Острые края тишины

Воздух в башне всегда был спертым, пропитанным потом, стиральным порошком и той особой тяжестью, которая появляется только тогда, когда два хищника делят одну клетку. Нил сидел на краю кровати, полотенце низко сидело на бедрах, выжимая капли воды на линолеум. В зеркале напротив он видел себя: россыпь старых шрамов, бледная кожа, слишком острая линия скул. Нил скривился и повернулся чуть правее к отражению Эндрю Тот стоял у окна, спиной к Нилу, и его поза была обманчиво расслабленной. Золотистые волосы спутались после душа, футболка обтянула плечи. Но Нил знал эту спину лучше, чем свое отражение. Каждый напряженный позвонок под тканью, то, как Эндрю переносил вес с пятки на носок — он был неспокоен. Он ждал. — Пялишься, — сказал Эндрю, не оборачиваясь. Голос ровный, без интонации. — Ты невыносимо красив, когда хочешь кого-то убить, — ответил Нил, и уголок его губ дернулся в усмешке. Эндрю медленно повернулся. Солнце уже село, комнату освещала только тусклая лампа у двери, и его лицо утонуло в тенях. Но глаза — горели. — Слова стоят денег, Джостен. Нил пожал плечами, откидываясь на руки. Он знал, как выглядит сейчас. Уязвимый, мокрый, с открытой шеей. Это была приманка. Или проверка. Эндрю сделал первый шаг. Не торопясь. Он всегда двигался так, будто время работало на него. Нил чувствовал, как воздух между ними сгущается, становится вязким, как сироп. К тому моменту, когда Эндрю оказался прямо перед ним, сердце Нила колотилось где-то в горле, но он не отвел взгляда. — Правила, — коротко бросил Эндрю, глядя сверху вниз. — Не трогать повязки. Сказать нет, если это нет. Сказать да, если я хочу, чтобы ты продолжил, — отчеканил Нил, и его голос ни разу не дрогнул. — Я помню. — Ты бесишь меня. — Это часть моего обаяния. Эндрю резко опустился на корточки, оказавшись с Нилом на одном уровне. Их лица разделяли считанные сантиметры. Нил чувствовал запах мяты и сигарет. — Ты действительно этого хочешь? Хочешь, чтобы я сделал тебе больно? — спросил Эндрю. Вопрос был прямым, как удар ножом. Нил облизнул пересохшие губы. — Я хочу, чтобы ты перестал меня жалеть. Зрачки Эндрю расширились. Это была единственная эмоция, которую он позволял себе в такие моменты. Он медленно, демонстративно медленно, протянул руку и взял Нила за подбородок. Пальцы были жесткими, почти грубыми. Он сжал челюсть достаточно сильно, чтобы Нил почувствовал, как скрипят зубы. — Жалость? — переспросил Эндрю, и в голосе прорезалась сталь. — Думаешь, я способен на жалость? — Нет, — выдохнул Нил. — Но ты ведешь себя со мной как с хрустальной вазой. Мне это не нужно. — Ты сломанный. — Значит, ты знаешь, что со сломанными вещами делают? — Нил дерзко улыбнулся, и это была его самая опасная улыбка — та, которая всегда приводила к драке. — Их не ставят на полку. Пауза затянулась. Эндрю изучал его лицо, сканируя, выискивая ложь или следы страха, который Нил так старательно прятал. — Если ты заплачешь, я остановлюсь, — сказал Эндрю. Это было не предупреждение. Это была констатация факта. Контракт. — Не заплачу. — Я не буду нежным. — Я и не просил. Эндрю толкнул его. Нил опрокинулся на спину, матрас пружинисто качнулся, принимая его вес. Полотенце сбилось в сторону, обнажая бледные подкаченные ноги. Эндрю навис сверху, коленями сдавил бедра Нила, лишая его возможности вывернуться. Это была классическая борьба за контроль, и Нил проигрывал ее с самого начала, потому что проигрывать Эндрю было единственным, что приносило ему странное, почти болезненное успокоение. Эндрю стянул футболку через голову одним резким движением и отбросил ее в сторону. Нил смотрел на его сильные руки которые без лишних движений могли сломать чью-то шею, но никогда не навредили бы ему. Руки, которые сейчас держали его так, словно он принадлежал Эндрю. — Смотри на меня, — приказал Эндрю, заметив, как взгляд Нила скользнул в сторону. Нил послушался. Эндрю был прекрасен в своей ярости — спокойной, контролируемой, но готовой сорваться с цепи. Поцелуй был жестким. Эндрю вжал его голову в подушку, кусая нижнюю губу до металлического привкуса крови. Нил зашипел, выгибаясь навстречу, и запустил пальцы в светлые