Кровь и пламя : Наследник Старого Пути

Часть 1. Тот, кого не ждали Хогвартс-экспресс отходил от платформы девять и три четверти ровно в одиннадцать утра. Это был ритуал, который соблюдался десятилетиями, и в этом году, как и во все предыдущие, платформа гудела от возбуждения первокурсников, суеты старшекурсников и причитаний родителей, которые никак не могли отпустить своих чад в большой мир. Но сегодня на платформе было тише, чем обычно. И причина этой тишины стояла у последнего вагона, прислонившись к багажной стойке с таким видом, словно весь этот вокзал, вся эта платформа и весь этот мир существовали лишь для того, чтобы наблюдать за ним. Мальчик был невысоким — слишком худым для своего возраста, с тонкими запястьями, выдававшими годы недоедания. Но взгляд… Взгляд его был таким, что у опытных боевых магов перехватывало дыхание. Фиолетовые глаза — глубокие, как бездонные колодцы, — смотрели на суетящихся волшебников с холодным спокойствием хищника, который знает: его время еще придет. Волосы цвета платины, собранные в низкий хвост на затылке, струились при каждом движении, отливая серебром в утреннем свете. На нем был темно-синий сюртук тонкой шерсти, сшитый на заказ в лучшей мантии Косого переулка, и черные драконовые сапоги, которые стоили больше, чем годовая аренда небольшого магазинчика в Диагон-аллее. На безымянном пальце левой руки поблескивал перстень с печаткой — трехглавый дракон, свернувшийся кольцом вокруг слова «Огонь». Гоблинская работа, оплаченная из счета, которого не касалась человеческая рука больше ста лет. Никто на платформе не знал этого мальчика. Но все чувствовали: он не был обычным первокурсником. — Вы уверены, милорд? — тихо спросил гоблин в строгом костюме, стоявший за его спиной. Крюкохват, старший распорядитель Гринготтса, лично сопровождал наследника Таргариенов до платформы — честь, которой не удостаивался ни один клиент банка за последние триста лет. — Абсолютно, — ответил Эйгон, не поворачивая головы. Голос его, глубокий для одиннадцати лет, с легкой певучестью, которую старые семьи узнавали как акцент Высокого Валирийского, был спокоен. — Дамблдор ждет меня. Не стоит разочаровывать директора в первый же день. — Ваши вещи отправлены, — Крюкохват протянул ему небольшой кожаный саквояж, покрытый защитными рунами. — Личные документы, родовой меч в уменьшенном виде и… яйцо. Оно требует тепла, милорд. Не оставляйте его надолго. Эйгон кивнул, принимая саквояж. Пальцы его на мгновение задержались на ручке, и в этот момент внутри саквояжа что-то шевельнулось. Тихо, едва слышно, но Крюкохват, чей слух был острее человеческого, уловил этот звук и невольно отступил на шаг. — Присмотрите за Дамблдором, — сказал Эйгон, поднимаясь на подножку поезда. — И за его людьми в Министерстве. Я хочу знать, какие нити он дергает, когда узнает, что его марионетка вышла из-под контроля. — Будет исполнено, милорд. Эйгон вошел в вагон, и дверь за ним закрылась с мягким щелчком. Крюкохват остался на платформе, провожая глазами удаляющийся поезд. Он прожил больше пятисот лет и видел многое: взлеты и падения древних родов, войны, что стирали города с лица земли, и магические катаклизмы, менявшие ход истории. Но в этом мальчике, в его фиолетовых глазах и серебряных волосах, было что-то такое, что заставляло даже гоблинское сердце биться быстрее. Дамблдор, — подумал Крюкохват, направляясь к камину, чтобы аппарировать в банк. — Ты думал, что вырастил овцу. Но ты ошибся. Из ягненка вырос дракон. И драконы, как известно, не прощают тех, кто пытался их задушить в колыбели. --- Часть 2. Тишина перед бурей В купе, которое Эйгон выбрал для себя, было тихо. Он сидел у окна, положив саквояж на соседнее сиденье, и смотрел, как проплывают мимо поля и леса английской глубинки. Пейзаж был чужим, ненастоящим. Сны, которые приходили к нему после снятия блокировок, были другими: там