Кровь и пламя : Наследник Старого Пути

Часть 1. Утро нового мира Эйгон проснулся затемно. В подземелье Слизерина не было окон, выходящих наружу, — только те, что смотрели в черную толщу озерной воды. Но его внутренний будильник, обострившийся после снятия блокировок, поднял его за час до рассвета. Он лежал в кровати, слушая, как за стенами гостиной плещется вода, и смотрел на драконье яйцо, которое поместил в специальный подогревающий контур, заказанный Крюкохватом у гоблинов-ювелиров. Яйцо тихо пульсировало теплом, и Эйгону казалось, что иногда он слышит внутри него слабый, едва различимый стук. Сердцебиение. — Скоро, — прошептал он, проводя пальцами по горячей чешуе. — Скоро. Он встал, прошел в ванную комнату, примыкающую к спальне, и посмотрел на себя в зеркало. Платиновые волосы, отросшие за ночь еще на пару дюймов, лежали ровными прядями. Фиолетовые глаза, еще темные после сна, медленно наливались светом. Шрам на лбу — отметина кузена Люцериса — выделялся на бледной коже тонкой серебристой линией. Ты не похож на Гарри Поттера, — подумал он. Ты похож на них. На Таргариенов. На драконьих лордов. Он умылся холодной водой, оделся в форму, которую гоблины подогнали по его новым меркам — черная мантия с зеленой окантовкой, поверх которой он накинул тонкий плащ из драконьей кожи, подарок Крюкохвата. Перстень с трехглавым драконом он надел на палец, как делал каждое утро. Когда он вышел в гостиную, там было пусто. Слизеринцы спали допоздна — привилегия выходного дня перед началом занятий. Но Эйгону не нужен был отдых. Ему нужно было двигаться. Действовать. Планировать. Он вышел из подземелья и направился к Большому залу. Коридоры были пусты, только портреты провожали его любопытными взглядами, перешептываясь за его спиной. — Это тот самый, — прошептала толстая монахиня в позолоченной раме. — Таргариен, — отозвался рыцарь в доспехах. — Слышал, он прямо при всех обвинил Дамблдора. — Тише! — шикнула на них дама в кринолине. — Стены имеют уши. Эйгон усмехнулся про себя. Слухи уже расползались по замку. Это было хорошо. Пусть знают. Пусть боятся. Пусть привыкают к мысли, что Гарри Поттер мертв, а на его месте стоит тот, кто не будет играть по правилам старого мага. Большой зал был почти пуст. За столом Гриффиндора сидела профессор МакГонагалл с чашкой чая, что-то читая в утренней газете. За столом преподавателей — профессор Флитвик, который что-то писал тонким пером, и профессор Спрэут, обсуждавшая с привидением-толстяком погоду на магических огородах. Когда Эйгон вошел, все головы повернулись к нему. МакГонагалл отложила газету. На ее лице читалась сложная гамма чувств: удивление, настороженность, и… вина? Да, вина. Она ведь тоже знала. Может быть, не всё, но достаточно. — Мистер… Таргариен, — сказала она, и ее голос слегка дрогнул на фамилии. — Вы рано встаете. — Привычка, профессор, — ответил Эйгон, садясь за стол Слизерина. — Годы, проведенные в чулане, приучают вставать до того, как проснутся те, кто может сделать тебе больно. МакГонагалл побледнела. Флитвик поперхнулся чаем. Спрэут замерла с ложкой у рта. Эйгон спокойно взял с подноса тост, намазал его маслом и принялся завтракать, не обращая внимания на произведенный эффект. Он не собирался играть в вежливость. Эти люди, возможно, и не участвовали в заговоре напрямую, но они смотрели в другую сторону. Они не задавали вопросов. Они позволили Дамблдору делать то, что он делал. И они запомнят это. — Мистер Таргариен, — снова подала голос МакГонагалл, и Эйгон поднял на нее глаза. — Я хотела бы… сказать, что мне жаль. О том, что вам пришлось пережить. Если бы я знала… — Вы знали, профессор, — перебил ее Эйгон, и его голос был спокоен, но в этой спокойствии было больше угрозы, чем в любом крике. — Вы знали, куда меня отдают. Вы знали, кто такие Дурсли. Вы могли бы проверить. Могли бы навестить. Но вы не сделали этого. Потому