Судьба Бродяги и Звёздочки

      Третьего июля воздух в Годриковой Впадине стоял такой плотный, что даже птицы в саду у Поттеров попрятались по кустам и не подавали голоса. Флимонт с утра куда-то слинял на своей маггловской машине, заявил Юфимии, что нужно забрать какие-то детали для изобретения, о котором он молчал уже вторую неделю. На самом деле ему просто надоело сидеть взаперти, а таскаться с тяпкой по грядкам в такую духоту не хотелось. Юфимия расположилась на веранде, обмахивалась сложенной в несколько раз газетой и разглядывала заросшие клумбы, прикидывая, что к приезду детей надо бы попросить Стабби подстричь кусты, иначе они совсем одичают.       Стабби, уловив её мысли, материализовался через секунду, хлопнул, отвесил поклон и сообщил, что займётся садом завтра с утра пораньше, потому что сейчас даже для эльфа слишком жарко, а он, между прочим, не железный. Юфимия махнула рукой, отпустила его и осталась сидеть одна, провожая взглядом тени, которые ползли по дорожке и расчерчивали её на неправильные, кривые квадраты, словно на шахматной доске, где половина клеток стёрлась.       В доме стояла мёртвая тишина. Телефон, который Флимонт притащил на кухню позапрошлой зимой, молчал. Тишина давила на уши и Юфимия вдруг поймала себя на мысли, что это, наверное, и есть пустота после отъезда детей. Не та, от которой рыдают. Она уже выплакалась в первый год, когда Джеймс и Вивиан только укатили в Хогвартс, и по утрам она всё равно просыпалась с дурацкой привычкой будить их в школу, проверять форму, шарить по рюкзакам в поисках забытых учебников. Та пустота со временем притупилась, въелась в распорядок дня, стала привычной, как ботинки, которые разношены и больше не натирают. Просто иногда, в такие дни, когда солнце застывало в зените и не двигалось с места, а воздух дрожал от жары, эта привычка напоминала о себе тупым щипком под рёбрами, не больно, но навязчиво.       Месяц назад Хогвартс опустел в два счёта. Первого июня, сразу после последнего экзамена, студенты хлынули из замка такой толпой, будто за ними гнались, и к вечеру в гостиной Гриффиндора остались только те, кто собирался уезжать первым утренним поездом. Джеймс носился по коридорам, как угорелый, то и дело проверял, не забыл ли он снитч в спальне. Лили сидела в углу с книжкой и старательно делала вид, что не замечает его метаний. На самом деле она заметила каждую его пробежку, просто не хотела давать ему повод для лишних разговоров.       Питер паковал чемодан с таким трагическим выражением лица, будто его отправляли не на летние каникулы, а в ссылку куда-нибудь в Азкабан. Он перекладывал шмотки с места на место, тяжело вздыхал, пересчитывал носки и снова вздыхал, пока Марлин не подошла и не застегнула чемодан одним рывком, бросив: «Питер, туда больше ничего не влезет, даже если ты выкинешь половину». Питер обиженно набычился, но спорить не рискнул, он уже усвоил, что с Марлин лучше не связываться, когда у той экзамены закончились, а настроение ещё не пришло в норму.       Римус уехал одним из первых, до обеда. Он попрощался со всеми коротко, без лишнего сюсюканья, и Вивиан заметила, как он метнул быстрый взгляд на Марлин перед тем, как выйти из гостиной. Марлин смотрела в окно на Чёрное озеро и, судя по всему, не заметила этого взгляда. Или притворилась, что не заметила. Вивиан не стала выяснять.       Марлин и Мэри отбыли в одном купе, в компании стайки гриффиндорских девиц. Мэри душила подругу в объятиях с пылом, достойным прощания навек, нашептывая обеты писать еженедельные многотомники. Вивиан кивала, втайне зная: письма будут, полные восторгов о новом маггловском парне из театрального буфета или оттенке помады, добытом у кузины. Предсказуемость, и это было уютно. Марлин обошлась без соплей, бросила: «До сентября, Поттер», хлопок по плечу, быстрый разворот. Вивиан глядела в спину, удаляющуюся упругим, как выпущенный бладжер, шагом подруге, и чувствовала: в этой резкости есть порода. Марлин не транжирила слова. Она просто будет рядом, когда понадобится, без суеты.       Лили застряла до последнего. Джеймс порхал вокруг ужом, подхватывал чемодан, поправлял сползающую с её плеча сумку, пока Лили не прошипела обещание превратить его в жабовидный будильник до самого Кингс-Кросса. Джеймс сделал вид, что поверил, суету свернул и просто шёл рядом, собственнически сжимая ручку чужого багажа.       Перрон клокотал. Пар выходил из-под колес Хогвартс-экспресса ритмичными выдохами дракона, в толпе мешались рыдания, гогот и родительские причитания. Джеймс поволок багаж Лили в вагон, та двинулась следом, ни на кого не оглядываясь. Вивиан замерла у барьера, вжимая в грудь клетку с дрыхнувшей Персефоной. Кошка не подозревала о грядущем путешествии.       Вивиан ждала.       Барти вынырнул из людского крошева спустя пару минут. Его лицо, обычно маска невозмутимости, дрогнуло, расплылось, наткнувшись на неё взглядом. — Думал, не успею пока не сядем на поезд, — выдохнул он, приближаясь. — Джеймс помогает Лили. Я решила подождать.       Вокзальная карусель вертелась вокруг, чемоданы бились о колени, кто-то бежал, придерживая шляпу, хотя до гудка оставалось минут десять. Барти перехватил её ладонь, сжал. — Напишешь? — Конечно.       Тишина. Поезд взревел, и этот утробный звук перерезал нить, напомнив, что время почти истекло. Барти склонился и поцеловал её в лоб, быстро, горячо, так, что тепло прошло сквозь волосы и побежало ниже. — Auf Wiedersehen, Bambi, — выдохнул он ей в макушку. — Auf Wiedersehen, — ответила она, стараясь, чтобы звуки легли так же мягко, как у него.       Он развернулся и пошёл к вагону, не оглянувшись. Вивиан смотрела на прямую спину, на мантию, бьющую по щиколоткам, и ощущала странную штуку: тоску по человеку, который ещё здесь, но уже удаляется.       В купе она ввалилась, когда Джеймс уже водрузил чемоданы и теперь по пояс высовывался в окно, бешено жестикулируя, хотя родители скрылись из виду. Она плюхнулась на сиденье, пристроила клетку и уставилась на платформу, поплывшую назад. Кто-то бежал за поездом, размахивая платком, кто-то столбенел. Лица слились в один размытый мазок, а за окнами развернулись поля, вспоротые полотном дороги.       Годрикова Впадина встретила их таким пеклом, что даже под старой ивой у пруда воздух стоял, как парное молоко. Джеймс пулей вылетел из машины, шваркнул чемодан на дорожку и понёсся к дому с воплем о его любимых пирожках с мясом. Флимонт, вылезая из-за руля, флегматично бросил жене: «Годам к тридцати, может, уймётся.». Юфимия не ответила. Она смотрела на дочь, которая у багажника, пыхтя, выковыривала чемодан одной рукой, другой прижимая клетку. Вытянулась? Поумнела? Но главное, в глазах завелась какая-то усталость, будто она нагляделась на вещи, которые хотела бы смыть. — Помочь? — спросила Юфимия. — Я сама, мам, — ответила Вивиан и рывком выдернула чемодан.       В доме пахло сдобой и сушёными травами. Видимо, мать заварила тот самый чай из Косого переулка, который держали для парадных случаев. Стабби, цокая, уже колдовал на кухне, и звук его шагов был похож на перестук пульса оживающего дома. Персефона, выпущенная на волю, немедленно отправилась с инспекцией, обнюхала плинтуса, чихнула от пыли под диваном и, утвердившись в незыблемости своих владений, взгромоздилась на подоконник, всем видом показывая: без неё тут всё сиротствовало.       Джеймс уже терзал пирожки, макая их в масло с варварским хрустом и запивая ледяным молоком. Флимонт сидел напротив, и его улыбка, обращённая на сына, была не про смех, а про заполнивший дом долгожданный гул. Юфимия присела рядом с Вивиан, огладила её по волосам и спросила: — Ну, давай, выкладывай. Как твой Барти?       Вивиан прожевала кусок, сделала глоток и, выверив голос до нейтральной ровности, ответила: — Сдал всё. Древние руны на «Превосходно». Летом обещал отцу в Министерстве помогать, но, по-моему, его от этой перспективы воротит. — А чего ему хочется? — полюбопытствовал Флимонт, сворачивая газету в трубу.       Вивиан пожала плечами. Она и сама не знала. Барти редко оговаривал желания, всё больше обязательства. Обязан быть лучшим, обязан отрабатывать отцовские ожидания, обязан не подвести. Ей иногда казалось, что он живёт чужую жизнь, словно костюм, сшитый по чужим лекалам. Но она не спрашивала. Опасалась, что ответ окажется слишком правдивым и останется у неё под ногтями надолго.       После обеда Джеймс сбежал в комнату под предлогом новых пластинок. На деле хотел побыть один, но признаться в таком для него было немыслимо, так что предлог сгодился. Флимонт убрёл в мастерскую, якобы заканчивать изобретение. На деле просто посидеть в тишине и подумать о том, как стремительно дети перерастают родителей, и что, наверное, стоит меньше пропадать в лаборатории.       Юфимия и Вивиан остались на веранде. Солнце уже смягчилось, и ленивый сквознячок ворошил виноградные листья, отбрасывавшие на столешницу дрожащую, кружевную тень.