волосы, сжимая их у корней. Эндрю дернул головой, освобождаясь, и тут же припечатал ладонь к горлу Нила. Не душил. Просто держал. Давил, напоминая о границах. — Я сказал, — прорычал Эндрю прямо в губы, — не трогать. — Ты сказал повязки, — выдохнул Нил, и его веки отяжелели. Давление на шею было идеальным — пугающим и пьянящим одновременно. Эндрю усмехнулся. Это не был смех. Это был звук, который обычно предшествовал чьей-то смерти. — Умник. Он спустился ниже. Зубы впивались в ключицу, оставляя влажные, быстро синеющие следы. Нил вцепился руками в простыни, сжимая ткань так, что побелели костяшки. Эндрю не целовал — он метил. Он прокладывал дорогу языком к соску, прикусывал, тянул, пока Нил не выгнул спину дугой, выдыхая короткое, сдавленное ругательство. — Тш-ш-ш, — прошептал Эндрю, поднимая голову. Его губы блестели. — Стены тонкие. Хочешь, чтобы кто-нибудь пришел посмотреть? — Пошли они, — выдавил Нил. Эндрю выпрямился, оседлав бедра Нила. В полумраке комнаты его кожа казалась мраморной. Он смотрел на распластанного под ним Нила, и в его взгляде читалось что-то первобытное, собственническое. — Ты хочешь, чтобы я трахнул тебя так, как будто ненавижу, — сказал Эндрю. Это было не вопросом. — Да. — Скажи это правильно. Нил сглотнул. Адреналин жег вены. — Да, Эндрю. Эндрю кивнул один раз, резко, и слез с него. Нил дернулся, почувствовав потерю тепла, но Эндрю уже возился с тумбочкой. Звякнул металл — браслеты наручников, они пользовались ими лишь единожды. Нил замер, наблюдая, как Эндрю достает смазку и ставит ее рядом с подушкой. — Руки, — сказал Эндрю. Нил поднял руки над головой, запястье к запястью. Эндрю наклонился, и Нил ожидал щелчка наручников, но вместо этого Эндрю обмотал его запястья своим ремнем. Кожаный ремень, туго стянул кисти. Эндрю закрепил пряжку и дернул за конец, проверяя надежность. — Слишком туго? — спросил он, и в этом вопросе не было нежности, только прагматизм. — Нормально. — Скажи красный, если онемеет. Нил дернул связанными руками. Ремень скрипнул. — Я сказал нормально. Эндрю приподнял бровь, но больше ничего не сказал. Он взял смазку, и Нил непроизвольно напрягся, когда холодные, скользкие пальцы скользнули между его ног. Эндрю работал быстро, грубо, без лишних прелюдий. Один палец, затем два. Нил закусил губу, вжимаясь затылком в подушку. Это было на грани боли — именно так, как он хотел. Эндрю знал его тело досконально, знал, где надавить, чтобы вырвать из него звук, а где — чтобы заставить замереть от нарастающего напряжения. — Смотри на меня, — повторил Эндрю, и Нил послушно открыл глаза. Он не помнил, когда успел их закрыть. Эндрю растягивал его грубо, на грани спазма, и Нил чувствовал, как слезы выступают на глазах не от боли, а от переизбытка ощущений. Он ненавидел плакать при Эндрю. Он ненавидел эту уязвимость. Но Эндрю, увидев влажный блеск на ресницах, лишь сильнее согнул пальцы внутри. — Уже? — спросил он насмешливо. — Пошел ты, — выдохнул Нил, и это прозвучало хрипло, почти ласково. Когда Эндрю решил, что с растяжкой достаточно, он убрал пальцы, игнорируя сдавленный стон Нила, и быстро, деловито расстегнул джинсы. Нил смотрел на него затуманенным взглядом, отмечая напряжение в его теле: плечи расправлены, челюсть сжата. Эндрю навис сверху, одной рукой придерживая себя, другой вдавливая бедро Нила в матрас. Он вошел резко, одним толчком, без паузы, и Нил вскрикнул — коротко, гортанно, не в силах сдержаться. Эндрю замер. Дыхание вырывалось из его груди тяжелыми толчками. — Скажи мне, — потребовал он, и голос его дрогнул впервые за весь вечер. — Не останавливайся, — Нил дернул бедрами навстречу, и ремень на запястьях больно врезался в кожу. — Клянусь, Эндрю, если ты сейчас остановишься… Эндрю закрыл ему рот ладонью. Грубо, широко, так, что пальцы легли на скулы, а ладонь придавила губы. Он начал двигаться. Ритм был жестоким, безжалостным. Каждый толчок загонял Нила глубже в матрас, заставлял его позвоночник выгибаться под неестественным углом. Комната наполнилась звуками: влажные удары тела о тело, сбитое дыхание Эндрю, сдавленные мычания Нила под ладонью. Эндрю смотрел на него сверху вниз, и его лицо было