — Запомни это. Куда бы ты ни пошёл, я буду тебя искать. — Даже если я не хочу, чтобы меня нашли? — Особенно если ты не хочешь, чтобы тебя нашли. Авантюрин закрыл глаза. Слёзы — горячие, обжигающие — потекли по щекам, и он не стал их сдерживать. — Я не знаю, почему я это сделал, — сказал он. — Я не хотел прыгать. Я просто… я просто хотел сесть на край. Чтобы почувствовать, что могу. Что я ещё контролирую свой выбор. — И что ты почувствовал? — Страх. Не высоты. Страх, что я не смогу вернуться. Что слёзть будет труднее, чем залезть. — Но ты слез. — Ты позвонил. — Ты ответил. Они помолчали. Ветер стих, и звёзды стали ярче. — Веритас. — Мм? — Ты босиком. — Я заметил. — Мы должны идти домой. Ты отморозишь ноги. — А ты? — Я тоже. Но я в ботинках. — Тогда пойдём. Рацио встал, протянул руку. Авантюрин взял её — Рацио потянул его вверх, помогая подняться. Ноги слушались плохо. Колени болели. Но он стоял. На ногах. На земле. Не на парапете. — Я не могу идти быстро, — сказал он. — И не надо. Я понесу тебя, если нужно. — Ты босиком. Ты не понесёшь меня по битому стеклу. — Тогда пойдём медленно. Они пошли. Рука об руку, по пустой набережной, освещённой редкими фонарями. Авантюрин чувствовал, как пальцы Рацио сжимают его ладонь — слишком сильно, почти болезненно, словно он боялся разжать их. — Веритас. — Что? — Я больше не буду этого делать. — Ты не знаешь. — Знаю. Потому что в следующий раз, когда мне захочется сесть на край, я скажу тебе. И мы пойдём вместе. Или не пойдём. Но я скажу. Рацио остановился. Повернулся к нему. В свете фонаря его лицо было серьёзным, а глаза — очень светлыми. — Обещаешь? — Обещаю. — Слово? — Слово. Рацио кивнул. Один раз. И они пошли дальше. *** Дома Рацио загнал его в душ — тёплую, почти горячую. Сам он сидел на табуретке в ванной, насухо вытерев ноги и натянув шерстяные носки, и ждал, пока Авантюрин отогреется. — Ты не обязан сидеть здесь, — сказал Авантюрин из-за шторки. — Я знаю. — Вода могла бы смыть меня в канализацию, и ты бы даже не заметил. — Это не смешно. — Немного смешно. — Ни капли. Авантюрин высунул голову из-за шторки. Мокрые волосы прилипли к лицу, и он выглядел лет на десять младше — уязвимый, напуганный, но здесь. — Веритас. — Что? — Я правда не хотел прыгать. Ты веришь мне? Рацио посмотрел на него. В его взгляде было что-то, что Авантюрин видел только раз — когда они встретились после той ночи, и Рацио обнимал его в ванной, не в силах разжать руки. — Я верю тебе, — сказал Рацио. — Я не верю твоей болезни. Но тебе — верю. — Этого достаточно. — Этого мало. Но мы будем работать. После душа Рацио усадил его на кухне, поставил перед ним тарелку с супом — тем самым, пересоленным, который Авантюрин теперь просил специально. — Ешь, — сказал Рацио. — Я не голоден. — Я знаю. Ешь. Авантюрин взял ложку. Сделал глоток. Потом второй. — Веритас. — Мм? — Ты не запишешь это в свой дневник? — Что именно? — То, что я сбежал ночью на парапет. — Запишу. — Зачем? Это не победа. — Это не победа. Но это не поражение. Ты вернулся. Ты позвонил. Ты слез. Ты поел. Это маленькие победы. — Очень маленькие. — Но они есть. Авантюрин доел суп. Не потому, что хотел есть, а потому, что хотел сделать что-то хорошее. Для Рацио. Для себя. Когда тарелка опустела, Рацио убрал её и сказал: — Завтра мы позвоним психологу. Расскажем ей о сегодняшнем. — Она скажет, что это срыв. — Скажет. И скажет, что это нормально. И спросит, что мы будем делать, чтобы следующая ночь была легче. — И что мы ответим? — Я отвечу: «Мы будем говорить». А ты? Авантюрин подумал. — Я отвечу: «Я буду звонить раньше». Рацио кивнул. — Это хороший ответ. *** Ночью они лежали в кровати. Рацио обнимал его со спины, и его дыхание было тёплым на шее. — Веритас. — Я не сплю. — Я знаю. Скажи… тебе не страшно со мной жить? — Страшно. — И ты остаёшься? — Я же учёный. Я не боюсь страха. — Это не ответ. — Это лучший ответ, который я могу дать. Авантюрин повернулся к нему лицом. В темноте он видел только силуэт, но чувствовал тепло, дыхание, пальцы, которые гладили его по спине. — Я буду стараться, — сказал он. — Правда. — Я знаю. — Даже когда у меня будут такие дни… я буду стараться. — Я буду рядом. — Даже если я буду отталкивать тебя? — Особенно если ты будешь отталкивать меня. Авантюрин прижался к нему, пряча лицо в изгибе шеи. Пахло гелем для душа, стиральным порошком и чем-то ещё — тем, что было только Рацио. — Веритас. — Мм? — Спасибо, что пришёл. Босиком. — Я всегда приду. Даже если придётся идти босиком по битому стеклу. — Ты уже говорил это. — Я повторю. Столько раз, сколько нужно. Авантюрин закрыл глаза. Под щекой билось сердце Рацио — ровно, уверенно, как маяк в темноте. Он всё ещё был здесь. Живой. Дрожащий. С разбитыми коленями и пустотой внутри, которая не собиралась уходить. Но он был здесь. И кто-то держал его так крепко, что исчезнуть было невозможно. Они уснули вместе, сплетённые, как два дерева, которые выросли так близко, что их корни уже невозможно разделить. А на столе в кабинете остался лежать раскрытый дневник. На последней странице было написано: «Сегодня была ночь. Он ушёл на парапет. Но он вернулся. Он поел суп. Он сказал, что будет звонить раньше. Он спит сейчас, и я слышу его дыхание. Это не победа. Это не поражение. Это просто день. Но в этом дне было столько мужества, сколько я видел только в людях, которые умирают, но всё равно идут в бой. Он воин. Он просто забыл об этом. Я напомню».