***

      За завтраком Флимонт сидел во главе стола с таким видом, будто собирался провести тут ближайшие три часа. Его чашка с кофе давно опустела, но он всё равно подносил её к губам, делая вид, что отхлёбывает, и щурился на дым от сигареты, который тонкой, извивающейся струйкой тянулся к потолку. Юфимия, устроившаяся напротив, поморщилась, когда очередное облако доползло до её стороны стола, но ничего не сказала. За двадцать с лишним лет брака она выучила: Флимонт без утренней сигареты становился раздражительным, как старый пёс, у которого забрали любимую кость, и лучше уж терпеть запах табака, чем его бурчание.       Джеймс умял порцию яичницы с беконом и теперь ковырял вилкой в тарелке, выискивая остатки поджаренных грибов. Вивиан ела через силу. Овсянка, даже с мёдом и ягодами, которые Стабби нарезал такими аккуратными кусочками, что на них больно было смотреть, не лезла. Она давилась, запивала чаем и чувствовала, как отцовский дым щиплет глаза. Или это не от дыма?       Почту принесли, когда Флимонт достал вторую сигарету. Стабби проявился из воздуха с тихим хлопком, держа в узловатых пальцах стопку конвертов, перетянутую бечёвкой. На его лице читалось такое напряжение, будто он нёс не письма, а взведённую бомбу замедленного действия. — Хозяин Флимонт, хозяйка Юфимия, — пропищал эльф, низко кланяясь так, что его длинные уши коснулись половиц. — Почта.       Флимонт кивнул, забрал конверты, не глядя отложил два, себе и жене, остальные швырнул через стол детям. Джеймс поймал свой свёрток на лету, едва не опрокинув при этом чашку, и принялся разрывать упаковку с той же поспешностью, с какой обычно набрасывался на еду. Вивиан подхватила своё письмо, когда оно шлёпнулось прямо в недоеденную овсянку, вытащила, отряхнула и принялась перебирать конверты.       От Лили: плотный, из дорогой бумаги, с её аккуратным, каллиграфическим почерком. От Мэри: тот же почерк, только торопливый, с кляксами и явными признаками того, что подруга писала, перемазавшись в какой-то краске. Мэри зачем-то решила освоить рисование акварелью и теперь жаловалась, что пальцы у неё зелёные. От Марлин: короткий клочок пергамента, сложенный вчетверо, на котором красовалась одна фраза: «Ты как? Напиши, а то я уже начала волноваться». Вивиан усмехнулась. Марлин умела впихнуть целую гамму чувств в несколько слов, это был талант.       Она перебрала остальное, разложила конверты по порядку. Римус прислал какую-то открытку с видом Уэльса, где, судя по всему, он сейчас и находился. На обратной стороне, пара строчек о том, что «здесь тихо и дождливо», и пожелание хорошего лета. Питер отправил длинное, сбивчивое послание, в котором жаловался на погоду, на соседскую собаку, которая лает по ночам и что он очень скучает по школе, даже по Слизнорту. Джеймс получил от кого-то из квиддичной команды приглашение на товарищеский матч в середине августа, и теперь сиял так, будто его лично пригласили играть за сборную Англии.       Вивиан ещё раз перебрала конверты, зачем-то пересчитала их, потом переложила в другой последовательности.       От Сириуса ничего не было.       Она сунула палец под край последнего конверта, хотя уже знала, что там не может быть ничего, кроме пустоты. Пергамент выскользнул, она пробежала глазами строчки: родители писали, что соскучились, что Стабби испёк её любимое печенье с корицей, что Флимонт опять что-то колдует в своей мастерской и оттуда раз в час доносятся такие звуки, будто кто-то взрывает маленькие фейерверки. Ни слова о Сириусе. Ни постскриптума, ни случайно оброненной фразы вроде «а твой друг нам передаёт привет».       Она сложила все письма в стопку и уставилась в окно. Сад за стеклом стоял зелёный, густой, буйный. Жимолость, которую Юфимия посадила ещё в прошлом году, разрослась так, что начала душить старую яблоню, но мать почему-то не срезала лишние ветки, только смотрела, качала головой и говорила, что у неё не доходят руки. — Вив, ты чего зависла? — спросил Джеймс, вытирая рот тыльной стороной ладони. Его тарелка была пуста, и на губах алели разводы от вишнёвого джема. — Там что-то важное? — Нет, — ответила она, сгребла письма в стопку и сунула их в карман. — Так, ерунда.       Джеймс прищурился, но лезть не стал. В последнее время он выучил: если сестра говорит «ерунда», значит, внутри неё уже всё кипит, и лучше не трогать, пока сама не заговорит. Он сгрёб со стола пустую тарелку, грязную кружку и понёс их на кухню, на ходу бросив отцу: — Пап, а можно я сегодня вечером твой проигрыватель потаскаю? Хочу пластинки послушать. — Таскай, — донеслось из-за газеты, которую Флимонт развернул во всю ширь, отгораживаясь от мира. — Только громкость не включай на полную. А то у соседей окна дребезжат, а я потом с ними разбирайся.       Джеймс уже скрылся за дверью, на кухне звякнула посуда, и Стабби обиженно пропищал, что он сам всё уберёт и нечего хозяевам руками работать.       Юфимия отложила свою кружку, поднялась и обошла стол, чтобы сесть рядом с дочерью. — Вивиан, — сказала она, и в её голосе, обычно тактичном, сейчас прозвучала та самая материнская настойчивость, от которой невозможно было отмахнуться. — Что-то случилось? Ты как-то… потухла. — Всё нормально, мам, — ответила Вивиан, чувствуя, как противный комок подкатывает к горлу. Она сглотнула. — Письма прочитала. Все живы-здоровы. — А Сириус? — Юфимия взяла её за руку, и её пальцы легли поверх её ледяных ладоней. — Он писал?       Вивиан покачала головой. — Нет. Ни разу. За весь месяц.       Она сказала это и тут же пожалела. Потому что теперь мать посмотрит на неё своими всё понимающими глазами, начнёт задавать вопросы, на которые у неё нет ответов, и станет ещё хуже. Юфимия, однако, не стала лезть с расспросами. Она помолчала, сжала её руку и тихо спросила: — Может, он занят? Лето, у всех свои дела. — Может, — эхом отозвалась Вивиан. — Или ему нечего писать. Вы же не ссорились перед отъездом? — Нет. Всё было нормально. Он… он помогал мне готовиться к экзаменам. Мы гуляли. А потом он просто сел в поезд, махнул рукой и уехал. И всё.       Юфимия не ответила. Она смотрела на сад, на жимолость, которая душила яблоню, и молчала. Её молчание было тяжелее любых слов. Оно давило, заполняло паузу, и в этой паузе Вивиан вдруг чётко, почти физически осознала: она волнуется. Не так, когда переживаешь за результат экзамена или боишься разбудить Персефону случайным движением. По-другому. Липко, навязчиво, с этим дурацким ощущением, что что-то пошло не так, а ты даже не знаешь, с какого боку подступиться. — Может, у него проблемы? — спросила Юфимия. — Дома? Ты говорила, у него с семьёй непросто. — Говорила, — кивнула Вивиан. — Но он бы… он бы написал. Если бы что-то случилось. Он всегда пишет. Или хотя бы сову присылает с парой слов. А тут — ничего.       Она вдруг поняла, что звучит как параноик. Ну не написал человек письмо, и что с того? У него нет обязательств перед ней. Они друзья, а не сиамские близнецы. Может, он просто отдыхает, отсыпается, набирается сил перед новой встречей в августе. А она тут сидит, выдумывает проблемы на пустом месте, накручивает себя, потому что привыкла, что он всегда рядом.       Но привычка, это не довод. И сердцу не объяснишь, что оно колотится по глупости. — Ты ему написала? — спросила Юфимия. — Да. Два раза. В первый день после отъезда и через неделю. Он не ответил.       Вивиан выдернула руку, поднялась и, не глядя на мать, направилась к лестнице. Ноги не слушались. Она почти бегом преодолела пролёт, влетела в свою комнату и захлопнула дверь.       Персефона, дремавшая на подоконнике, вздрогнула, приоткрыла один глаз, но, убедившись, что хозяйка не собирается её выгонять, снова закрыла и свернулась клубком. В комнате пахло нагретым деревом и цветами из вазы, которую Юфимия поставила перед отъездом детей и с тех пор забывала выбросить. Розы уже завяли, лепестки их осыпались на подоконник, и ветер, врывавшийся в приоткрытую форточку, шевелил эту сухую, коричневую массу, заставляя её шуршать, как старая бумага.       Вивиан села на кровать, обхватила голову руками и закрыла глаза. Перед внутренним взором всплыло его лицо. Каким она видела его в последний раз. На перроне, когда поезд уже тронулся, а он стоял у окна купе и смотрел на неё. Не улыбался. Просто смотрел, будто запоминал каждую чёрточку. А потом развернулся и ушёл вглубь вагона, не оглянувшись.       