что Дамблдор сказал вам, что так нужно. И вы поверили. МакГонагалл открыла рот, но не нашла слов. Ее лицо, обычно такое строгое и непроницаемое, сейчас было открытой книгой, на страницах которой читались стыд и боль. — Я не требую ваших извинений, профессор, — сказал Эйгон, возвращаясь к завтраку. — Я не требую ничего, кроме одного: чтобы отныне вы смотрели на меня своими глазами. А не его. Он указал на пустое кресло во главе преподавательского стола. Кресло Дамблдора. В зале воцарилась тишина. Даже портреты, обычно болтливые по утрам, притихли, наблюдая за этой сценой. Эйгон доел тост, вытер губы салфеткой и поднялся. — У меня первое занятие — трансфигурация, профессор МакГонагалл, — сказал он, и в его голосе появилась легкая, почти незаметная насмешка. — Буду рад продемонстрировать вам, чему я научился в чулане под лестницей. Возможно, вы будете удивлены. Он вышел из зала, оставляя за собой тишину, тяжелую, как свинцовое одеяло. Флитвик посмотрел на МакГонагалл и тихо спросил: — Минерва… Альбус действительно… он действительно держал его у этих магглов? Зная, что они не родственники? МакГонагалл не ответила. Она смотрела на дверь, за которой исчез мальчик с серебряными волосами, и в ее глазах стояли слезы. — Я думала, — сказала она наконец едва слышно, — я думала, что Альбус знает, что делает. Я думала, что это… необходимо. — Необходимо? — переспросила Спрэут, и в ее обычно мягком голосе прозвучала сталь. — Держать ребенка в чулане, морить голодом, заставлять носить обноски? Это необходимо, Помона? Для чего? МакГонагалл закрыла лицо руками. — Я не знала, — прошептала она. — Я не знала, что всё настолько плохо. Я думала… он говорил о кровной защите. О том, что только так мальчик будет в безопасности… — Он солгал, — сказал Флитвик, и его высокий голос дрогнул. — Ты слышала этого мальчика, Минерва. Кровной защиты не было. Дурсли не его родня. Альбус… Альбус просто хотел, чтобы он был слабым. Чтобы он был благодарным. Чтобы он был управляемым. МакГонагалл подняла голову. Ее глаза были красными, но в них появилось то, чего не было раньше: решимость. — Я поговорю с Альбусом, — сказала она. — Сегодня же. — Поговоришь? — переспросил Флитвик. — А что ты скажешь ему, Минерва? Что он ошибся? Он знает. Он знал всё это время. Вопрос не в том, чтобы поговорить. Вопрос в том, что мы будем делать теперь. Потому что этот мальчик — он не простит. И, знаешь, я не могу его винить. --- Часть 2. Трансфигурация и истинные лица Первым уроком Эйгона была трансфигурация. Класс располагался на первом этаже, в просторной комнате с высокими окнами, выходящими на внутренний двор. Парты были расставлены ровными рядами, и студенты уже рассаживались, когда Эйгон вошел. Он выбрал место в середине — не у окна, где можно было бы отвлекаться, и не у дальней стены, где прячутся те, кто хочет остаться незамеченным. Он выбрал место, с которого был виден весь класс, и на котором его самого было видно всем. Драко Малфой сел рядом с ним. Эйгон бросил на него быстрый взгляд. — Я не просил компанию, — сказал он. — А я не просил разрешения, — ответил Драко, но в его голосе не было обычной надменности. Он говорил тихо, почти осторожно. — Мой отец хочет с тобой встретиться. — Люциус Малфой? — Эйгон поднял бровь. — Лорд Малфой, — поправил Драко, но тут же осекся под взглядом фиолетовых глаз. — Да. Он… он был удивлен, когда узнал, кто ты на самом деле. Он говорит, что Таргариены — один из древнейших родов, и что они… — Драко запнулся, подбирая слова, — они всегда были выше междоусобных войн. Выше Дамблдора и Темного Лорда. — Твой отец умен, — сказал Эйгон, и в его голосе послышалась легкая усмешка. — Но я не ищу союзников, которые будут использовать меня в своих играх, Малфой. Я ищу тех, кто готов смотреть вперед, а не оглядываться на прошлое. Драко хотел что-то ответить, но в этот момент в класс вошла профессор