были горы, курящиеся дымом, море, черное как смоль, и замки, построенные из черного камня, который помнил огонь. Драконий Камень, — подумал он, проводя пальцами по гладкой поверхности перстня. Когда-нибудь я увижу его своими глазами. Дверь купе с грохотом отъехала в сторону, и в проеме появилась круглая, усыпанная веснушками физиономия. — Свободно? — спросил рыжий мальчик, не дожидаясь ответа и втаскивая в купе объемистый чемодан. Следом за ним, пыхтя и отдуваясь, ввалилась девочка с густыми каштановыми волосами и большими передними зубами. — Рон, мы не можем просто так врываться! — запротестовала девочка, но рыжий уже плюхнулся на сиденье напротив Эйгона. — Ты кто? — спросил Рон, оглядывая Эйгона с ног до головы. Взгляд его задержался на перстне, на саквояже с рунами, на дорогом сюртуке. — Ты чистокровный? Эйгон медленно повернул голову. Взгляд его фиолетовых глаз был спокойным, но от этого спокойствия Рону стало неуютно. Как будто на него смотрел не мальчик его возраста, а кто-то очень старый, очень опасный и очень голодный. — Мое имя, — сказал Эйгон, и голос его заставил девочку замереть на месте, — Эйгон Таргариен. И да, я чистокровный. — Таргариен? — переспросила девочка, нахмурившись. — Я не встречала эту фамилию в «Истории магии» Батильды Бэгшот. Это древний род? — Древнее, чем большинство, — ответил Эйгон. В его голосе не было хвастовства. Только констатация факта. — Мы пришли в эти земли из-за Узкого моря, когда Салазар Слизерин еще только учился складывать руны. Рон присвистнул. — А ты в какой факультет? Мой брат Перси — староста, говорит, что по мне сразу видно — Гриффиндор. Вся наша семья там училась. А ты? — Посмотрим, — ответил Эйгон и отвернулся к окну, давая понять, что разговор окончен. Но девочка, которую, как выяснилось, звали Гермиона Грейнджер, не унималась. Она достала из сумки толстенную книгу и начала зачитывать вслух отрывки об истории чистокровных родов, пытаясь найти упоминание о Таргариенах. Рон жевал сандвич с паштетом и поглядывал на Эйгона с непонятной смесью любопытства и опаски. Эйгон не обращал на них внимания. Он чувствовал поезд — каждую его деталь, каждую вибрацию, каждую искру магии, что бежала по рельсам. Он чувствовал магов вокруг — сотни искр, тусклых и ярких, сплетающихся в единый узор. И среди них он чувствовал одну — яркую, пульсирующую, как сердце дракона. Она приближалась. Дверь купе снова открылась, и на пороге появилась девушка с платиновыми волосами, собранными в тугой узел. Ее серые глаза, холодные и цепкие, скользнули по Рону и Гермионе, не задержавшись на них, и остановились на Эйгоне. — Я ищу Гарри Поттера, — сказала девушка. Голос ее был надменным, но в нем слышалась неуверенность. — Мне сказали, что он едет в этом поезде. Рон подавился сандвичем. — Гарри Поттер? — выдохнул он. — Тот самый? Мальчик-Который-Выжил? — Его здесь нет, — спокойно ответил Эйгон, не поднимая глаз. — Но мне сказали… — начала девушка. — Вам сказали неправду, — перебил Эйгон, и в его голосе прозвучало такое ледяное спокойствие, что девушка невольно сделала шаг назад. — Гарри Поттер не едет в Хогвартс. Можете передать это тем, кто вас послал. Девушка помедлила, явно собираясь возразить, но что-то в фигуре мальчика, сидящего у окна, остановило ее. Она развернулась и вышла, громко хлопнув дверью. — Ты что, с ума сошел? — зашипел Рон, когда дверь закрылась. — Это же Малфой! Драко Малфой! Его отец… — Мне безразлично, кто его отец, — ответил Эйгон, и Рон замолчал. В голосе этого странного мальчика было что-то такое, что не позволяло спорить. Гермиона смотрела на Эйгона с новым, более пристальным интересом. — Ты знаешь Гарри Поттера? — спросила она. Эйгон наконец повернулся к ней. В его фиолетовых глазах мелькнуло что-то, похожее на усмешку. — Вы все так одержимы Гарри Поттером, — сказал он тихо. — Мальчик, который выжил. Мальчик со шрамом. Избранный. — Он