Она тогда подумала: «Устал. Экзамены всех вымотали». Сейчас, спустя месяц, эта картинка казалась зловещей. Что, если он что-то знал? Что, если он уже тогда решил, что не будет писать, но не нашёл в себе сил сказать это в лицо? — Дура, — прошептала она себе под нос, откинулась на подушку и уставилась в потолок.       Персефона, почувствовав, что хозяйка успокоилась, спрыгнула с подоконника, подошла, потёрлась о её ногу и запрыгнула на колени. Её мурлыканье, низкое, вибрирующее, было единственным звуком в комнате. Вивиан запустила пальцы в чёрную, блестящую шерсть и закрыла глаза.       Она не знала, что делать. Писать ещё раз? Это выглядело бы отчаянно. Ждать? Это было невыносимо. Смириться? Она не умела. В голове вертелось одно, назойливое, как заевшая пластинка: «Что я сделала не так?». Ответа не было.       Вивиан не знала, сколько прошло времени с тех пор, как она уставилась в потолок. Минут десять, может, все двадцать. Персефона успела задремать у неё на животе, и кошачье тельце, тёплое и увесистое, поднималось и опускалось в такт её дыханию.       В дверь постучали: тихо, бережно, точно боялись нарушить тишину. — Вив? — голос Юфимии прозвучал приглушённо, сквозь дерево. — Можно войти?       Вивиан приподнялась. Персефона недовольно мяукнула, спрыгнула на пол и с глубоко оскорблённым выражением морды скрылась под кроватью. Дверь отворилась, и в комнату вошла мать, укутанная в синий халат, который служил ей верой и правдой уже десяток лет, местами вытертый, на локтях совсем тонкий, но до чего же уютный. Волосы, собранные в растрёпанный пучок, повыбивались из причёски, и пара серебристых прядей легла на виски. — Можно с тобой поговорить? — спросила Юфимия, присаживаясь на край кровати. — Мам, ну что ты спрашиваешь? Ты всегда можешь со мной поговорить, — ответила Вивиан, откидываясь на подушку. Она смотрела в потолок.       Юфимия помолчала минуту-другую, затем положила ладонь дочери на колено и принялась легонько его поглаживать. Рука сухая, нагретая, с заметными косточками. — Думаешь, я не замечаю, как ты переживаешь за Сириуса?       Вивиан хотела было привычно отмахнуться, сказать, что всё нормально. Но материнский взгляд был точь-в-точь таким, как в детстве: глубоким, спокойным, видящим насквозь. С таким взглядом не соврёшь. Юфимия чуяла её настроение всегда, с тех самых пор, как маленькая Вивиан, ободрав коленку до крови, глотала слёзы и бормотала «ничего страшного», а мама уже несла пластырь и зелёнку. — Он не пишет. Уже месяц. Я отправила два письма — ни одного ответа, — выдохнула Вивиан. — А до этого писал? — Да. Часто, почти каждую неделю. Иногда просто пару строк: «Как дела? Не скучай». А потом — тишина.       Юфимия задумчиво кивнула, и в тусклом вечернем свете её лицо показалось Вивиан старше обычного — Может, с ним что-то случилось? — Я не знаю, мам. — Вивиан сглотнула, горло сдавило. — Я боюсь. Не знаю чего именно, просто боюсь. Вдруг он обиделся? Вдруг я сказала или сделала что-то не так перед отъездом? Мы же нормально общались. Он помогал мне с трансфигурацией, мы гуляли. А потом он сел в поезд, махнул рукой, и всё.       Юфимия слушала, не встревая. Пальцы её тем временем мягко, почти машинально скользили по руке дочери. — Ты спросила Джеймса? Он что-нибудь знает? — Спрашивала. Джеймс говорит, что Сириус ничего ему не рассказывал. Они переписывались пару раз, но по делу: про квиддич, про новую метлу, ерунда всякая. О том, что происходит дома, Сириус молчит. Как всегда. — Может, у него неприятности с семьёй? Ты говорила, отношения с родителями непростые.       Вивиан вздохнула. — Наверное. Но он бы написал. Если бы ему было плохо, он бы дал знать — хотя бы сову прислал с парой слов. — Не факт, — возразила Юфимия. — Когда человеку слишком плохо, он замыкается. Перестаёт отвечать на письма, не выходит на связь. Не потому, что не хочет, — не может. Сил не находит. Или боится, что его проблемы станут обузой. — Думаешь? — Я такого насмотрелась и в больнице Святого Мунго, и среди знакомых. У каждого есть порог, за которым перестаёшь справляться в одиночку. Вроде бы надо попросить помощи, а человек берёт и исчезает.       Вивиан повернулась на бок, свернулась калачиком, поджав колени ближе к груди. Персефона, учуяв, что кровать наконец успокоилась, осторожно высунула нос из-под покрывала и уставилась на хозяйку круглыми жёлтыми глазами. — А если он не хочет меня больше знать? — голос Вивиан дрогнул. — Если я ему надоела? Мы же всё время вместе были, почти не расставались. А тут месяц разлуки. Может, он понял, что без меня ему лучше. — Глупости, — отрезала Юфимия. — Думаешь? — Я не знаю, что у него в голове. Но когда он на тебя смотрел, у него в глазах была такая тоска — будто боялся, что ты исчезнешь, стоит ему отвернуться.       Вивиан медленно села, обхватила коленки руками. В спальне стояла глубокая, почти звенящая тишина. За окном ветер ворошил листву, снизу, с кухни, доносился тихий перестук — эльф Стабби возился с уборкой. — Завтра мы уезжаем в Америку, — сказала она. — А я даже не знаю, жив ли он. Что писать? «Мы улетаем, вернусь через две недели»? Он может не ответить. — Напиши, — твёрдо сказала Юфимия. — Хотя бы пару строк. Скажи, что думаешь о нём, что скучаешь, что надеешься — он в порядке. Даже если не ответит, он увидит письмо и узнает, что ты помнишь. — А если он не захочет отвечать? — Тогда, когда вернёшься, поедешь к нему. Наймёшь экипаж, возьмёшь папину машину, доберёшься до площади Гриммо и постучишь в дверь. На месте узнаешь, что случилось. — Ты серьёзно? — Вивиан посмотрела на мать, и та кивнула, не отводя взгляда. — Вполне. Если человек дорог, ждать, пока он сам придёт, глупо. Иногда надо идти самой, даже когда страшно и непонятно, что там, за дверью.       Вивиан собиралась возразить, мол, неудобно, Блэки таких визитов не жалуют, Сириус может вспылить. Но слова почему-то застряли в горле. Мать говорила дело — так, как говорила почти всегда, когда речь заходила о чём-то важном, — Ладно, — выдохнула Вивиан. Комок, давивший на грудь весь день, начал понемногу рассасываться. — Я напишу ему сегодня, перед отъездом. Скажу, что мы улетаем, что я вернусь через две недели и что скучаю. — Вот и молодец, — Юфимия обняла её, прижала к себе. Запах старых духов — лаванда, ваниль — ударил в нос. Вивиан уткнулась лицом в мамино плечо, и по щекам потекли слёзы, от облегчения.       Они просидели так какое-то время, не разжимая объятий. Персефона, которой надоело дожидаться под кроватью, вылезла наружу, вспрыгнула на колени к хозяйке и издала требовательное, возмущённое «мяу». Смысл был ясен без слов: кошку вообще-то полагается кормить по расписанию, а не дожидаться, пока хозяйка вдоволь нарыдается. Вивиан коротко улыбнулась сквозь слёзы, провела ладонью по мягкой, шелковистой спинке. Персефона немедленно свернулась в тёплый мохнатый клубок и включила моторчик. — Всё будет хорошо, — сказала Юфимия, вставая. — Вот увидишь. Когда вернётесь из Америки, тебя будет ждать письмо от него. — Откуда ты знаешь? — спросила Вивиан, вытирая щёки. — Материнское сердце, — улыбнулась Юфимия. В глазах у неё стояла влага, которую она обычно прятала за строгостью. — Плюс опыт. Я в твоём возрасте тоже переживала из-за одного упрямого волшебника: он исчез на целое лето, а потом вернулся с букетом и объяснил, что боялся мне надоесть. — Папа? — А кто же ещё? — Юфимия покачала головой. — Он после школы уехал в Лондон, устроился ассистентом в лабораторию к зельевару пропал на два месяца. Не писал, не приезжал, не отвечал на сов. Я уже решила, что он разлюбил меня. А потом он явился на порог с ромашками из чужого палисадника и заявил: «Прости дурака, боялся, что ты не захочешь ждать, пока я устроюсь». Я его чуть не убила этим букетом. — И что ты сделала? — Простила, — улыбнулась Юфимия. — Потому что любила. И потому что поняла, иногда человеку нужно время разобраться в себе.       Она наклонилась, поцеловала Вивиан в тёплую макушку, поправила одеяло и вышла, аккуратно прикрыв за собой дверь.       Вивиан осталась сидеть на кровати. Солнечный свет уже почти угас, по полу тянулись длинные вечерние тени. Завтра она напишет ему последнее письмо перед отъездом, потом они с родителями сядут в самолёт, и она попытается хотя бы ненадолго выкинуть его из головы.       Персефона заурчала громче, настойчивее. Вивиан погладила её по голове. Где-то глубоко внутри, где совсем недавно было пусто, зябко и сиротливо, разгорался робкий, едва заметный огонёк надежды.