МакГонагалл. Она была бледнее обычного, и Эйгон заметил, что ее взгляд несколько раз скользнул по нему, прежде чем она начала урок. — Сегодня мы начинаем с базовых трансфигураций, — сказала она, и ее голос, обычно твердый и уверенный, сегодня звучал с легкой хрипотцой. — Превращение спички в иглу. Кажется простым, но требует концентрации и точности. Она раздала всем по спичке и продемонстрировала превращение на своей палочке. — Приступайте. Класс зашумел. Студенты тыкали палочками в спички, бормоча заклинания. У кого-то спичка начинала дымиться, у кого-то — покрываться серебристым налетом, но иглы не получалось ни у кого. Драко, сидящий рядом с Эйгоном, старательно выводил палочкой замысловатые круги. Его спичка покрылась слоем металла, но форма оставалась спичечной. — Почти, мистер Малфой, — сказала МакГонагалл, проходя мимо. — Еще немного концентрации. Эйгон не торопился. Он взял спичку, повертел ее в пальцах, чувствуя структуру дерева, его волокна, его память о том, чем оно было раньше — веткой, частью живого дерева, тянувшегося к солнцу. Он не использовал палочку. Вместо этого он сосредоточился на внутреннем огне, который проснулся в его крови после снятия блокировок. Он представил, как этот огонь течет по его пальцам, касается дерева, переплавляет его, перековывает, превращает из хрупкого и горючего в твердое и блестящее. Спичка в его руке вспыхнула белым пламенем на долю секунды, а когда пламя погасло, на его ладони лежала игла. И не простая игла — тонкая, изящная, с узором из переплетающихся драконов на ушке. В классе стало тихо. МакГонагалл, стоявшая у доски, замерла с мелом в руке. Ее глаза расширились. — Без палочки, — прошептала она. — Это… это невозможно. Трансфигурация без палочки требует невероятной магической силы. И контроля. Такого контроля, которого нет даже у… — Даже у вас? — спокойно спросил Эйгон, поднимая на нее глаза. МакГонагалл медленно подошла к его парте и взяла иглу. Она повертела ее в пальцах, изучая узор, и Эйгон увидел, как дрогнули ее руки. — Эта работа, — сказала она тихо, — требует не просто силы. Это… это трансфигурация высшего уровня. То, что изучают на седьмом курсе. И то, что не всегда получается даже у мастеров. — Я учился выживать, профессор, — ответил Эйгон. — Когда от тебя зависит только твоя собственная сила, ты учишься использовать ее быстро. Или умираешь. МакГонагалл вернула иглу и отошла к доске. Ее лицо было непроницаемым, но Эйгон видел, как она сжала мел так сильно, что тот едва не треснул. — Десять баллов Слизерину, — сказала она ровным голосом. — За выдающийся результат. Класс зашептался. Драко смотрел на иглу в руках Эйгона с выражением, в котором смешались зависть, страх и… восхищение. — Как ты это сделал? — спросил он шепотом. — Я не делал, — ответил Эйгон, пряча иглу в карман мантии. — Я захотел. И мир подчинился. --- Часть 3. Зелья: встреча с Мастером Вторым уроком было зельеварение. Подземелье, где располагался класс профессора Снейпа, было холодным, сырым и пахло чем-то резким, травяным. Студенты сидели за каменными столами, на которых стояли медные котлы, и боязливо поглядывали на дверь, за которой должен был появиться самый страшный преподаватель Хогвартса. Эйгон не боялся. Он слишком много видел в своей жизни, чтобы бояться человека, даже такого, как Северус Снейп. Дверь распахнулась, и в класс вошел профессор. Черная мантия развевалась за ним, как крылья огромной летучей мыши, а черные глаза, холодные и цепкие, мгновенно пробежались по классу, оценивая, взвешивая, классифицируя. — Вы, — начал Снейп, и его голос, тихий и шипящий, заставил первокурсников замереть, — собрались здесь, чтобы изучать тонкое искусство зельеварения. Искусство, которое требует не тупого повторения заклинаний, а точности, терпения и… ума. Он прошелся между рядами, и его взгляд, казалось, пронзал каждого насквозь. — Многие из вас, — продолжил