покачал головой. — А что, если я скажу вам, что никакого Гарри Поттера не существует? Что это имя — всего лишь маска, за которой прятался тот, кого хотели уничтожить? Рон и Гермиона переглянулись. — Это… это было бы безумием, — неуверенно сказал Рон. — Все знают, что Гарри Поттер существует. Он победил Темного Лорда, когда был младенцем! — Победил? — Эйгон поднял бровь. — Младенец победил величайшего темного мага столетия? Или, возможно, кто-то очень хотел, чтобы все верили именно в это? Он замолчал, снова отворачиваясь к окну. Рон и Гермиона переглянулись еще раз, но больше не задавали вопросов. Поезд мчался на север, увозя их в Хогвартс. И ни Рон, ни Гермиона не знали, что сидящий рядом с ними мальчик — и есть тот самый Гарри Поттер, которого они так хотели увидеть. И что в Хогвартсе их ждет не встреча с легендой, а пробуждение древней силы, перед которой даже Темный Лорд покажется лишь тенью на стене. --- Часть 3. Под сводами древней школы Хогвартс встречал первокурсников так же, как встречал их на протяжении тысячи лет: величием черного озера, таинственным светом факелов в причальной гавани и суетой старост, которые пытались организовать мокрых, замерзших детей в подобие колонны. Эйгон вышел из лодки последним. Он не дрожал от холода, как другие, хотя его сюртук был тонким, а ветер с озера пронизывал до костей. Внутри него горел огонь. Тот самый, который проснулся в Гринготтсе, когда пальцы коснулись драконьего яйца. Он поднимался по ступеням к главному входу, и с каждым шагом чувствовал, как стены замка откликаются на его присутствие. Камень, из которого был сложен Хогвартс, был древним. Он помнил многое. Но такого — наследника дома, чья кровь помнила огонь Старой Валирии, — здесь не было уже очень, очень давно. Главный зал был огромен. Тысячи свечей парили под зачарованным потолком, отражающим небо, и в этом мерцающем свете лица первокурсников казались бледными восковыми масками. Эйгон шел во главе процессии. Не потому, что хотел быть первым. Просто так получалось: другие дети как-то сами расступались перед ним, не решаясь идти вровень или обогнать. Он чувствовал на себе взгляды. Сотни взглядов. И среди них — один, тяжелый, пронизывающий, полный напряжения. Альбус Дамблдор сидел в центре преподавательского стола, и его голубые глаза за половинками очков-половинок смотрели на процессию первокурсников с привычным добродушием. Но Эйгон видел больше. Он видел, как напряжены пальцы директора, сжимающие подлокотник кресла. Видел, как дернулась его серебряная борода, когда взгляд Дамблдора упал на платиновые волосы мальчика, идущего впереди. Узнал, — подумал Эйгон. — Конечно, узнал. Он ведь сам наложил на меня эти блокировки. Он знает, как я выгляжу без них. Профессор Минерва МакГонагалл, строгая и подтянутая, развернула свиток. — Когда я назову ваше имя, вы подойдете и сядете на стул. Сортировочная Шляпа определит ваш факультет, — объявила она и начала зачитывать список. Эйгон слушал вполуха. Имена пролетали мимо: Аботт, Боунс, Браун, Финниган… Вот назвали «Грейнджер Гермиона», и девочка с каштановыми волосами почти бегом бросилась к стулу. Шляпа прокричала «Гриффиндор!», и стол, украшенный алым и золотым, взорвался аплодисментами. — Малфой Драко! — объявила МакГонагалл. Платиноволосый мальчик, который искал Гарри Поттера в поезде, гордо прошествовал к стулу. Шляпа едва коснулась его головы, как тут же выкрикнула: — СЛИЗЕРИН! Стол в зеленых и серебряных тонах встретил его одобрительными хлопками. Драко бросил быстрый взгляд в сторону преподавательского стола, затем — в толпу первокурсников, ища кого-то, и, не найдя, сел на свое место. — Поттер, Гарри! — объявила МакГонагалл, и в зале повисла тишина. Та самая тишина, которая бывает перед грозой, когда воздух становится тяжелым и кажется, что еще мгновение — и грянет гром. Никто не вышел. — Гарри Поттер? — повторила