***

      Комната Сириуса располагалась на втором этаже, окнами во внутренний двор. Он лежал на кровати, закинув руки за голову, и разглядывал закопчённый потолок. В углу от сырости расползлось коричневое пятно, очертаниями смахивавшее на карту незнакомой страны. Из дома он не выходил уже три недели. Всё началось с наказания за ужином, когда он заявил отцу, что Флимонт Поттер в сто раз лучше него, и едва не опрокинул супницу. Вальбурга тогда объявила неделю ареста, потому что, по её словам, Поттер «испортил мальчика вседозволением» и не мог служить примером сыну Блэков. Окно и дверь заперли заклинаниями, которые он не мог снять, а сову для писем в Хогвартс мать отобрала в первый же день.       В комнате стоял полумрак, даже днём свет почти не проникал, окно упиралось в глухую стену соседнего дома. Сириус зажёг тусклую магическую лампу, когда услышал, что дверь открывается. Вальбурга никогда не стучала. Дверь скрипнула знакомо до тошноты, и он, сидя на кровати, не повернул головы, продолжая рассматривать старую карту квиддичного поля на стене: он приклеил её ещё в детстве и с тех пор не трогал.       Вальбурга замерла на пороге, её тень чёрной полосой рассекла ковёр. Взгляд у неё был тяжёлый, оценивающий, как у хирурга перед разрезом. — Ты уже три недели не выходишь из комнаты, — произнесла она без всякого выражения. — Я не хочу никуда идти.       Она шагнула вперёд, и подошвы её лакированных туфель глухо ударили по деревянному полу. Взгляд Вальбурги скользнул по разобранной кровати, стопке книг, которую он уронил, поняв, что это единственное разрешённое чтиво, и даже те оказались скучными до тоски. На столе валялся наполовину исписанный пергамент, рядом стояла чернильница с засохшими остатками чернил. — Ты не писал друзьям? — спросила она утвердительным тоном. — Сова в клетке, — Сириус наконец повернул голову. — Я не могу. — Ты не должен писать им. Твои друзья — сомнительная компания, и связывать себя с теми, кто не разделяет ценности нашей семьи, ни к чему хорошему не приведёт. Я уже говорила. — Ты отобрала сову, — медленно повторил Сириус. — Ты не даёшь мне писать. — Я ограждаю тебя от дурного влияния, — поправила Вальбурга. — Есть разница.       Сириус ничего не ответил. Он смотрел на неё без привычной дерзости, одна сплошная усталость: веки налились тяжестью, плечи опустились. — Ты должен понимать, Сириус, — она шагнула ещё ближе. — Ты носишь фамилию Блэк, наши традиции и нашу честь. Ты наследник рода, ты не можешь позволить себе унижаться перед теми, кто ниже по крови. Твоя связь с этой гриффиндорской девчонкой — позор. Я слышала, она помешана на магглах и их грязных привычках. — Её зовут Вивиан, — тихо сказал Сириус. В голосе прорезалась стальная нотка, и Вальбурга на мгновение замерла. — Мне всё равно, как её зовут.       Она вышла так же бесшумно, как и вошла, и дверь закрылась с тихим, окончательным щелчком.       Сириус ещё несколько секунд сидел неподвижно, глядя на дверь, потом резко поднялся и со всей дури всадил по ней кулаком. В костяшках взорвалась тупая боль, по стене разбежалась тонкая зазубренная трещина. Проверять, что там с рукой, он не стал. — Блять, — выдохнул он, прижимаясь лбом к холодному дереву.       В голове стоял гул, мысли разбегались, как потревоженные насекомые. Вивиан, её дом в Годриковой Впадине, письма, которые она, скорее всего, писала ему: два, может, три, потому что она упрямей, чем он предполагал. Каждое из этих писем сейчас где-то у Вальбурги, прочитанное или уничтоженное до того, как он успел бы его увидеть.       Он провёл рукой по волосам, задрал голову к потолку, где водили свой медленный хоровод пылинки.       В памяти всплыл перрон, последняя встреча. Она стояла у поезда, прижимая к груди клетку с Персефоной, тёмные вьющиеся волосы трепал ветер. А теперь он сидел на площади Гриммо, не в состоянии ни написать ей, ни просто дать знать, что он жив и что она ни в чём не виновата.       Сколько прошло времени, он не понял, когда дверь опять отворилась. На пороге стояла Вальбурга с конвертом в руке, на лицевой стороне темнел её узкий колючий почерк. — Это тебе, — она протянула конверт.       Сириус взял, не поднимая глаз. Его имя было написано её почерком. — Ты говорила, что конфисковала все письма, — сказал он, сжимая бумагу в пальцах. — Одно письмо тебя не испортит, — ответила Вальбурга. — Тем более что ты всё равно не сможешь ответить.       Она развернулась и вышла, дверь осталась приоткрытой.       Лампу он зажигать не стал, просто сел на кровать, разорвал конверт и вытащил сложенный пергамент. «Сириус. Пишу тебе уже третий раз и до сих пор не получила ответа. Не знаю, доходят ли мои письма, или ты просто не хочешь мне отвечать. В любом случае, я напишу ещё раз, потому что мне нужно сказать тебе кое-что. Мы завтра улетаем в Америку. Папа достал билеты на маггловский самолёт, и мы будем в Нью-Йорке две недели. Если честно, я боюсь. Не самолёта, нет. А того, что может случиться, если мы не найдём дневник. Но мама сказала, что всё будет хорошо, и я стараюсь в это верить. Правда, иногда просыпаюсь ночью и понимаю, что опять не верю. Я хочу, чтобы ты знал, что я скучаю по тебе. По нашим разговорам, по тому, как ты сидишь рядом со мной в библиотеке и притворяешься, что читаешь, хотя на самом деле просто ждёшь, когда я закончу. Я не знаю, почему ты не отвечаешь, но я хочу верить, что у тебя есть на это причина. Пожалуйста, береги себя. Я вернусь через две недели. Если захочешь, напиши. Если нет, я пойму. Просто знай, что я не перестаю о тебе думать, даже когда не получаю ответа. Вивиан.»       В гостиной, залитой призрачным светом газовых светильников, было душно. Окна, плотно занавешенные тяжелым, расшитым серебряными нитями бархатом, не пропускали ни единого луча уличного света, и даже в самый солнечный полдень здесь царил полумрак, какой бывает только в старых, насквозь пропитанных магией домах, где время, кажется, остановилось где-то в конце девятнадцатого века. В камине, сложенном из почерневшего от времени камня, тихо потрескивали дрова, и их неровное, живое пламя металось по стенам, выхватывая из темноты то массивный дубовый буфет с фамильным серебром, то старые, выцветшие портреты предков, чьи глаза, казалось, следили за каждым движением живых. В центре комнаты, на низком, обтянутом темно-зеленым бархатом пуфе, который стоял прямо перед камином, уже сидела Вальбурга.       Она откинулась на спинку, одной рукой сжимая тяжелый, граненый бокал с виски, и медленно, с каким-то почти механическим спокойствием, крутила его в пальцах, наблюдая, как янтарная жидкость оставляет на стенках стекла маслянистые, медленно стекающие разводы. В комнате, несмотря на огонь в камине, было холодно.       Дверь в гостиную, массивная, резная, с бронзовыми ручками в виде львиных голов, открылась без скрипа. На пороге, затянутая в строгий, до самого горла, черный шелк, стояла Друэлла Блэк, урожденная Розье. Она была на полголовы ниже своей золовки. В одной руке она держала длинный, изящный мундштук, а в другой, коробок спичек. Друэлла шагнула внутрь, и за ее спиной бесшумно закрылась дверь, отрезая гостиную от остального мрачного особняка. — Ты одна? — спросила Друэлла, подходя ближе и останавливаясь у камина. — А я думала, в такое время твой супруг запирается у себя в библиотеке.       Вальбурга не подняла головы. Она продолжала смотреть на огонь, и ее тонкие губы едва заметно дрогнули. — Орион уже третий день читает какой-то отчет, — сухо, с плохо скрываемой брезгливостью, ответила она. Голос у нее был низкий, с той особенной, аристократической картавостью, которая была свойственна старшим Блэкам. — Кажется, опять какие-то проблемы в Отделе магического транспорта. Не знаю. Мне это не интересно.       Друэлла сухо усмехнулась. Она поднесла мундштук к губам, но не зажгла его, лишь прикусила мундштук зубами, глядя на золовку поверх пламени. — Ты сегодня сама не своя, — заметила она. — Что-то случилось?       Вальбурга, наконец, подняла голову и окинула Друэллу долгим, изучающим взглядом. В ее глазах, темных и глубоких, плескались те же тени, что и в комнате, и в этих тенях едва угадывался тот самый, привычный для всей семьи Блэк ледяной холод. — У меня все под контролем, — отрезала Вальбурга. — Но если тебе так интересно, то да, есть одна проблема, которую я, увы, не могу решить в одиночку. — Она сделала глоток виски, поморщилась, но бокал не отставила. — Сириус. Он совсем отбился от рук. Сидит взаперти у себя в комнате уже три недели, не выходит никуда, никого не хочет видеть. А когда я пытаюсь с ним поговорить, он просто отмалчивается или, что еще хуже, смотрит на меня с таким выражением, будто я — его главный враг в этом мире. — А ты и есть его главный враг, — без тени сомнения, даже с неким саркастическим одобрением, произнесла Друэлла, наконец чиркая спичкой и поднося огонь к кончику сигареты, зажатой в длинном мундштуке. — Он — наследник рода, Вальбурга. Ты должна была, еще когда он был маленьким, выбить из него всю эту его… эту гриффиндорскую дурость. Теперь, боюсь, уже слишком поздно. Ты упустила момент. И теперь он, как бешеный пес, кусает руку, которая его кормит.       Вальбурга дернулась, и в ее пальцах, сжимавших бокал, что-то дрогнуло, так что немного виски пролилось на черную юбку. Она не обратила на это внимания. — Ты слишком много себе позволяешь, Друэлла, — голос Вальбурги стал тише, но от этого только более злым. — Он мой сын, и я сама решу, как мне с ним обращаться. Твои советы здесь не нужны. Лучше бы ты в свое время подумала о том, как воспитывать своих собственных дочерей, а не учила меня жизни. — Она замолчала, с явным удовольствием наблюдая, как лицо Друэллы, на мгновение, окаменело, но тут же взяла себя в руки. — Андромеда, например. Твоя старшая. Сбежала с каким-то грязнокровным. Позор. Кто теперь будет покрывать семью, если дочери разбегаются, как тараканы, при первом же намеке на проблемы?       