он, — считают, что достаточно прочитать рецепт, и зелье сварится само. Эти люди обычно заканчивают свой путь в больничном крыле. Или на кладбище. Он остановился у стола, за которым сидели Эйгон и Драко. Его глаза сузились, когда он посмотрел на платиновые волосы Эйгона, на его фиолетовые глаза. — Мистер… Таргариен, — произнес Снейп, и его голос стал еще тише, почти ласковым. Такая ласка обычно предвещала неприятности. — Наша новая… знаменитость. Я наслышан о ваших подвигах в Гринготтсе. И о вашем… представлении в Большом зале. — Рад, что моя репутация меня опережает, профессор, — спокойно ответил Эйгон. Снейп наклонил голову, изучая его с новым интересом. — Скажите мне, мистер Таргариен, — сказал он, и в его голосе появилась едва уловимая насмешка, — что я получу, если добавлю корень асфоделя в настой полыни? Драко рядом с Эйгоном напрягся. Он знал этот вопрос — отец предупреждал, что Снейп любит унижать новичков такими загадками. Но Эйгон не был обычным новичком. — Сонное зелье, профессор, — ответил он, и в его голосе не было ни капли сомнения. — В особой пропорции — один к двум — оно становится снотворным, известным как «Поцелуй Полыни». Используется в целительстве для пациентов с магическим истощением. Снейп замер. Его черные глаза расширились, и на лице мелькнуло выражение, которого никто из студентов раньше не видел: искреннее удивление. — И откуда же, — медленно спросил он, — одиннадцатилетний мальчик, выросший среди магглов, знает о таком специфическом зелье? — Книги, профессор, — ответил Эйгон, и на его губах появилась легкая улыбка. — У гоблинов Гринготтса отличная библиотека. И у них нет привычки запирать ее от тех, кто хочет учиться. Снейп выпрямился. Его взгляд, который секунду назад был полон презрения к очередному "знаменитому" студенту, теперь стал другим. В нем появилось то, что Эйгон распознал мгновенно: уважение. — Десять баллов Слизерину, — сказал Снейп, и в классе воцарилась шокированная тишина. Северус Снейп только что дал баллы первокурснику. Добровольно. — Однако, — продолжил профессор, и его голос снова стал ледяным, — знание теории — это не мастерство. Сегодня вы будете варить зелье от прыщей. Простое, но требующее точности. Посмотрим, на что способны ваши руки, мистер Таргариен. А не только ваш язык. Эйгон кивнул и принялся за работу. Снейп наблюдал за ним весь урок. И то, что он видел, заставляло его возвращаться к столу Эйгона снова и снова. Мальчик не пользовался весами. Он брал ингредиенты пальцами, отмеряя их с точностью, которой позавидовал бы аптекарь с двадцатилетним стажем. Он резал корни не дрожащей рукой новичка, а плавными, уверенными движениями хирурга. Он помешивал зелье не по часовой стрелке, как было написано в учебнике, а против, и цвет зелья, вместо бледно-зеленого, стал глубоким изумрудным. — Почему вы нарушили инструкцию? — спросил Снейп, подойдя к его котлу. — Потому что инструкция написана для среднего студента, — ответил Эйгон, не отрывая взгляда от зелья. — Корень мандрагоры, который нам выдали, был собран на убывающей луне. В таком случае его сок выделяется медленнее, и помешивание по часовой стрелке приведет к окислению. Против часовой — сохраняет цвет и усиливает эффект. Снейп наклонился над котлом, вдохнул пар и замер. Зелье было идеальным. Лучше, чем у большинства выпускников. Лучше, чем у многих мастеров. — Откуда, — прошептал Снейп, и его голос был таким тихим, что слышал его только Эйгон, — откуда в тебе это? Таргариены славились драконами и мечами, но не зельями. — Моя мать, — тихо ответил Эйгон, и в его голосе впервые прозвучала нотка боли. — Алисент Хайтауэр. Она была дочерью Отто Хайтауэра, Десницы Короля. Она знала травы, яды, противоядия. Она передала это мне. В крови. Блокировки Дамблдора не смогли стереть то, что было в моей крови. Снейп выпрямился. Его лицо было непроницаемым, но Эйгон видел, как его пальцы