Кровь и пламя : Наследник Старого Пути

Часть 1. Письмо, которого ждали Дом номер четыре по Тисовой улице никогда не славился уютом. Даже в самый солнечный летний день он казался серым, выцветшим, словно старая фотография, которую забыли в сыром подвале. Для Гарри Поттера этот дом был не просто местом жительства — он был крепостью бездушия, тюрьмой, где надзиратели носили имена Вернон, Петуния и Дадли Дурсли. В последнее время жизнь в этой тюрьме стала особенно невыносимой. Дурсли, казалось, чувствовали приближение чего-то, что они ненавидели больше всего на свете — чего-то неестественного. Вернон заколотил досками почтовый ящик, а Петуния каждый вечер проверяла, заперты ли окна в чулане под лестницей. Гарри лежал на своей узкой кровати, глядя в потолок, где подгнившая балка причудливо изгибалась, напоминая ему… да что там, напоминала палочку. Волшебную палочку. Он часто думал о том, как было бы здорово, если бы всё, что ему рассказывали родители до их смерти, было правдой. Но они погибли, когда ему был всего год, а Дурсли сделали всё, чтобы вытравить из него любые воспоминания и надежды. «Твои родители разбились в автокатастрофе. Пьянчуги и бездельники», — так говорил Вернон. Но Гарри знал. Знал по странным вещам, которые происходили вокруг него, когда он злился. Знал по тому, как в зоопарке исчезло стекло, и по тому, как волосы, которые Петуния безжалостно стригла, к утру снова отрастали до нормальной длины. — Гарри! — загремел голос дяди снизу. — Иди сюда, мальчишка! Гарри вздохнул, натягивая мешковатую футболку, которая когда-то была пижамой Дадли. На подбородке красовалась полоска крема, которым он мазал прыщи, — Дадли решил, что это будет весело, и надавил на тюбик прямо ему в лицо. Он спустился в гостиную. Дурсли были в сборе: Вернон, пунцовый и раздувшийся от злости, Петуния с лошадиным лицом, вытянутым в ниточку губ, и Дадли, который с хрустом жевал чипсы и пялился в телевизор. — Сядь, — рявкнул Вернон, указывая на табурет. Гарри сел. На столике перед дядей лежало несколько конвертов. Вернон поднял один из них дрожащей рукой. Гарри сразу узнал почерк: тонкие изящные буквы, изумрудные чернила. Письма. Те самые письма. Они приходили уже целую неделю, и Дурсли в панике их уничтожали. — Нам предложили дом на море, — проговорил Вернон неестественно спокойным голосом. — Мы уезжаем. Надолго. Ты остаешься у миссис Фигг. Гарри почувствовал, как сердце ухнуло вниз. Миссис Фигг. Кошки, запах капусты и бесконечные альбомы с фотографиями. Это было хуже, чем чулан. — Но, дядя Вернон… — Молчать! — заорал Вернон, и его лицо стало багрово-фиолетовым. — Ты никуда не пойдешь, ты ничего не получишь, и никаких… Он не договорил. Потому что в этот момент раздался звук, от которого у Гарри замерло сердце, а у Дурслей, кажется, остановилось всё сразу. Тук. Тук. Тук. Кто-то стучал во входную дверь. Но этот стук был иным. Он отдавался в стенах, в полу, в самом воздухе. Казалось, сама тишина вокруг этого дома завибрировала, наполняясь чем-то древним и могущественным. Вернон медленно, словно в замедленной съемке, поднялся и направился к двери. Гарри остался сидеть, чувствуя, как ладони стали влажными, а внутри разливается странное, тревожное тепло. Как будто в груди кто-то ворочался, просыпаясь после долгой спячки. Вернон открыл дверь. На пороге никого не было. Но на полу лежало письмо. Только не такое, как те, тонкие и изящные, что залетали в дымоход или проскальзывали под дверью. Это был тяжелый, плотный конверт из вощеной бумаги цвета слоновой кости. На нем не было адреса. Только герб, вытесненный сургучом: лев, барсук, орел и змея, сплетенные вокруг буквы «H». Вернон нагнулся, чтобы схватить его, но в этот момент письмо само приподнялось в воздухе, обогнуло тучную фигуру дяди и плавно, словно осенний лист, опустилось прямо на колени Гарри. — ЭТО НЕВОЗМОЖНО! — взревел Вернон. Но Гарри уже не слышал его. Пальцы, дрожащие и неуверенные, разорвали конверт. Изнутри пахло старым пергаментом, чем-то сладким и… зеленым? Как лес после дождя. Он развернул письмо. Строки изумрудных чернил плыли перед глазами, но смысл доходил мгновенно, четко, словно эти слова были предназначены только ему, ждали его одиннадцать лет.