Друэлла не ответила сразу. Она затянулась, медленно, с почти театральной выдержкой, выпустила длинную струю дыма, которая, извиваясь, поднялась к высокому, украшенному лепниной потолку, и только потом, сощурив глаза, посмотрела на Вальбургу. — Андромеда больше не моя дочь, — произнесла она с таким ледяным спокойствием, что Вальбурга, на мгновение, осеклась. — Ты же знаешь, ее выжгли из семейного гобелена. У меня остались только Беллатриса и Нарцисса. И, в отличие от тебя, я воспитала из них достойных ведьм, которые не пойдут против семьи. — Друэлла сделала еще одну затяжку, выпуская дым тонкой, колеблющейся струйкой. — А ты, Вальбурга, из своего сына пытаешься вылепить нечто среднее между болонкой и тряпкой. Ты то поощряешь его, то отталкиваешь. Ты отдала ему письмо от этой Поттер. Что ты рассчитывала этим добиться? Что он оценит твое великодушие и откажется от нее? Ты наивна, как ребенок. — Я не наивна, — голос Вальбурги сорвался на почти неуловимый, но отчетливый, стальной шепот. — Это мой дом, и мои решения здесь не обсуждаются. Письмо я отдала ему, потому что… потому что, если я хочу вернуть его под свой контроль, я должна действовать с умом. А не так, как ты, рубить с плеча и ждать, что все будет хорошо.       Друэлла хрипло рассмеялась, и в этом смехе слышалось что-то похожее на искреннее, почти мстительное, удовольствие, от чего Вальбургу передернуло. — С умом? — переспросила она, качая головой. — Ты? Вальбурга, ты не умеешь действовать с умом. Ты умеешь только давить, орать, проклинать и забывать, что дети — это не вещи, и с ними тоже иногда нужно разговаривать. Ты думаешь, что отдав ему это письмо, ты выиграешь его доверие? Он и так тебя ненавидит, чего ты боишься? Хуже уже не будет. А вот когда ты окончательно потеряешь его уважение, он окончательно пойдет против тебя, и тогда уже никакие письма не помогут. — Она затянулась сигаретой и добавила более мягко, но с оттенком плохо скрываемого презрения: — Ты сама виновата. Ты сделала из него того, кто он есть. И если он сбежит из дома, если он откажется от фамилии, если он предаст все, во что верит наша семья, пеняй на себя.       Вальбурга сидела, не шевелясь. Ее лицо казалось высеченным из камня — неподвижное, застывшее, с глазами, в которых плескалась черная, беспросветная бездна. Она молчала так долго, что казалось, она вообще не намерена отвечать, но она снова поднесла бокал к губам, сделала еще один, долгий, смакующий глоток, и поставила его на резной, дубовый столик, стоящий рядом с пуфом. — Друэлла, — произнесла она, и голос ее, хоть и звучал по-прежнему сухо, уже не был таким ледяным, как прежде. — Уходи. Я хочу побыть одна.       Друэлла выдержала паузу, затянулась еще раз и, медленно, с почти театральным спокойствием, погасила сигарету о край каминной решетки, после чего развернулась и, даже не обернувшись, направилась к выходу. На пороге она остановилась, чуть повернув голову, и бросила через плечо: — Если он сбежит, Вальбурга, ты просто сдашь его отцу. Это будет правильнее. Не дай ему довести тебя до того, чтобы ты лишилась наследника полностью. В конце концов, у тебя есть Регулус.       Друэлла уже давно ушла, и ее шаги стихли в темноте коридора. Вальбурга осталась сидеть в одиночестве, глядя на то, как пламя в камине, умирая, превращает поленья в кучку темного, мерцающего пепла. Она думала о письме, о том, как Сириус, должно быть, сейчас держит его в руках. О его лице, когда он читал эти строки, и о том, что она сделала сегодня, наверное, самую большую ошибку в своей жизни. А может быть, и нет.       Она подняла бокал, но, увидев оставшийся на дне, мутный осадок, раздраженно поставила его обратно на столик. В голове у нее шумело, и этот шум, смесь из голосов, отголосков спора, который только что закончился, и того, назойливого, въедливого голоса, что шептал ей о ее собственной несостоятельности, не желал утихать. Она поднялась с пуфа и, не глядя по сторонам, медленно направилась к лестнице, ведущей во внутренние покои особняка, оставляя за спиной пустую гостиную, догорающий камин и собственную слабость.       Утро следующего дня выдалось прохладным. В Годриковой Впадине в это время обычно уже парило, но сегодня с утра небо затянули бледные облака, и ветер с холмов принёс странную, почти осеннюю свежесть. Юфимия стояла у открытой форточки на кухне, поёжилась, когда очередной порыв забрался под ворот лёгкой кофты, и повернулась к столу. — Лето, а будто октябрь на дворе, — сказала она, глядя на дымящийся чайник и тарелку с тостами, которые Стабби поджарил до хрустящей корочки. — Хорошо, что в самолёте тепло. А то замёрзли бы, пока долетим.       Флимонт уже спустился, сидел над картой Лондона, распечатанной с какого-то маггловского сайта. Он оторвался от неё, хмыкнул. — У них там кондиционеры, пассажиры вечно жалуются. А в Нью-Йорке сейчас пекло, по прогнозам. Так что не переживай, отогреемся.       Он замолчал, заметив, что жена смотрит не на него, а куда-то в сторону лестницы.       В дверях стояла Вивиан, уже одетая в дорогу, с собранными в пучок волосами и усталым лицом. На ней была та же тёмно-синяя кофта, в которой она обычно ходила в Хогвартс по осени, и джинсы, которые она носила в прошлом году на каникулах. Выглядела она так, будто собралась не в Америку, а на очередной урок по трансфигурации. — Доброе утро, — Юфимия подошла к дочери, коснулась её плеча. — Выспалась? Вид у тебя бледноватый. — Всё нормально, — Вивиан кивнула, и в голосе прорезалась та самая натянутость, которую мать научилась распознавать ещё в детстве. — Просто поздно легла. Вещи собирала, думала, что могла забыть. — Ты уже всё перепроверила три раза, — сказал Флимонт, сворачивая карту. — Если что-то и забыла, купим на месте. Там, говорят, магазинов полно.       Вивиан на секунду почувствовала, как напряжение в плечах отпускает. Она села за стол, взяла чашку, отпила чай. Он оказался слишком горячим, обжёг язык, но она не подала виду.       Джеймс спустился через пять минут, уже с рюкзаком за спиной и с отцовской повязкой на голове, которую стащил из мастерской. Он плюхнулся на стул, схватил тост. — Пап, ты обещал, что я возьму плеер. Я батарейки купил, вчера в деревне. — Бери, — Флимонт махнул рукой. — Только не угроби. Я его не для того чинил, чтобы ты разбил в первый же день.       Джеймс, набив рот, только кивнул.       Завтрак прошёл в той сдержанной суете, какая всегда бывает перед дальней дорогой. Стабби то и дело подливал чай и поправлял тарелки, пока Юфимия не сказала ему, что он сделал уже больше, чем надо, и может отдохнуть. Домовик поклонился, пискнул что-то про благодарность и исчез, оставив только лёгкий запах чистящего средства и старого дерева.       Час спустя они стояли у калитки. Дом за их спинами казался особенно светлым, хотя на некоторых участках крыши краска облупилась, смотрелось как седые пятна на тёмных волосах. Им предстояло оставить его на две недели, и это было не так уж долго, но всегда казалось больше, чем есть на самом деле.       Флимонт загружал чемоданы в багажник, ловко орудуя магией. Джеймс крутился рядом, проверял, не забыл ли он в доме маггловский фотоаппарат. Вивиан стояла чуть поодаль, смотрела на ветки старой ивы у пруда, которые раскачивал ветер.       Она думала о письме.       Оно лежало в её сумке с вечера, и она до сих пор не отправила его. Вчера было поздно, а сегодня, пока собиралась, она не находила ни минуты. Но она твёрдо решила: как только они доберутся до аэропорта, она отправит его оттуда. Сова долетит быстрее самолёта. Если вообще долетит, конечно, но она постарается найти самую быструю птицу. — Ты готова? — Юфимия подошла, поправила воротник её кофты. — Да, — Вивиан кивнула, отгоняя мысли о письме и о Сириусе, который, возможно, даже не прочитает его. — Всё готово.       Она глубоко вдохнула и почувствовала, как в груди разгорается тот самый знакомый до боли огонёк нетерпения, который она всегда испытывала, когда начиналось что-то новое.       Аэропорт они нашли без проблем. В Годриковой Впадине уже никто не удивлялся, когда мистер Поттер садился в свой старый «остин» и уезжал куда-то на несколько дней. Соседи, даже самые подозрительные, давно перестали обращать на это внимание. Ехали молча. Джеймс, обычно не умолкавший ни на минуту, вдруг притих и теперь смотрел в окно на поля, которые сменялись пригородами и бетонными ограждениями.       Флимонт вёл машину и не отрывался от дороги. На его лице проступала усталость, которую он обычно прятал под напускной бодростью. — Нервничаешь, пап? — спросила Вивиан, обернувшись к нему. — Немного, — признался он. — Просто я никогда не летал на самолёте. Только на метле. Это немного другое. — Это как лететь на облаке, — Джеймс оживился. — Я читал в одной маггловской книжке. Там пишут, что это похоже на полёт во сне. Только с едой и телевизором. И с туалетом, если что. — Джеймс, — Юфимия вздохнула. — Ты бы хоть иногда думал, прежде чем говорить. — А что я такого сказал?       В аэропорту было шумно и людно. Пассажиры несли багаж, переговаривались, кто-то сидел на пластиковых скамьях и листал журналы. Где-то за стеклянными стенами взлетали самолёты, и их гул доносился даже сюда, в зал ожидания. Флимонт остановился у стойки регистрации, огляделся, на его лице появилось выражение, с каким он входил в новую лабораторию, полную незнакомых приборов. — Нам нужно найти выход с табличкой «Гейт 7», — сказал он, перечитывая посадочный талон. — Вон там, — Джеймс уже успел сбегать и теперь тыкал пальцем в сторону длинного стеклянного коридора. — Я уже посмотрел. — Ты главное, не потеряйся в толпе, — Юфимия взяла его за руку, и он, обычно отмахивавшийся от таких жестов, на этот раз не стал вырываться.       Они прошли регистрацию, сдали багаж и двинулись к выходу на посадку. Вивиан заметила почтовое отделение: маленькое помещение между магазином сувениров и кофейней. За стойкой сидела женщина в очках, на плече у неё сидела сова, и Вивиан остановилась. — Я сейчас, — сказала она родителям. — Что случилось? — Юфимия обернулась. — Письмо. Хочу отправить, пока мы не улетели.       Она не стала объяснять кому, но мать, видимо, поняла. — Мы подождём у того фонтанчика. — Я быстро.       Она почти побежала к стойке, но путь преградила большая семья с детьми. Вивиан переждала, пока они прошли, подошла и протянула запечатанный конверт. Сова на плече женщины склонила голову набок, сверкнула янтарным глазом и встряхнулась, будто говоря, что готова к полёту. — В Англию, — сказала Вивиан, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. — В Лондон.       Она заплатила, не глядя, сколько монет высыпала. Женщина закрепила письмо на лапке совы и выпустила её. Вивиан проводила птицу взглядом, пока та не скрылась за стеклянной стеной и не исчезла в утреннем небе.