МакГонагалл, оглядывая первокурсников. В ее голосе послышалось недоумение. В тишине, которая стала почти осязаемой, раздался голос. Спокойный, глубокий, с легкой певучестью, которая заставила многих вздрогнуть. — Гарри Поттер не придет, профессор. МакГонагалл опустила свиток и посмотрела на мальчика, который сделал шаг вперед. Его платиновые волосы мерцали в свете свечей, фиолетовые глаза смотрели на преподавательский стол без тени страха или смущения. — Вы… — начала МакГонагалл. — Мое имя — Эйгон Таргариен, — сказал мальчик, и каждое его слово разносилось по залу, ударяясь о каменные своды и возвращаясь эхом. — Я тот, кого вы ждали под именем Гарри Поттер. Но Гарри Поттера больше нет. Это имя было маской. Ложью, которую мне надели на лицо, когда я был слишком мал, чтобы защитить себя. Зал взорвался шепотом. Студенты переглядывались, преподаватели замерли. Драко Малфой побледнел так, что стал одного цвета со своими волосами. Рон Уизли выронил ложку. Гермиона Грейнджер смотрела на Эйгона широко открытыми глазами, и в ее голове лихорадочно складывались кусочки пазла. Дамблдор поднялся. Голубые глаза его больше не казались добрыми. Они были холодными, острыми, как лезвие ножа, и в них читалось то, что редко видели даже его враги: страх. — Мальчик мой, — сказал Дамблдор, и его голос, обычно такой мягкий и успокаивающий, сейчас звучал натянуто, как струна, готовая лопнуть. — Я вижу, что произошло некое… недоразумение. Возможно, нам стоит обсудить это в моем кабинете, прежде чем… — Недоразумение? — перебил его Эйгон. Он говорил негромко, но каждое слово было слышно в самых дальних уголках зала. — Вы назвали это недоразумением, директор? Десять лет в чулане под лестницей? Десять лет голода, побоев и унижений? Десять лет, когда вы знали, кто я, знали, где я, и не сделали ничего? Тишина стала оглушающей. Даже привидения замерли в воздухе. — Я… — начал Дамблдор. — Вы наложили на меня блокирующие чары, — продолжал Эйгон, и в его голосе, таком спокойном, зазвучал металл. — Вы скрыли мою истинную внешность, мою магию, мое происхождение. Вы отдали меня людям, которые ненавидели всё, что связано с магией, зная, что они не мои родственники, что кровная защита, о которой вы говорили, — ложь. Вы держали меня в темноте и нищете, чтобы потом, когда я приду к вам, я был благодарен за каждую кроху внимания. Чтобы я стал вашей марионеткой. Вашим оружием. Дамблдор открыл рот, но Эйгон не дал ему сказать ни слова. — Вы тратили мои деньги, — сказал он, и в зале прокатился новый взволнованный шепот. — Сотни тысяч галлеонов. Вы финансировали свой Орден Феникса из кармана ребенка, которого держали в чулане. И вы хотите, чтобы я обсуждал это с вами наедине? В вашем кабинете, где вас окружают ваши же артефакты и ваша магия? Он сделал шаг вперед, и МакГонагалл, не выдержав, отступила в сторону. Ее лицо было бледным, а в глазах читался ужас — не перед мальчиком, но перед тем, что она только что услышала. — Я пришел сюда, — сказал Эйгон, обращаясь теперь ко всему залу, — не за вашим оправданием, профессор Дамблдор. Я пришел учиться. Но учиться как Эйгон Таргариен, наследник дома, чья история старше, чем этот замок. И я хочу, чтобы все здесь знали правду. Ту правду, которую вы так старательно скрывали. Он повернулся к Сортировочной Шляпе, которая стояла на табурете, притихшая и, казалось, даже испуганная. — Что ж, — сказал Эйгон, подходя к табурету. — Начнем. Он сел на стул, и тишина в зале стала такой глубокой, что было слышно, как потрескивают свечи под потолком. МакГонагалл, взявшая себя в руки, опустила Шляпу на его голову. И Шляпа заговорила. Но не так, как обычно. Она не кричала, не объявляла результат на весь зал. Она говорила тихо, и в ее голосе слышалось нечто, что заставило преподавателей, сидевших ближе всего, замереть. «Ты… ты не тот, кого я ждала», — прошептала Шляпа, и Эйгон чувствовал, как