***

ХОГВАРТС

ШКОЛА ЧАРОДЕЙСТВА И ВОЛШЕБСТВА

Директор: Альбус Дамблдор

(Орден Мерлина, первый степень, Великий маг, Президент Международной конфедерации магов)

Уважаемый мистер Поттер!

Спешим сообщить Вам, что Вы зачислены в Школу Чародейства и Волшебства «Хогвартс»…

***

Гарри перестал дышать. Мистер Поттер. Он — маг. Это было настоящее. Всё, о чем он шепотом мечтал по ночам, всё, что казалось глупой фантазией… Это было правдой. Он не заметил, как Вернон выхватил письмо из его рук, как начал рвать его на мелкие кусочки, осыпая проклятиями. Он не заметил, как Дадли испуганно заскулил, а Петуния забилась в угол дивана. Гарри смотрел на клочки бумаги, летящие на пол, и улыбался. Они могли порвать это письмо. Но они не могли порвать то, что уже проснулось внутри него. На следующее утро письма начали прибывать лавиной. Они залетали в дымоход, выскальзывали из-под половиц, просачивались сквозь заколоченный почтовый ящик. К вечеру Дурсли сдались. — Завтра, — прохрипел Вернон, глядя на Гарри глазами затравленного зверя. — Завтра мы едем. Я отвезу тебя. К этим… вашим. Но ты сделаешь так, как я скажу. Гарри кивнул. Внутри всё пело. Часть 2. Серые камни и золотое имя Косой переулок оказался совсем не таким, как он себе представлял. Да, он видел его в своих снах — мерцающие огни, летающие метлы, горбатые дома, которые, казалось, шептались друг с другом. Но наяву это было в сотню раз ярче, громче и… живее. Вернон, бледный как полотно, затолкал его в какой-то мрачный паб, где какой-то бородатый мужчина в плаще назвал Гарри «Мальчиком-Который-Выжил», от чего Гарри почувствовал себя неловко. А затем открылся проход, и они оказались здесь. — Я вернусь через час, — прошипел Вернон, вжимая голову в плечи. — Получишь свои… вещи. И без глупостей! Он исчез так быстро, словно земля под ним разверзлась. Гарри остался один посреди Косого переулка, сжимая в кармане мешочек с монетами, которые ему выдали в Гринготтсе, когда он обменял свои сбережения. Сбережения. Смешно. У него никогда не было сбережений. Только старые носки Дадли и поломанная игрушечная машинка. Он купил палочку. И когда она засияла теплым золотистым светом, а мистер Олливандер прошептал: «Любопытно, очень любопытно… та самая палочка, что дала вам шрам», Гарри почувствовал, как к горлу подступает комок. Та самая палочка. Он не хотел думать об этом сейчас. Он хотел наслаждаться каждым мгновением: запахом чернил в книжной лавке, переливами совиных перьев, шоколадными лягушками, которые прыгали в коробке. Но чем ближе подходил к концу его час, тем тяжелее становилось на душе. Ему нужно было вернуться к Дурслям. Ему нужно было снова стать никем. — Мистер Поттер? Гарри обернулся. Рядом с ним, вынырнув из толпы, стоял низкорослый человечек с острыми чертами лица и пронзительными черными глазами. Гоблин. В строгом темном костюме, с бейджиком на лацкане. — Меня зовут Крюкохват, — представился гоблин, слегка наклонив голову. — Я представляю Гринготтс. Директор Дамблдор поручил нам сопроводить вас в банк для… уточнения некоторых деталей вашего счета. — Но я уже был в банке, — растерянно произнес Гарри. — Я получил деньги. — Вы получили доступ к хранилищу Поттеров, — поправил его Крюкохват, и его тонкие губы изогнулись в усмешке, не предвещавшей ничего хорошего. — Однако существуют… более древние счета. Те, к которым вы имеете право доступа, достигнув совершеннолетия по законам магического мира. А ваш одиннадцатый день рождения, как вы понимаете, наступил. Гарри нахмурился. Ему казалось, что в Косом переулке стало тише. Или это просто его сердце колотилось так громко, что заглушало всё вокруг? — Я не понимаю, — честно признался он. — У моих родителей были другие сбережения? Крюкохват посмотрел на него долгим, изучающим взглядом. — Следуйте за мной, мистер Поттер. Или… быть может, мне стоит называть вас иначе. Вопрос, который мы должны решить сегодня, куда сложнее, чем сумма на вашем счету. Они вошли в Гринготтс через главный вход, но Крюкохват провел его не к стойкам с гоблинами, а вглубь, за массивную дубовую дверь, которую охраняли два гоблина с алебардами. За ней была небольшая комната, освещенная