сжали палочку так сильно, что побелели костяшки. — Оставайтесь после урока, — сказал Снейп ровным голосом и отошел к своему столу. Когда класс опустел, Снейп закрыл дверь заклинанием тишины и повернулся к Эйгону. — То, что ты сказал о Дамблдоре в Большом зале, — начал он, и его голос был лишен обычной язвительности. — Это правда? — Каждое слово, — ответил Эйгон, глядя ему прямо в глаза. — Вы знали, профессор? Вы знали, что он отдал меня Дурслям? Что он наложил на меня блокировки? Что он использовал мои деньги? Снейп молчал долго. Так долго, что Эйгон уже думал, что он не ответит. — Я знал о Дурслях, — сказал наконец Снейп. — Я знал, что он отдал тебя туда. Я знал, что они… не любят магию. Но я не знал, что они не твои родственники. Я не знал о блокировках. Я не знал о деньгах. Он помолчал, и его лицо исказилось гримасой, в которой Эйгон с трудом опознал боль. — Я ненавидел твоего отца, — сказал Снейп тихо. — Джеймса Поттера. Я ненавидел его за то, что он сделал со мной в школе. За то, что он отнял у меня… — он запнулся, — у меня было много причин ненавидеть его. И когда Дамблдор сказал, что ты будешь жить с сестрой Лили, я… я не стал спорить. Я думал, что ты заслуживаешь того же, что и он. Его сын. Я не думал о том, что ты — не он. Что ты — ребенок. Эйгон слушал молча. В груди у него клокотал огонь, но он держал его под контролем. — Вы не знали, — сказал он наконец. — Вы были слепы, как и все остальные. Но вы, по крайней мере, признаете это. — Признание не извиняет бездействия, — ответил Снейп, и в его голосе снова зазвучала сталь. — Я не прошу у тебя прощения. Я не заслужил его. Но я хочу, чтобы ты знал: я не враг тебе. По крайней мере, не сейчас. — Враги — это те, кто встает на моем пути, профессор, — сказал Эйгон, поднимаясь. — Вы еще не встали. И, возможно, не встанете. Он направился к двери, но на пороге остановился. — Вы знали Лили Поттер, — сказал он, не оборачиваясь. — Вы любили ее. Это написано на вашем лице, когда вы смотрите на красный свет в зале. И она погибла, защищая меня. Не Гарри Поттера. Меня. Эйгона. Она знала, кто я, и все равно отдала за меня жизнь. Я помню это. Не словами — сердцем. И я не забуду. Он вышел, оставляя Снейпа одного в пустом классе. Профессор зельеварения стоял, глядя на закрытую дверь, и его лицо было белым, как мел. Впервые за много лет Северус Снейп плакал. Тихими, скупыми слезами, которые он вытирал рукавом мантии, надеясь, что никто этого не увидит. Но в углу класса, на полке с ингредиентами, маленькая серебряная мышь, которую Снейп использовал для экспериментов, смотрела на него блестящими глазками. И в ее механическом мозгу фиксировалось каждое слово, каждое движение. Мышь была создана не Снейпом. Она была создана Дамблдором. И она видела всё. --- Часть 4. Первый камень Вечером, после ужина, Эйгон вернулся в подземелье Слизерина. Он сидел в своей комнате, положив драконье яйцо на колени, и смотрел на карту, которую ему передал Крюкохват через совиную почту. Карта была старой, начерченной на пергаменте из драконьей кожи, и на ней были отмечены не только земли Британии, но и весь известный мир. На востоке, за Узким морем, виднелся очертаниями огромный континент, на котором кто-то вывел изящным почерком: Земли Старой Валирии. Павшие. Но не забытые. Эйгон провел пальцем по этим землям и почувствовал, как внутри него откликнулось что-то древнее. Память крови. В дверь постучали. — Войдите, — сказал он, не поднимая головы. Дверь открылась, и вошел Драко Малфой. Он был один, без своей обычной свиты из Крэбба и Гойла, и выглядел… нервным. — Таргариен, — сказал он, — я… мой отец прислал письмо. Он настаивает на встрече. Говорит, что есть вещи, которые ты должен знать. О Дамблдоре. О том, что он скрывает. О том, что происходит в Министерстве. Эйгон поднял голову и посмотрел на Драко. Мальчик стоял на пороге, сжимая в руке пергамент, и в