ее древняя магия скользит по его мыслям, касаясь самых потаенных уголков сознания. — «В тебе столько огня. Столько крови. Столько… гнева». — Я знаю, — мысленно ответил Эйгон. «Ты мог бы быть в Гриффиндоре. В тебе есть храбрость. Не та, что от отсутствия страха, а та, что идет от знания своей силы. Ты мог бы быть в Когтевране — твой ум остер, а память… о, твоя кровь помнит то, что другие давно забыли. Но я вижу, куда ты клонишь». — Тогда ты знаешь мой выбор. «Слизерин, — в голосе Шляпы послышалась усмешка. — Да, это было бы разумно. Амбиции. Хитрость. Целеустремленность. И… змея. Но знаешь ли ты, мальчик, что Слизерин ценил чистоту крови не из ненависти к магглорожденным? Он ценил силу. Древнюю силу, которая передается по роду. Ту самую, что течет в твоих жилах». — Я знаю. Я знаю больше, чем ты думаешь. Шляпа помолчала. А затем, к удивлению всего зала, который ждал, что она прокричит результат, как делала это тысячи раз, она заговорила громко, торжественно, и в ее голосе слышалось нечто, похожее на почтение: — СЛИЗЕРИН! Но это было не обычное объявление. Вслед за ним Шляпа добавила то, что заставило даже привидений застыть на месте, а преподавателей — вскочить со своих мест: — И да знает этот зал: на его поля сегодня опустился не просто наследник древнего дома. На его поля опустилась кровь Старой Валирии. Кровь Драконьих Лордов. И этот замок, древний и мудрый, помнит такую кровь. Он помнит ее вкус. И он приветствует тебя, Эйгон Таргариен, третий сего имени, сын короля Визериса и королевы Алисент. Приветствует того, чья колыбель была в огне, а будущее — в крови. Шляпа замолчала. И на секунду, всего на одну секунду, Эйгону показалось, что стены Хогвартса дрогнули. Камни, из которых был сложен замок, вибрировали, и где-то глубоко под землей, в недрах школы, что-то древнее, спящее веками, шевельнулось и открыло глаза. Эйгон снял Шляпу с головы, встал и, не глядя на Дамблдора, который стоял за преподавательским столом с лицом, напоминающим гипсовую маску, направился к столу Слизерина. Зеленый и серебряный. Цвета, которые носил Салазар Слизерин. Цвета, которые носили его предки, когда правили Вестеросом. Он сел на свободное место, и студенты Слизерина, которые обычно встречали новичков вежливыми, но сдержанными хлопками, сейчас просто смотрели на него. В их глазах не было неприязни. Было уважение. И страх. Драко Малфой сидел напротив, и его лицо было белым как мел. — Ты… — начал он, но Эйгон поднял руку, и Драко замолчал. — Позже, — сказал Эйгон, и в его голосе было столько спокойной власти, что Драко только кивнул и отодвинулся на своем стуле. Студенты Гриффиндора смотрели на Слизеринский стол с недоумением и тревогой. Рон Уизли что-то шептал Гермионе, которая, в свою очередь, не сводила глаз с Эйгона. Над Когтевраном и Пуффендуем висело напряжение. А за преподавательским столом Альбус Дамблдор медленно опустился в кресло. Его лицо было непроницаемым, но руки, лежащие на столе, дрожали. Профессор Снейп, сидевший рядом, наклонился к нему и тихо, так, чтобы слышал только директор, прошептал: — Кажется, ваша марионетка выросла, Альбус. И она… кусается. Дамблдор ничего не ответил. Он смотрел на стол Слизерина, на мальчика с платиновыми волосами и фиолетовыми глазами, который спокойно наливал себе тыквенный сок, словно только что не уничтожил одним своим появлением многолетние планы величайшего мага столетия. «Что же я наделал», — подумал Дамблдор, и впервые за много десятилетий в его душе шевельнулось нечто, похожее на настоящий, неприкрытый страх. — «Я думал, что растил ягненка. А оказалось… дракона. И драконы, как известно, не забывают обид». --- Часть 4. Ночь первого дня Пир закончился. Студенты расходились по своим гостиным, обсуждая события вечера. Новость о том, что Гарри Поттер на самом деле Эйгон Таргариен, наследник древнего дома из-за Узкого моря, разлетелась по школе