голубоватыми огнями, парящими под потолком. — Садитесь, — Крюкохват указал на кресло напротив своего стола. — Нам нужно провести процедуру подтверждения крови. Это безболезненно, но… может оказаться неожиданной. — Подтверждения? — переспросил Гарри, садясь. Кожаное кресло оказалось неожиданно холодным, и по спине пробежал озноб. — Когда маг поступает в Хогвартс, его кровь проверяется на предмет родовых проклятий, блокировок и… истинной принадлежности. — Крюкохват достал из ящика стола тонкий хрустальный флакон с серебристой жидкостью. — Три капли крови, мистер Поттер. И всё встанет на свои места. Гарри колебался лишь мгновение. Что-то внутри него — то самое тепло, что ворочалось в груди все эти дни, — подталкивало его вперед. Он протянул руку. Крюкохват достал крошечный стилет из драконьего когтя и уколол кончик указательного пальца Гарри. Три алые капли упали в серебристую жидкость. И мир взорвался. Флакон засиял ослепительным белым светом, затем полыхнул алым, а потом… потом он стал золотым. Огненно-золотым. Жидкость во флаконе закипела, и из горлышка вырвался столб пламени, который поднялся к потолку, но не обжег ничего, не оставил копоти. Он просто… горел. Ярко, царственно, пульсируя в такт сердцу Гарри. Крюкохват отшатнулся, но не от страха. Его черные глаза расширились, а на лице появилось выражение… почтения. — Это невозможно, — прошептал гоблин, но его голос дрожал. — Это было невозможно на протяжении ста лет. Над флаконом, сотканный из золотого пламени, проявился герб. Гарри никогда не видел такого. Трехглавый дракон, чьи пасти извергали огонь, обвивал кольцо, внутри которого сияли слова на языке, которого Гарри никогда не слышал, но… понимал. Огонь и Кровь. — Что это? — спросил Гарри, и его голос прозвучал чужим. Низким. Уверенным. Не тем писклявым голосом мальчика, которого запугивал дядя Вернон. Крюкохват медленно выдохнул, убирая флакон в специальный ларец, оббитый бархатом. — Мистер Поттер… — начал он, затем остановился. Покачал головой. — Нет. Мистер Таргариен. Или, если следовать древним протоколам Гринготтса, Эйгон Таргариен, третий сего имени, сын короля Визериса I Таргариена и королевы-консорта Алисент Хайтауэр. Гарри показалось, что пол уходит из-под ног. Он вцепился в подлокотники кресла, чувствуя, как комната начинает плыть перед глазами. — Это… это ошибка, — выдохнул он. — Я Гарри Поттер. Моих родителей звали Джеймс и Лили… — Джеймс и Лили Поттер были теми, кто вас вырастил, — перебил его Крюкохват, и его голос был жестким, но не жестоким. — Они были вашими приёмными родителями. Вассалами вашего истинного дома. Поттеры всегда служили Таргариенам, с тех пор, как последний драконий лорд переправился через Узкое море. Когда ваш отец, король Визерис, пал жертвой заговора, Поттеры вывезли вас из Вестероса, чтобы спасти. Они наложили на вас блокирующие чары, чтобы скрыть вашу истинную природу. А затем… — Крюкохват помедлил, — затем они были убиты. — Убиты? — прошептал Гарри. — Волан-де-Мортом? — Нет. Волан-де-Морт пришел в Годрикову Впадину, чтобы убить Гарри Поттера, сына Джеймса и Лили. Но вас там не было. Вы были Гарри Поттером только по документам, по маскировке. Тот, кого вы называете Волан-де-Мортом, убил Джеймса и Лили Поттер, настоящих Джеймса и Лили, пытаясь добраться до ребенка, которого, как он думал, они прятали. Но они защищали не чужого ребенка. Они защищали своего наследного принца. И они отдали за это жизни. Слезы, горячие и безудержные, потекли по щекам Гарри. Он не знал Джеймса и Лили. Но всю жизнь он считал их своими. А теперь ему говорили, что они… не были его родителями. Что они были верными слугами, которые приняли смерть ради него. — Дамблдор знал? — спросил Гарри, и в его голосе прорезалась сталь. Крюкохват скривился, словно от кислого вкуса. — Альбус Дамблдор был душеприказчиком. Именно он настоял на том, чтобы блокирующие чары не снимались до вашего совершеннолетия. Именно он поместил вас к родственникам Лили Поттер, которые, как он утверждал, защитят вас древней кровной магией. — Гоблин усмехнулся, и усмешка эта была ледяной. — Но они не были вам роднёй, мистер Таргариен. Ни капли. Дурсли — никто для