его серых глазах читалась смесь страха и надежды. — Твой отец хочет использовать меня, — спокойно сказал Эйгон. — Так же, как Дамблдор пытался использовать меня. Как Волан-де-Морт использовал бы меня, если бы знал правду. — Нет! — горячо возразил Драко. — Отец говорит, что Таргариены — это… это древнее. Выше всех этих дрязг. Он говорит, что Твой род правил, когда Малфои были еще простыми воинами на службе у королей. Он не хочет тебя использовать. Он хочет… служить. Эйгон приподнял бровь. — Служить? — Да, — Драко сглотнул. — Он говорит, что пришло время выбирать сторону. Не Дамблдора и не Темного Лорда. А ту, что выше. Ту, что настоящая. Эйгон отложил карту и посмотрел на Драко долгим, изучающим взглядом. Мальчик не выдержал и опустил глаза. — Передай отцу, — сказал Эйгон, — что я согласен на встречу. Но не в Министерстве. Не в Малфой-мэноре. Здесь. В Хогвартсе. В Хогсмиде, на нейтральной территории. И пусть он придет один. Без свиты. Без прислужников. Драко кивнул и уже повернулся, чтобы уйти, но Эйгон окликнул его. — Малфой. Драко замер. — Ты не трус, — сказал Эйгон. — Ты пришел сюда один, без своих телохранителей, зная, что я мог сделать с тобой то же, что сделал с Дамблдором в Большом зале. Это требует смелости. Запомни это. В грядущие времена смелость будет цениться выше, чем чистота крови. Драко покраснел, открыл рот, чтобы что-то сказать, но передумал и вышел, тихо закрыв за собой дверь. Эйгон остался один. Он снова взял яйцо на колени, чувствуя, как оно пульсирует теплом, и посмотрел на карту. — Первый камень, — прошептал он. — Малфои — это первый камень. Но их будет больше. Гораздо больше. Яйцо под его руками вздрогнуло, и внутри него, совсем близко к скорлупе, что-то шевельнулось. Эйгон улыбнулся. — Скоро, — сказал он на Высоком Валирийском. — Очень скоро. В башне Гриффиндора, в кабинете директора, Альбус Дамблдор сидел перед серебряным прибором, из которого тянулись тонкие струйки дыма. Дым формировался в образы: мальчик с платиновыми волосами, драконье яйцо, карта древних земель, лицо Люциуса Малфоя, склоненное над письмом. — Он собирает союзников, — прошептал Дамблдор, и в его голосе слышалась усталость, которой не было раньше. — Он строит свою игру. И я… я не могу ее остановить. Пока не могу. Фоукс, его феникс, издал тихую, грустную трель. Он смотрел на хозяина не с осуждением, но с предостережением. Дамблдор поднял голову и встретился взглядом с портретом Филиуса Фламеля, висевшим над камином. — Я сделал это, — сказал он, и в его голосе не было оправдания. Только констатация. — Я создал своего врага. И этот враг — дитя, которого я должен был защищать. — Ты должен был, — ответил портрет, и голос Фламеля был холоден. — Но ты не сделал этого. Ты использовал его. И теперь ты пожинаешь плоды, Альбус. Драконы не прощают тех, кто крадет их яйца. А ты украл у этого дракона его детство. Его имя. Его жизнь. Дамблдор опустил голову. — Что мне делать? — спросил он, и в этом вопросе не было высокомерия. Только страх. — Молиться, — ответил Фламель, — чтобы он оказался милосерднее, чем ты. Потому что если он решит сжечь всё, что ты построил… огня Дамблдора не хватит, чтобы потушить пламя Таргариенов. В подземелье Слизерина, в комнате с окнами в черную воду озера, Эйгон Таргариен закрыл глаза и позволил огню внутри себя разгореться чуть ярче. Он чувствовал замок. Он чувствовал его древние камни, его тайны, его силу. Он чувствовал, как где-то глубоко под землей, в самых нижних уровнях Хогвартса, что-то шевелилось. Что-то большое. Что-то древнее. Что-то, что спало тысячу лет и ждало пробуждения. — Я здесь, — прошептал Эйгон, обращаясь к этому чему-то. — Я пришел. И в ответ ему, из самых глубин замка, пришла вибрация. Тихое, едва уловимое дрожание камня, которое никто, кроме него, не мог бы почувствовать. Хогвартс отвечал наследнику драконьих лордов. И это было только начало.