***

      В самолёте было тесно. Вивиан села у окна, и пока самолёт набирал высоту, она смотрела на дома, которые становились всё меньше, и на дороги, превращавшиеся в тонкие рваные нити. Земля, казавшаяся огромной и бесконечной, теперь лежала где-то внизу, затянутая пеленой облаков, и на душе у неё вдруг стало спокойнее.       Она закрыла глаза и попыталась представить, что будет после посадки. Нью-Йорк, коий она видела ранее только на фото собирался открыть свои просторы. Но что-то внутри подсказывало, что этот город не будет ей чужим, потому что он был частью истории её семьи.       Джеймс сидел рядом, уткнувшись в окно, и, судя по его дыханию, уже спал. Юфимия и Флимонт о чём-то тихо переговаривались через проход, их голоса звучали приглушённо и далёко. Вивиан откинулась на спинку кресла, прикрыла глаза.       Самолёт шёл на снижение уже минут двадцать, и за иллюминатором вместо сплошной ваты облаков начали проступать очертания города. Сначала просто серое пятно, размазанное по горизонту, потом сетка улиц, разрезанная тёмной полосой реки, и наконец — небоскрёбы, торчащие из земли как щетина на старой, неухоженной щеке. Джеймс прилип к стеклу с такой силой, что его дыхание запотело, и он принялся яростно протирать пятно рукавом, но оно только расползалось. — Смотри, Вив, вон то, высокое, с иглой наверху — это Эмпайр-стейт-билдинг, да? Я в книжке видел. Или это Крайслер? Я их вечно путаю. — Сядь ты, — Флимонт потянул его за плечо, возвращая в кресло, потому что стюардесса уже проходила по проходу и косилась на них с тем особым выражением, которое появляется у бортпроводников, когда пассажиры ведут себя как дети, но говорить вслух неудобно. — Всё увидишь, когда выйдем. Вон, дай другим посмотреть.       Самолёт коснулся полосы с таким лёгким толчком, что Вивиан показалось, будто его посадили на перину, а не на бетон. Колёса заскрипели, двигатели взревели в реверсе, и их мягко покатило к терминалу. За окнами проплывали такие же серые коробки зданий, какие она видела в аэропортах маггловской Англии, только буквы на вывесках были другие, и запах сразу после выхода из самолёта ударил в нос незнакомый — смесь озона, горячего пластика и ещё чего-то сладковатого, будто кто-то пролил колу на ковёр и не убрал.       Первые впечатления от Нью-Йорка оказались оглушительными. Стеклянные двери распахнулись, и город обрушился на них всеми своими звуками сразу: гудки, сирены, музыка из открытых дверей магазинов, чей-то громкий смех, обрывки разговоров на языках, которых она не знала. Солнце стояло высоко, и воздух был таким влажным, что, казалось, его можно было жевать. Джеймс мгновенно взмок и снял куртку, завязал её вокруг пояса. — Это что, и есть Америка? — спросил он, озираясь. — А почему тут все такие громкие? — Потому что это Нью-Йорк, — Флимонт уже держал в руке адрес, написанный на клочке пергамента, который он вытащил из кармана. — Здесь всегда так. По крайней мере, мне так говорили. Ладно, нам нужно сначала зарегистрироваться в их Министерстве магии. Правила такие: иностранные волшебники обязаны отмечаться в течение двадцати четырёх часов после прибытия, иначе могут возникнуть проблемы. — Какие проблемы? — насторожился Джеймс. — Ну, например, тебя могут депортировать. Или оштрафовать. Или запереть в клетку и кормить хлебом и водой, пока не выяснят, кто ты такой. Я не знаю, они там любят строгость. У них свои законы. — Мне кажется, ты преувеличиваешь, — сказала Юфимия, но голос у неё был неуверенным, и она взяла Флимонта за руку, когда они вышли на улицу и остановились у края тротуара, глядя на поток машин.       Такси они поймали с третьей попытки. Первая машина пронеслась мимо, вторая остановилась, но водитель, увидев их чемоданы и растерянные лица, замахал руками, что-то прокричал и уехал. Третья, наконец, притормозила, и водитель — мужчина лет пятидесяти с квадратной челюстью и сигаретой в зубах — выслушал адрес, который Флимонт прочитал ему по бумажке. — Вули-стрит? — переспросил он, выдыхая дым в открытое окно. — Это недалеко от центра. Но я вас высажу за два квартала, дальше пешком. Там нельзя проехать, служебный вход.       Флимонт кивнул, и они забрались в машину. Сзади на подоконнике лежала газета, раскрытая на спортивной странице. Джеймс сразу уткнулся в неё, разглядывая фотографии бейсболистов. — Ты понимаешь, что здесь написано? — спросил он Вивиан, тыча пальцем в незнакомое слово. — Нет, — ответила она. — Но я думаю, там написано, что кто-то кого-то победил. — Гениально.       Они ехали минут двадцать, пока здания вокруг становились всё выше, а уличные фонари сменились с тех, что висели на проводах, на встроенные в бетонные столбы. Водитель высадил их на углу Вули-стрит и какой-то поперечной улицы, названия которой Вивиан не расслышала, и показал рукой в сторону неприметного здания из серого камня. Оно было низким по сравнению с соседними небоскрёбами, с узкими окнами, затянутыми решётками, и табличкой на двери, которую она не успела прочитать. — Вон туда, — сказал водитель. — И удачи. Не знаю, что вы там делаете, но смотрите, чтобы не наступили на чью-нибудь метлу.       Он хлопнул дверью, отдал сдачу и уехал, растворившись в потоке жёлтых машин. Они остались стоять на тротуаре с чемоданами и чувством, будто их только что высадили в чужой стране без карты и без языка. — Ну что, — Флимонт перекинул лямку сумки через плечо. — Идём.       Внутри здания было тихо и прохладно. От кондиционеров веяло такой струёй холода, что Вивиан поёжилась, хотя снаружи было пекло. В холле стояла стойка, за которой сидела женщина с идеально уложенными тёмными волосами и настолько профессиональной улыбкой, что та казалась приклеенной. На груди у неё висел бейдж с именем «Джойс» и надписью «Отдел по работе с иностранными посетителями». Она подняла глаза, когда они вошли. — Добро пожаловать в Магический Конгресс Соединённых Штатов Америки, — произнесла она ровным, отрепетированным голосом. — Чем могу помочь?       Флимонт подошёл, достал из внутреннего кармана пиджака паспорт. — Мы из Англии. Поттеры. Нам нужно зарегистрироваться. Я слышал, что нужно обязательно это сделать в первый день.       Женщина взяла его паспорт, пробежала по нему взглядом и пригласила их следовать за ней в небольшую комнату с тремя креслами и столом, за которым сидел ещё один человек, постарше, с седой щетиной на подбородке и очками в металлической оправе. Он представился мистером Бэнкрофтом. Бэнкрофт задавал вопросы, сверялся с какими-то бумагами, кивал и записывал что-то в большую книгу с жёлтыми страницами. Джеймс сидел, сжавшись в кресле и сдерживая себя, чтобы не начать крутить головой, разглядывая помещение. Кабинет оказался неожиданно уютным — кожаные кресла, на стене портрет Джорджа Вашингтона в магическом варианте, с волшебной палочкой и в мантии с орлом на груди. — Ваша фамилия мне знакома, — заметил Бэнкрофт, когда Флимонт подписал какие-то анкеты. — У нас была одна Поттер, много лет назад. Мисс Изабель Пьюси-Поттер? Она приезжала к нам… — он задумался на мгновение. — В начале двадцатых годов. Кажется, она разыскивала свою родственницу.       Флимонт выпрямился, и его голос вдруг стал серьёзнее, без обычной утренней хрипоты. — Мы как раз её ищем. Её дневник. Она, кажется, отправила его сюда, своей кузине Куинни Голдштейн. Мы не знаем, жива ли она ещё, но нам нужно найти его. — Куинни Голдштейн, — повторил мистер Бэнкрофт, и его брови поползли вверх. — Да, я помню это имя. Их семья жили на Манхэттене, кажется. Я могу посмотреть в архиве, если хотите. Но это может занять время. Наши записи… — он развёл руками, — не всегда полные.       Вивиан сидела в кресле, сжимая подлокотники. С каждым его словом ей казалось, что они приближаются к чему-то важному на шаг, но этот шаг мог оказаться последним, если записей не сохранилось. Юфимия, сидевшая рядом, положила ладонь ей на колено, и Вивиан почувствовала это прикосновение сквозь ткань джинсов: тепло, уверенность, которая не требовала слов. — Мы подождём, — сказала Юфимия. — У нас есть время.       Бэнкрофт кивнул, поднялся и вышел, оставив их в кабинете. Через открытую дверь было слышно, как он переговаривается с кем-то из соседнего кабинета, как шелестят страницы и как где-то далеко гудит кондиционер. Джеймс сидел тихо, крутил в руках журнал с глянцевой обложкой, который нашёл на столике, но не читал. Вивиан смотрела на портрет Джорджа Вашингтона, который, казалось, смотрел на неё в ответ. Она знала, что не могло быть никакого контроля с её стороны, но всё равно пыталась представить, что она сейчас делает. Ей казалось, что она сидит в кабинете начальника, и что сейчас решается что-то очень важное. Но она не знала, что именно.       