вас. Та кровная защита, о которой говорил Дамблдор, была обманом. Вы провели десять лет в тюрьме, потому что старый маг хотел сломать вас. Сделать слабым. Податливым. Удобным. Гарри сжал кулаки так сильно, что ногти впились в ладони. Боль была отрезвляющей. — Покажите мне, — сказал он, и его голос уже не дрожал. — Покажите мне доказательства. Покажите мне моё наследие. Крюкохват поднялся. — Следуйте за мной. Они спустились в глубины Гринготтса. Не на тележке, проносящейся мимо подземных озер, а на специальном лифте, украшенном рунами, которые Гарри — Эйгон — почему-то понимал. Они останавливались на уровнях, которых, как объяснил гоблин, не существовало в официальных реестрах. Уровни для древнейших родов. Последняя дверь была не из металла, а из обсидиана, в который были вплавлены золотые жилы, образовывавшие всё того же трехглавого дракона. Крюкохват приложил руку к замку, и дверь бесшумно открылась. Гарри замер на пороге. Хранилище было огромным. Не чулан, не комната — зал. Золото здесь лежало не мешками, а слитками, сложенными в аккуратные пирамиды, уходящие к высокому потолку. Но золото было не главным. В центре зала, на постаменте из черного мрамора, лежали три предмета. Меч. Корона. И яйцо. Меч был длинным, двуручным, с волнистым лезвием из стали, которая переливалась всеми цветами радуги, словно живая. Рукоять его была украшена рубином в форме драконьего глаза. Корона — простая, без единого драгоценного камня, но из чистого валирийского золота — мерцала ровным, теплым светом. А яйцо… яйцо было размером с футбольный мяч, покрытое чешуей, которая переливалась от алого до черного, словно внутри тлел огонь, готовый вот-вот вырваться наружу. — Драконье яйцо, — тихо сказал Крюкохват. — Вам осталось только призвать его. Гарри — Эйгон — медленно подошел к постаменту. Он чувствовал тепло яйца еще на расстоянии. Оно звало его. Пульсировало в унисон с той самой силой, что проснулась в его груди. Он протянул руку, и его пальцы коснулись чешуи. Мир погрузился во тьму. А затем тьма взорвалась пламенем. Он увидел дракона. Огромного, с чешуей цвета расплавленного золота, парящего над бескрайним морем. Он увидел мужчину с серебряными волосами и фиолетовыми глазами, который держал его, маленького, на руках и что-то шептал на языке, который Гарри теперь понимал: «Ты — наследник. Ты — пламя. Ты — Эйгон». Он увидел женщину с высокомерным лицом и темными волосами, которая смотрела на него с холодной любовью, сжимая в руках семиконечную звезду. Он увидел, как рушатся стены замка, как льется кровь, как драконы сражаются с драконами. А затем видение исчезло. Гарри стоял на коленях на холодном каменном полу, тяжело дыша. Щеки его были мокрыми. Но в груди больше не было пустоты. Она наполнилась огнем. — Теперь вы знаете, — раздался голос Крюкохвата откуда-то издалека. Гарри медленно поднялся. Он посмотрел на свое отражение в полированном золотом слитке. Из-под растрепанных черных волос, которые он всегда ненавидел, пробивались пряди серебристо-платинового цвета. Глаза… его глаза больше не были зелеными. Они были фиолетовыми. Глубокими, темно-фиолетовыми, как сумерки над океаном. — Меня зовут Эйгон Таргариен, — произнес он вслух, пробуя имя на вкус. И имя это было правильным. Оно было его. — И мне нужно поговорить с Альбусом Дамблдором. Крюкохват склонил голову. — Я распоряжусь, чтобы вам подготовили портключ. Но прежде, мистер Таргариен, вам следует знать. Дамблдор блокировал не только вашу внешность. Он блокировал вашу магию, ваши способности, вашу связь с родом. Мы можем снять эти блокировки. Но процесс будет… болезненным. Гарри посмотрел на свои руки. Маленькие, худые, с обкусанными ногтями. Руки мальчика, которого били и морили голодом. Но под тонкой кожей он чувствовал силу. Огромную, древнюю силу, которая ждала своего часа. — Снимайте, — сказал он. И впервые за одиннадцать лет Гарри Поттер, которого больше не существовало, улыбнулся. Но это была не улыбка запуганного мальчика из чулана. Это была улыбка наследника Драконьего Лорда. Улыбка, которой улыбаются, когда собираются сжечь дотла всё, что причиняло тебе боль. --- Часть 3. Кровь и пепел Процесс снятия