непроницаемым, как маска, но в глазах бушевало пламя. Нил чувствовал, как стирается реальность. Остался только Эндрю — его тяжесть, его жар, его руки, которые держали так крепко, что на коже наверняка останутся синяки. Это было то, чего он хотел. Не нежности, которые Эндрю пытался ему дарить по ночам, думая, что Нил спит. Не этих осторожных касаний, когда Эндрю думал, что Нил не видит. Ему нужна была правда. А правда была в том, что они оба были сломаны, и их близость всегда будет пахнуть порохом, а не цветами. Эндрю убрал ладонь со рта Нила, и Нил тут же жадно вдохнул воздух, но выдох превратился в стон, когда Эндрю сменил угол. — Эндрю, — выдохнул Нил, и в его голосе было что-то среднее между мольбой и приказом. — Что? — Эндрю ударил бедрами особенно сильно, и кровать жалобно скрипнула. — Что ты хочешь сказать? — Сильнее. Эндрю схватил его за связанные руки, приподнимая торс Нила над кроватью. Теперь каждое движение отдавалось во всем теле, и Нил повис на ремне, который впивался в запястья, оставляя алые полосы. Эндрю трахал его жестко, почти жестоко, и в этом не было ни капли любви в том смысле, который вкладывают в это слово обычные люди. Но для них это и было любовью. Доверием, когда ты позволяешь связать себе руки. Когда ты позволяешь причинить себе боль, зная, что в любую секунду можешь сказать нет, и это прекратится. Когда ты смотришь в глаза человеку, который держит тебя за горло, и не чувствуешь страха. Нил кончил первым. Это случилось внезапно, выбив из него сдавленный, почти удивленный звук. Тело свело судорогой, и он дернулся в хватке Эндрю, рассыпаясь на атомы. Эндрю смотрел на его лицо — искаженное, мокрое от слез (которые Нил все-таки не сдержал), красное от напряжения. Только после этого Эндрю позволил себе отпустить контроль. Он вошел еще несколько раз, резко, глубоко, и кончил с глухим рыком, уткнувшись лицом в изгиб шеи Нила. Он кусал его плечо, чтобы заглушить звук, и Нил чувствовал, как вибрирует его тело. Тишина наступила резко, как обрывок пленки. Эндрю тяжело дышал, придавив Нила своим весом. Ремень все еще сдавливал запястья. Нил смотрел в потолок, чувствуя, как бешено колотится сердце где-то в горле, и как по вискам стекает пот. Прошло, наверное, минуты три. Может, пять. Эндрю приподнялся на локтях, и его лицо снова стало непроницаемым. Но руки… его руки дрожали, когда он потянулся к пряжке ремня, ослабляя хватку. — Дай сюда, — сказал Эндрю хрипло. Нил опустил руки. Кожа на запястьях была стерта, красные полосы горели огнем. Эндрю взял его кисти в свои ладони, и его касание было осторожным, почти невесомым. Он осмотрел повреждения, сжал челюсть, и на скулах заиграли желваки. — Я сказал сказать красный, если будет больно, — процедил он. — Мне не было больно. — Ты врешь. — Я хотел этого, — Нил перехватил его руки, сжимая их в ответ. — Эндрю. Я хотел этого. Не начинай. Эндрю смотрел на него тяжелым взглядом. В нем боролись ярость и что-то еще, более глубокое, что Эндрю никогда не называл своими именами. Он резко выдернул руки и встал с кровати. Нил остался лежать, чувствуя, как по внутренней стороне бедра стекает холодная сперма. Он не шевелился. Он знал этот ритуал. Сейчас Эндрю уйдет в ванную, запрет дверь, проведет там десять минут, приводя себя в порядок, и вернется с влажной тряпкой и аптечкой. Так было всегда. Но в этот раз Эндрю не пошел в ванную. Он подошел к окну, встал к Нилу спиной, и его плечи напряженно вздымались. — Ты позволил мне это сделать, — сказал Эндрю, и его голос был тихим, но острым, как лезвие. — Я попросил тебя об этом. — Ты попросил, потому что думаешь, что заслуживаешь боли. Нил сел на кровати. Простыни липли к телу. Он чувствовал себя разбитым, использованным, но в то же время странно… очищенным. Как будто Эндрю своим жестким ритмом выбил из него всю ту грязь, что накопилась за последние дни. — Я попросил, потому что устал от того, как ты на меня смотришь, — сказал Нил честно. — Как на вещь, которая вот-вот разобьется. Эндрю резко обернулся. В его глазах была та самая ярость, которую он сдерживал во время секса. — Потому что ты разбиваешься, Джостен! Каждый день! Ты врешь, ты бежишь, ты лезешь в