Прошло, наверное, не больше четверти часа, но время тянулось медленно, как патока, и Вивиан уже начала постукивать носком ботинка по полу, когда Бэнкрофт вернулся. В руках он держал папку. Он сел, снял очки, протёр их платком и снова надел. Вивиан сидела, вцепившись пальцами в подлокотник кресла, и чувствовала, как мамина рука сжимает её колено. — Кое-что есть. Мисс Куинни Голдштейн действительно жила на Манхэттене, в доме на Бликер-стрит. Я нашёл запись о том, что она получала посылку из Англии в двадцать девятом году. Отправитель указан как Изабель Пьюси-Поттер. Вес посылки, примерно полфунта, содержимое, личные бумаги. — он оторвался от записей и посмотрел на них поверх очков.       Флимонт подался вперёд. — А адрес? У вас есть точный адрес? Она там жила, когда получила посылку? — Да. — Бэнкрофт перевернул страницу. — Бликер-стрит, дом такой-то, квартира такая-то. Правда, запись старая, почти сорок лет назад. Я не могу гарантировать, что она до сих пор там живёт. Мисс Голдштейн вышла замуж в начале тридцатых, сменила фамилию. Но я проверил, дом до сих пор существует, в нём живут магглы и несколько волшебников. Можете попробовать.       Он записал адрес на клочке бумаги и протянул Флимонту. Тот убрал его во внутренний карман пиджака. — Спасибо. Вы нам очень помогли. — Удачи, — ответил Бэнкрофт, поднимаясь.       Они вышли из Конгресса, и уличный воздух обрушился на них, как горячее одеяло. Солнце ударило в лицо, заставив Вивиан зажмуриться. Она сжимала в руке клочок бумаги с адресом, чувствуя, как его край впивается в кожу. — Завтра утром поедем туда, — сказал Флимонт. — Сейчас нужно отдохнуть с дороги. Мы почти сутки не спали, и если явимся туда с такими лицами, нас примут за бродяг. — Может, поедем прямо сейчас? — спросила Вивиан. — Мы же уже здесь. Ещё пара кварталов. — Там не пара кварталов. — Флимонт показал на бумажку. — Бликер-стрит в другом районе, далеко отсюда. Мы не знаем, кто там живёт, и если заявимся уставшие, будем выглядеть глупо. Отдохнём, а завтра с утра отправимся.       Вивиан хотела возразить, но заметила, как устала мать. Под глазами у Юфимии залегли тени, и она едва заметно пошатнулась, когда ветер ударил в спину. Джеймс стоял рядом, молча. — Ладно, — сказала Вивиан. — Завтра так завтра.       Они доехали до отеля на такси. Флимонт забронировал его ещё в Англиии: небольшое здание из красного кирпича в Мидтауне, на тихой улице, где даже в час пик было не так шумно, как на главных проспектах. Пожилой маггл за стойкой, увидев их чемоданы, взял ключи и показал номера.       У них было два смежных номера: один для родителей, второй для детей. Вивиан и Джеймс забросили вещи на кровати. Джеймс сразу повалился на свою, не снимая кроссовок. — Я устал так, что никогда в жизни не уставал. Кажется, мои ноги отвалились и уехали обратно в Лондон без меня. — Разбуди меня, когда принесут ужин, — сказала Вивиан и закрыла дверь в свою комнату.       Номер оказался небольшим, но уютным. Узкая кровать с белым покрывалом, письменный стол у окна, на стене картина: ночной Нью-Йорк с огнями. Она поставила сумку на пол, села на край кровати и вдруг почувствовала, как усталость накрывает её с головой. Она не заметила, как задремала, просто прилегла, и через пять минут её уже не было. Проснулась от шагов за стенкой: Джеймс, похоже, очнулся и теперь что-то искал в сумке, гремя пряжками и тихо матерясь.       Вивиан посидела на кровати, потёрла лицо ладонями. Волосы спутались, во рту привкус, будто она жевала старую бумагу. Она умылась холодной водой из-под крана, и по телу пробежала дрожь. За стеной булькала вода в трубах, где-то внизу хлопнула дверь.       Она взяла блокнот и ручку, села за стол у окна. За стеклом уже темнело, в небе зажигались огни. Вивиан смотрела на них и пыталась сформулировать то, что хотела написать, но строки не складывались. Она не знала, получит ли он её письмо, и если получит, прочитает ли. Но она всё равно взяла ручку и начала писать.       «Сириус. Мы долетели. Я не знаю, застанет ли тебя это письмо в Лондоне, но я пишу его на всякий случай. Мы нашли адрес. Завтра поедем туда. Я надеюсь, что дневник там, я надеюсь, что он поможет. Без него я как будто хожу по кругу. Не знаю, что ещё сказать. Я всё ещё не понимаю, почему ты не отвечаешь. Я не злюсь, я просто хочу знать, что ты в порядке. Пожалуйста, напиши, когда сможешь. Вивиан.»       Она свернула листок, но положила его не в конверт, а убрала в сумку. Завтра она найдёт почтовое отделение или сову, но сегодня, в чужом городе, она могла только хранить это письмо при себе.       Утром её разбудил настойчивый стук в дверь. Джеймс уже переоделся в чистую рубашку, которую купил вчера в аэропорту, и стоял с такой нетерпеливой физиономией, что казалось, он готов бежать на поиски дневника прямо в пижаме. На голове у него снова была отцовская повязка. — Вставай, мы уже уходим. Папа спустился вниз и заказал завтрак. Мама сказала, чтобы мы не задерживались.       Вивиан закрыла за ним дверь и начала собираться. Она переоделась в лёгкие брюки и белую рубашку, собрала волосы в хвост. На столе всё ещё лежал вчерашний блокнот с неотправленным письмом, и она сунула его в сумку, на случай, если найдётся совятня.       Завтрак в отеле был континентальным: кофе, круассаны, йогурты. Флимонт уже сидел за столиком и, не дожидаясь, пока они доедят, разложил перед собой карту Нью-Йорка с отмеченным маршрутом. — Мы возьмём такси. — Он провёл пальцем по линии от их отеля до Манхэттена. — Бликер-стрит в Гринвич-Виллидж, там недалеко от университета, много старых домов. Если кто-то и живёт там, это скорее всего пожилые люди или те, кто снимает квартиры студентам. — А если там никто не живёт? — спросил Джеймс, жуя круассан. — Если здание снесли или превратили в что-то другое? — Тогда будем искать дальше, — Юфимия отпила кофе. — Мы не приехали сюда, чтобы сдаться на первом же препятствии.       Такси довезло их до Бликер-стрит за двадцать минут. Улица оказалась не такой, как они представляли. Вместо высоток из стекла и бетона здесь стояли старые кирпичные здания с лестницами, ведущими прямо на тротуар, и магазинами на первых этажах. Окна были украшены горшками с зеленью, на некоторых висели таблички с именами жильцов. На углу работал небольшой магазинчик, где продавали овощи и цветы, из открытой двери кафе доносился запах жареного кофе и корицы. — Это здесь. — Флимонт остановился у трёхэтажного здания с красно-коричневым фасадом. На первом этаже располагалась мастерская по ремонту велосипедов, оттуда доносился звон металла. Второй и третий этажи были жилыми: на окнах висели занавески разного цвета и узора. — Вторая квартира? — спросил Джеймс, пытаясь заглянуть в окна. — Или третья? — Третья, — ответил Флимонт, сверяясь с записями. — Квартира 3В. Лестница сбоку, за железным забором.       Они обогнули здание и нашли вход. Лестница была узкой, ступени старые, выщербленные временем и дождями. Перила облупились, пальцы цеплялись за оставшийся лак. Подниматься было неудобно, но никто не жаловался.       Третий этаж встретил их коротким коридором с двумя дверями. Одна, с табличкой «3А», была закрыта и, судя по слою пыли на ручке, не открывалась уже давно. Вторая, «3В», выглядела более обитаемой: на двери висела потёртая плетёная подвеска с засушенными цветами, внизу лежал половик с вышитым солнцем. — Ну что, постучим? — спросил Джеймс, и голос его был непривычно тихим.       После стука дверь открыла женщина, которую возраст, кажется, почти не тронул. Светлые волосы с пробивающейся сединой были собраны в небрежный узел на затылке, и пара прядей, выбившись, падала на худые плечи. На ней было простое хлопковое платье в мелкий цветочек, и она смотрела на них с таким выражением, будто видела перед собой не четверых незнакомцев, а собственную память, которая вдруг вышла из шкафа и постучала в дверь. Глаза у неё были удивительно ясные, того же светло-карего оттенка, что у Флимонта, и в них плескалось тихое, почти спокойное узнавание, как будто она ждала этого визита всю свою жизнь и теперь просто хотела убедиться, что не обозналась. — Господи, — выдохнула она, и голос у неё оказался низкий, с той мягкой хрипотцой, которая появляется с годами, но не старит, а только добавляет глубины. — Флимонт? Это правда ты?       