блокировок занял почти час. Гоблин-целитель, которого привел Крюкохват, использовал руны, вырезанные на древних камнях, и зелья, от которых у Гарри — теперь уже Эйгона — горело всё тело. Казалось, что кто-то разжег костер у него в венах и медленно, по капле, выжигал ржавчину, которой его опутали годы лжи. Но он не кричал. Он сидел в кресле, стиснув зубы, и смотрел, как с его рук, с лица, с шеи сползают слои морока. Черные волосы выпадали, уступая место платиновым прядям, которые вились от природы, не требуя магии. Шрам на лбу — тот самый, который он всю жизнь считал отметиной Волан-де-Морта, — пульсировал алым, а затем из него, словно дым, вышло что-то темное и рассеялось в воздухе. — Крестража не было, — пробормотал целитель, когда процедура завершилась. — Это была… это была родовая метка. Ритуальная. Нанесенная тем, кто был вам близок по крови. Похоже на след от когтя. — Коготь? — переспросил Эйгон, массируя ноющие виски. Голос его стал глубже, а речь — более плавной, почти певучей. — Ваш кузен, — ответил Крюкохват, просматривая свиток, появившийся из ниоткуда. — Люцерис Веларион. Сын Рейниры Таргариен, вашей старшей сводной сестры. В момент вашего спасения из Вестероса между вашими семьями произошел конфликт. Поттеры успели вас унести, но юный лорд Веларион, будучи всего на несколько лет старше, оставил вам «памятный знак», как говорят в Вестеросе. Эйгон коснулся шрама. Он больше не болел. И внутри него не было ничего чужого. Только он сам. — Теперь о главном, — Крюкохват развернул на столе огромный пергамент, исписанный мельчайшими цифрами и генеалогическими схемами. — Счета Таргариенов. Основной капитал, накопленный со времен пересечения через Узкое море. С учетом процентов за последние сто шестьдесят лет, ваш личный счет составляет… — он сделал паузу, словно наслаждаясь моментом, — три миллиарда семьсот сорок два миллиона галлеонов. Помимо этого, вам принадлежат семь объектов недвижимости в Британии, два — во Франции, замок на скале Драконьего Камня в Вестеросе, а также контрольный пакет акций в компании по добыче драконьей крови и тридцать процентов Гринготтса. У Эйгона перехватило дыхание. Он вырос в чулане. Он донашивал носки Дадли. А теперь ему говорили, что он мог купить всю Тисовую улицу, не заметив траты. — Дамблдор знал об этом? — спросил он, и его голос стал ледяным. — О, да, — Крюкохват усмехнулся, обнажая острые зубы. — Он пользовался вашими средствами. В качестве «опекуна» он перевел значительные суммы на счет Ордена Феникса. Пятьдесят тысяч галлеонов — на личные нужды. Еще сто двадцать — на «исследования в области темных искусств». Небольшая плата за десятилетие лжи, не находите? Эйгон встал. Он был невысок для своих лет — сказались годы недоедания, — но в том, как он держался, появилось нечто новое. Не сломленная сутулость запуганного ребенка, а прямая осанка рожденного править. — Я хочу, чтобы вы подготовили документы. Все документы. О моем истинном происхождении, о снятии блокировок, о финансовых махинациях Дамблдора. — Он повернулся к Крюкохвату, и гоблин, к своему удивлению, почувствовал, как по спине пробежал холодок. В глазах этого мальчика горел огонь, перед которым склонялись даже драконы. — Я не вернусь к Дурслям. Я не вернусь в Хогвартс как Гарри Поттер. Если Дамблдор хочет видеть меня в своей школе, пусть смотрит в глаза Эйгону Таргариену и отвечает за каждое свое слово. — Это мудрое решение, — кивнул Крюкохват. — Но будьте осторожны. Дамблдор не тот, кто легко расстается с контролем. У него есть союзники. В Министерстве. В школе. Даже среди ваших будущих однокурсников. Эйгон посмотрел на свое отражение в черном стекле, за которым тянулись бесконечные коридоры Гринготтса. Платиновые волосы, фиолетовые глаза, шрам, который теперь казался не уродливым дефектом, а короной. — Пусть приходят, — сказал он тихо. — Пламя и Кровь. Так говорят мои предки. И я покажу им, что это значит. Он взял с постамента родовой меч, который, несмотря на свой вес, лег в руку как влитой. Драконье яйцо он прижал к груди, чувствуя, как внутри него шевелится жизнь. Впервые за одиннадцать лет он знал, кто он. И мир содрогнется, когда узнает это.