быстрее, чем совы Министерства разносят утреннюю почту. Эйгон шел по коридорам подземелья в сопровождении старосты Слизерина. Мальчик, которого звали Марк Флинт, поглядывал на него сбоку и явно хотел что-то спросить, но не решался. Гостиная Слизерина находилась за стеной, которая открывалась только по паролю. Староста назвал его — «Чистокровный» — и стена раздвинулась, открывая вид на длинную, узкую комнату с зеленоватым светом, проникающим сквозь окна, выходящие в озеро. — Твоя комната, — Флинт указал на дверь в дальнем конце коридора. — Обычно первокурсники живут по двое, но… — он помедлил, — лорд Крюкохват прислал особое распоряжение. Твои вещи уже там. Эйгон кивнул и направился к двери. — Таргариен, — окликнул его Флинт, когда он уже взялся за ручку. Эйгон обернулся. — То, что ты сказал сегодня… про Дамблдора. Это правда? — Каждое слово, — ответил Эйгон. — И это только начало. Он вошел в комнату и закрыл за собой дверь. Комната была небольшой, но удобной. Кровать с зеленым бархатным покрывалом, письменный стол, книжный шкаф. На столе стоял его саквояж. Эйгон подошел к столу, открыл саквояж и достал яйцо. Оно было теплым. Гораздо теплее, чем утром. И когда Эйгон прижал его к груди, ему показалось, что внутри что-то шевельнулось. Маленькое, живое, зовущее. — Скоро, — прошептал он на Высоком Валирийском. — Скоро ты вылупишься. И тогда мы покажем им, что такое настоящий огонь. Он положил яйцо на подушку и подошел к окну. За толстым стеклом колыхалась черная вода озера, и в этой тьме отражались огни замка. Эйгон коснулся шрама на лбу. Того, что оставил ему кузен Люцерис. Того, который Дамблдор выдавал за след от смертельного проклятия. — Я иду, — сказал он тихо, обращаясь к кому-то, кто был очень далеко, или, возможно, к кому-то, кто жил в его крови. — Я иду за своим наследием. И горе тому, кто встанет на моем пути. В башне Гриффиндора, в спальне мальчиков, Рон Уизли сидел на своей кровати и смотрел в стену. — Он сказал, что Гарри Поттера не существует, — бормотал он. — Но как же тогда… он же был в поезде? Он сидел с нами? И мы не узнали? Гермиона, которая стояла в дверях мужской спальни, нарушая все правила, покачала головой. — Блокирующие чары, — сказала она, и в ее голосе слышалось восхищение. — Древняя магия. Дамблдор скрывал его истинную сущность. А он… он нашел способ снять эти чары. Это невероятно. Это гениально. — Это опасно, — прошептал Рон. — Ты видела, как он смотрел на Дамблдора? Как будто… как будто собирался его убить. Гермиона посмотрела на Рона, и в ее глазах было что-то, чего Рон раньше в ней не видел. — Может быть, — сказала она тихо. — Может быть, именно это и нужно сделать. --- В кабинете директора, заставленном серебряными приборами и портретами бывших директоров, Альбус Дамблдор сидел в одиночестве. Фоукс, его феникс, тихо переливался на насесте, но его глаза, умные и пронзительные, были устремлены на хозяина с выражением, которое можно было прочесть как предостережение. — Я ошибся, Фоукс, — прошептал Дамблдор, и в его голосе впервые за долгие годы слышалась неуверенность. — Я думал, что смогу контролировать его. Что воспитаю его в смирении, и он станет идеальным оружием против Тома. Но я забыл… я забыл, что кровь Таргариенов не терпит цепей. Фоукс издал тихую, печальную трель. — Что же мне теперь делать? — спросил Дамблдор у пустоты. — Отпустить? Признать свою ошибку? Или… — он замолчал, и в его глазах мелькнуло нечто, чего не видел никто из живых. Нечто холодное и расчетливое. — Или попытаться исправить то, что еще можно исправить? Внизу, в подземелье Слизерина, Эйгон Таргариен сидел на своей кровати, сжимая в руках драконье яйцо, и улыбался. Он знал, что Дамблдор сейчас ломает голову над тем, как вернуть контроль. Но драконы не возвращаются в клетки. Драконы сжигают тех, кто пытается их запереть. И огонь, дремавший в его крови, был готов разгореться.