Флимонт стоял на площадке, и его обычно спокойное лицо вдруг дрогнуло. Он смотрел на женщину так, будто пытался совместить её лицо с картинкой из детства, которая хранилась в памяти уже полвека, и когда он шагнул вперёд, голос его прозвучал менее уверенно, чем всегда. — Тётя Куинни? — переспросил он, с удивлением. — Я думал… мы не были уверены, что вы ещё здесь. — А я и не собиралась никуда уходить, — она усмехнулась, и в этой усмешке промелькнуло что-то озорное, почти девичье. — Этот дом я купила ещё в тридцать первом, и выносить меня отсюда будут только ногами вперёд. Ну, заходите, чего вы стоите на пороге? Я только что чайник поставила, и, кажется, у меня есть пирог с ревенем, который Якоб принёс вчера.       Она отступила вглубь квартиры, жестом приглашая их войти. Вивиан переступила порог и огляделась. Квартира оказалась маленькой, с низкими потолками и старыми деревянными полами, которые поскрипывали под ногами. На стенах висели фотографии в простых деревянных рамках: чёрно-белые снимки, где люди в старомодной одежде улыбались и махали в объектив, и цветные, более новые, на которых невысокий мужчина с добрым лицом и женщина со светлыми волосами, стояли на фоне зелёных холмов. — Садитесь, садитесь, — Куинни указала им на старый, обтянутый выцветшим ситцем диван, а сама опустилась в кресло напротив и, наклонившись, пододвинула к ним блюдо с пирогом, от которого поднимался пар. — Я чувствовала, что вы придёте. Не знала когда, но чувствовала. У меня это с детства, и с годами не прошло. Твой дед Саймон, — она повернулась к Флимонту, и в её взгляде промелькнула тёплая, немного печальная ностальгия, — он всегда говорил, что это наш семейный дар. Мы с Изабель, мы обе могли читать мысли, но у меня это вылилось в… ну, ты знаешь. Я просто чувствую людей. Иногда даже слишком хорошо.       Она замолчала, и в комнате повисла та особая тишина, какая бывает, когда прошлое вдруг врывается в настоящее и заполняет собой всё пространство. Флимонт сидел на краю дивана, сжимая в руках чашку с чаем, которую Куинни успела ему налить, и смотрел на неё с таким выражением, будто пытался запомнить каждую морщинку на её лице. — Мы ищем дневник Изабель, — сказал он наконец. — Тётя Куинни, вы знаете, о чём я говорю? Она отправила его вам, кажется, в двадцать девятом году. Я знаю, что прошло много времени, но если он у вас, если вы его сохранили…       Куинни кивнула. Она поднялась с кресла, подошла к высокому резному шкафу у стены и, достав из кармана фартука ключ, отперла его. Внутри, на средней полке, между стопкой старых книг и плетёной корзиной, стояла небольшая деревянная шкатулка: тёмная, с потёртыми углами и едва заметным узором на крышке. Она взяла её и поставила на стол перед Флимонтом, на мгновение задержав пальцы на тёмном, отполированном временем дереве. — Здесь всё, — сказала она. — Я хотела когда-нибудь отправить это обратно в Англию, но всё не было случая, а потом время ушло.       Вивиан смотрела на шкатулку и чувствовала, как внутри всё замирает. Где-то в груди разливалось странное, почти физическое тепло, будто она держала в руках часть бабушкиной души, которую та оставила здесь, почти полвека назад. Она представила себе Изабель: молодую, испуганную, сидящую где-то в этой комнате и выводящую строчки, которые должны были сохранить её саму. Ей захотелось сжать шкатулку и не отпускать, но она заставила себя просто смотреть на неё.       Куинни разлила чай и разрезала пирог. Она рассказывала о Тине, и голос её, когда она произносила имя сестры, становился мягче и теплее. Тина, по её словам, всё ещё помогала Ньюту. Он, как оказалось, готовил новое издание учебника по фантастическим зверям, и судя по тому, как Куинни улыбнулась, упомянув его имя, это была та самая работа, от которой он не мог отказаться, даже если бы захотел. Тина находилась рядом с ним постоянно, и Куинни добавила, что без неё Ньют давно бы потерял голову в том, что касалось быта и организации всего, не связанного со зверями. Джеймс, услышав это, подался вперёд, и его глаза загорелись тем самым азартным, почти мальчишеским интересом, который появлялся у него, когда речь заходила о необычных существах или приключениях. — А что с их сыном? — спросил он, забыв про чай и про этикет. — У них ведь есть дети, да? Я слышал что-то, но не помню, где. — Есть, — кивнула Куинни, и её улыбка стала шире. — У них уже взрослый сын. Они назвали его в честь отца Ньюта. Он много путешествует, помогает отцу с исследованиями, но в основном работает в лаборатории. Говорит, что хочет переплюнуть отца в количестве открытых видов.       Джеймс присвистнул, и на его лице появилось выражение, которое бывает у людей, когда они слышат о чём-то почти невероятном. Он хотел спросить ещё, но Вивиан заметила, как мать слегка коснулась его локтя, и он замолчал, переключившись на изучение узора на скатерти. — Ньют всё ещё возит своих зверей в том старом чемодане? — спросила Юфимия, и в её голосе послышалось любопытство, которое она обычно не показывала при посторонних. — Всё ещё возит, — подтвердила Куинни с той же тёплой, почти озорной ноткой, с которой она, наверное, говорила о муже. — Якоб говорит, что он никогда не изменится.       Она замолчала, и её взгляд задержался на шкатулке. Рука Куинни, всё ещё лежавшая на крышке, чуть заметно дрогнула, но она убрала её и добавила уже мягче: — Я хочу, чтобы вы знали. Изабель была другой, и она оставила эти записи, чтобы вы поняли: с этим можно жить. И не сойти с ума.       Она поднялась с кресла. В этом движении ещё чувствовалась та лёгкая, почти неуловимая грация, которая, наверное, была свойственна ей в молодости. Она подошла к шкафу и достала ещё один, более старый альбом, положив его на стол рядом со шкатулкой. — Здесь тоже есть фотографии, — сказала она. — Изабель, когда приезжала к нам в последний раз. Она выглядела счастливой. Я хочу, чтобы вы это видели.       Флимонт взял альбом и открыл его. На первой странице, на выцветшем чёрно-белом снимке, стояла молодая женщина с тёмными волосами и ореховыми глазами, она улыбалась, и в этой улыбке не было ни тени того страха, о котором писали в дневнике. Она стояла на фоне старого дома, и солнце светило ей в лицо.       Вивиан смотрела на фотографию и чувствовала, как внутри разливается странное, почти забытое спокойствие. Она не знала, что найдёт в дневнике, но шкатулка теперь была у них, и это ощущалось важнее любых ответов. — Спасибо, — тихо сказала она, и голос прозвучал глухо, потому что в горле стоял комок. — Спасибо, что сохранили это для нас.       Куинни посмотрела на неё, и в её глазах блеснула та же тёплая, понимающая искорка, которую Вивиан видела на старых фотографиях, где Изабель стояла на фоне этого дома. — Изабель была удивительной женщиной, — сказала она. — Она пыталась справляться. Вы же справитесь. Я знаю это.       Они ещё немного посидели, пили чай, который Куинни подливала снова и снова, и разговаривали о погоде, о здоровье, о том, как изменился мир. Но в воздухе всё ещё висела та странная, почти электрическая тишина, которую оставляла после себя шкатулка.       Когда они попрощались, Куинни обняла Флимонта так, что он на мгновение замер, и поцеловала Джеймса в макушку. Она стояла в дверях, маленькая, сухая, и махала им рукой, пока они не скрылись за поворотом лестницы.       Они вышли на улицу, и воздух ударил в лица жаром и шумом. Солнце стояло высоко, тени под ногами были короткими и чёткими. Джеймс шёл чуть впереди, сжимая в руках шкатулку, его походка была напряжённой, будто он нёс что-то невероятно хрупкое, способное рассыпаться от малейшего толчка. Он ни разу не обернулся, смотрел прямо перед собой, и Вивиан видела, как его пальцы слегка подрагивают, плотнее сжимаясь на тёмном полированном дереве.       Флимонт остановился на углу, чтобы достать из кармана карту, но глаза его всё ещё были устремлены в ту сторону, где осталась Куинни, и он казался отстранённым, будто разговор с ней отнял у него больше сил, чем он хотел показать. Юфимия подошла, взяла его за руку, и они пошли дальше, уже не глядя на карту, просто следуя за потоком прохожих в сторону более широкой, шумной улицы.       Вивиан смотрела на шкатулку в руках Джеймса и чувствовала, как внутри разливается уверенность. Она не знала, что найдёт в дневнике, но теперь у неё было что-то, принадлежавшее Изабель, и это ощущалось важнее любых ответов. Она подумала о письме, которое так и лежало в её сумке, и о том, что, возможно, когда они вернутся в Лондон, она наконец сможет его отправить. А пока она просто шла вперёд, вдыхая горячий, незнакомый воздух Нью-Йорка, и чувствовала, как город принимает их, как часть своей огромной, шумной жизни.