драку с каждым, кто косо посмотрит, и ждешь, что я буду стоять в стороне и смотреть? — Я не жду, что ты будешь смотреть! — Тогда чего ты ждешь?! Нил замолчал. В комнате повисла тишина, нарушаемая только их тяжелым дыханием. — Я жду, что ты останешься, — сказал Нил наконец. Его голос был тихим, почти неслышным. — Я жду, что однажды ты перестанешь готовиться к тому, что я уйду. Потому что я не уйду. Я здесь. Я сломанный, я бегу, я вру… но я здесь, черт возьми. И мне надоело, что ты обращаешься со мной как с больным котенком. Эндрю смотрел на него. Долго. Так смотрят на карту перед битвой, просчитывая каждый шаг. — Я не умею иначе, — сказал он. Это было признанием, которое далось ему тяжелее, чем любой удар. — Я знаю, — Нил поднялся на ноги. Колени дрожали, и он был абсолютно голым, исцарапанным, в следах от зубов и ремня. Он подошел к Эндрю и, игнорируя его предостерегающий взгляд, обхватил его лицо ладонями. Запястья саднило. — Я знаю. Поэтому я и прошу. Не будь со мной нежным. Будь собой. Я выдержу. Эндрю закрыл глаза. На секунду его маска треснула, и Нил увидел там усталость. Бездонную, выматывающую усталость человека, который слишком долго держал на себе чужую тяжесть. — Ты идиот, — прошептал Эндрю. — Твой идиот. Эндрю фыркнул — не рассмеялся, а именно фыркнул, как рассерженный кот. Он снял руки Нила со своего лица, но не оттолкнул, а переплел их пальцы. — В душ, — сказал он, и в голосе вернулась привычная нотка. — Ты весь в… этом. — Ты тоже. — Я в порядке. — Ты не в порядке, — Нил дернул его за руки, заставляя сдвинуться с места. — Пошли. Я не собираюсь засыпать в луже собственной спермы. Эндрю позволил увести себя в душ. Вода была обжигающе горячей, пар заволок зеркала. Они стояли под струями, не касаясь друг друга, но Нил чувствовал тепло, исходящее от Эндрю, и это было важнее любых прикосновений. Эндрю взял мочалку и начал отмывать его спину. Грубо, без нежности, но методично. — В следующий раз, — сказал Эндрю, не прекращая тереть его лопатки, — ты скажешь стоп, если станет слишком больно. — В следующий раз я надену наручники, чтобы ты не содрал мне кожу ремнем. — В следующий раз я привяжу тебя к кровати. — Обещаешь? Эндрю шлепнул его мокрой мочалкой по затылку. — Заткнись. Нил улыбнулся. Улыбка вышла кривой, усталой, но настоящей. Они вышли из душа, когда вода начала остывать. Эндрю, как всегда, первым вытерся и вышел, оставив Нила выключать кран. Когда Нил вернулся в комнату, на кровати уже было свежее белье, а на тумбочке стояла открытая аптечка. Эндрю сидел на краю кровати, хмурый, как грозовая туча, и сжимал в руках тюбик с мазью. — Садись, — приказал он. Нил сел рядом, протягивая руки. Эндрю взял его запястья и начал обрабатывать ссадины. Мазь щипала, но Нил терпел, глядя на склоненную макушку Эндрю. — Я люблю тебя, — сказал Нил. Эндрю замер. Это были те слова, которые он никогда не говорил в ответ. Но Нил знал. Он знал это по тому, как дрогнули пальцы Эндрю на его руке. По тому, как Эндрю, закончив с перевязкой, не убрал руки, а оставил их лежать на коленях Нила. — Спи, — сказал Эндрю. — Завтра тренировка. — Ты тоже ложись. — Я посижу. — Эндрю. Нил наклонился и поцеловал его в уголок губ. Мягко, вопреки всему, что произошло час назад. Эндрю не отстранился. Он застыл на секунду, а потом коротко выдохнул и убрал аптечку на пол. Он лег первым, на спину, глядя в потолок. Нил выключил свет и устроился рядом, уткнувшись лбом в плечо Эндрю. Под ребрами Эндрю, там, где обычно было холодно и пусто, Нил чувствовал живое тепло. — Если ты расскажешь об этом Кевину, — тихо сказал Эндрю в темноту, — я убью тебя. — Тайна исповеди, — пробормотал Нил, уже проваливаясь в сон. — Даже священникам не рассказывают таких подробностей. Эндрю не ответил. Но его рука, лежавшая вдоль тела, сдвинулась и легла на затылок Нила. Пальцы запутались во все еще влажных волосах. Держали крепко. И Нил, чувствуя этот захват, наконец-то позволил себе уснуть. Кто-то сказал бы, что это была жестокая ночь. Кто-то сказал бы, что это не похоже на любовь. Но они никогда и не стремились походить на нормальных людей. Для них тишина после бури была лучшим, что могло случиться.