Судьба Бродяги и Звёздочки

      Сентябрь в Хогвартсе в этом году оказался сырым. Студенты постарше ходили с лицами, будто их заставили жевать мокрую вату, и это при том, что они уже столько лет живут в этом замке. К вечеру мантии становились влажными, пальцы коченели, а факелы горели тускло. Изабель натянула рукава до кончиков пальцев: мать прислала ей тёплую мантию на второй день после первого письма про сквозняки.       Она бродила по четвёртому этажу, потому что сидеть в Большом зале не хотелось. Там было шумно, третьекурсницы у камина перешёптывались и косились, старшие ругались за картами так, что эхо разлеталось по всему помещению. В гостиной Когтеврана два парня о чём-то спорили, что Изабель вышла через пять минут. Она попыталась читать учебник в углу, но на неё глазели, на новеньких всегда глазеют. Тогда она просто взяла и ушла.       Галерея с гобеленами находилась за лестницей, и найти её можно было только случайно. Шпалеры на стенах выцвели до такой степени, что на одной из них уже нельзя было разобрать, кто кого убивает: люди драконов или драконы людей. Окна были узкие, солнечные пятна падали на пол тонкими полосами. В этих полосах плавали пылинки, и они двигались настолько медленно, что Изабель задержалась, глядя на них.       Она почти дошла до конца, до тёмного гобелена с битвой. Девушка, которую она приметила, стояла у крайнего окна, опираясь плечом о камень, и смотрела вниз. Со четвёртого этажа двор казался серым и плоским, люди: мелкими, как муравьи. Они бегали от фонтана к крыльцу, и сверху это выглядело бессмысленным, хотя, наверное, у каждого было какое-то дело.       Изабель шагнула ближе. Девушка была такой же худой, что мантия висела на ней, как на палке. Рукава болтались, воротник торчал. Волосы зачёсаны в низкий пучок, кожа бледная, с серым отливом, хотя в норме была слегка смуглой. На воротнике, простая серебряная булавка, без узоров. Изабель узнала её сразу: Лита Лестрейндж.       Перпетуа рассказывала о ней в первую ночь. Они сидели на подоконнике, и Изабель цеплялась за любой разговор, лишь бы не сидеть молча. «Она другой была, когда Ньют рядом был», — сказала Перпетуа. Изабель спросила, какой именно, но Перпетуа только пожала плечами и добавила, что люди ломаются, когда отнимают последнее. Изабель тогда не поняла. Сейчас, глядя, как Лита стоит неподвижно и смотрит в одну точку, она подумала, что Перпетуа говорила слишком мягко. «Другой» — это вообще не те слова для человека, которого выпотрошили.       Она хотела развернуться и уйти. Ей было не страшно, а неудобно, будто она влезла в чужую комнату без спроса. Но Лита повернула голову, и их взгляды встретились. Глаза у Литы были чёрные, пустые, и от этого взгляда у Изабель дёрнулась шея, как будто она смотрела сквозь неё на что-то другое. — Ой, — выпалила Изабель. — Прости, я думала, тут никого. Сюда никто не ходит, я просто гуляла.       Лита хмыкнула и отвернулась к окну. — Коридор общий, не оправдывайся.       Голос хриплый, как у человека, который несколько дней молчал и вдруг решил проверить, работает ли горло. Изабель уже собралась уходить, но Лита повернулась вся, с ног до головы оглядела её: цепко, быстро. — Я тебя раньше не видела, — сказала она. — Ты новенькая? — Ага. Перевелась из Ильверморни, с этого года. — Из Америки? — брови Литы чуть дёрнулись вверх, лицо на секунду стало почти живым. — И как тебе здесь? Уже жалеешь?       Изабель скривилась и улыбнулась одновременно: она вспомнила, как утром бежала от башни до зала, уши заледенели за две минуты. — Холодно у вас просто до ужаса, — сказала она       Лита коротко засмеялась, без притворства, как смеются над шуткой, которую сами придумали. — Привыкай. Я тут седьмой год, и у меня нос всё время мёрзнет. К середине октября забудешь, что бывает другая погода.       Изабель выдохнула. Лита опёрлась локтем о подоконник и смотрела на неё уже без напряжения. — Сколько тебе лет? — спросила Лита. — Четырнадцать. В феврале пятнадцать будет.       Лита присвистнула и покачала головой: так, будто между ними лет десять, хотя на самом деле, три года. — Я в четырнадцать была… — она запнулась, лицо снова захлопнулось. — Я в четырнадцать верила, что замок — самое прекрасное место на свете. Что люди вокруг хорошие и справедливые. Что если ты никому не делаешь зла, то и тебе никто не сделает. Дура была.       Изабель молчала. Не потому что не знала, что сказать, а потому что чувствовала: Лита говорит о чём-то, что не вытаскивают в случайных разговорах. Лита усмехнулась, но усмешка вышла сухой. — Ладно, проехали, — сказала Лита. — Ты вообще знаешь, с кем разговариваешь? Или в Ильверморни про местных страшилок не рассказывают? — Рассказывают, — ответила Изабель тихо. — Я знаю, как тебя зовут. Ты Лита Лестрейндж. — Ага, — Лита скрестила руки на груди и чуть задрала подбородок. — И что тебе наплели? Что я та самая, у которой тварь чуть студента не прикончила? Или что со мной лучше дел не иметь?       Изабель замотала головой. — Мне сказали, что ты потеряла друга и тебе тяжело. Больше ничего.       Тишина в галерее стала такой плотной, что Изабель услышала, как где-то далеко хлопнула дверь. Лицо Литы дёрнулось. Она не заплакала, не сморщилась, но по нему пробежало что-то, будто рябь. — Кто тебе это сказал? — спросила Лита почти шёпотом. — Перпетуа. Мы с ней немного подружились, она мне про всех рассказывала в первый день. Она сказала, что Ньют был единственным, кто тебя не боялся, всегда защищал, и после него ты стала совсем другая.       Лита резко повернулась к окну. Пальцы, которые она положила на подоконник, чуть заметно тряслись. Изабель стояла в трёх шагах и видела это. — Ньют, — выговорила Лита через паузу, и голос получился странный: тёплый и больной одновременно, будто она улыбалась и сдерживала слёзы в одну секунду. — Он был дурак, честное слово. Каждый день твердил мне: «Лита, ты можешь стать кем захочешь, не смей бояться, не слушай никого». И я ведь почти поверила.       Она смотрела во двор, на маленькие фигурки. Изабель не знала, уйти или остаться, но осталась. — А потом его вышвырнули, — сказала Лита уже совсем другим тоном, плоским и сухим. — Его и все его сказки про добро и справедливость. Я тогда поняла одну вещь. Собой быть нельзя. Надо быть той, кого они хотят видеть. Если ты не такая, всё, сожрут и костей не оставят.       Изабель вдруг разозлилась. Сразу на многое: на Литу за эти слова, на неизвестных «них», на всю школу, которая умудрилась сломать человека и теперь делает вид, что так и надо. И на себя за то, что не может подобрать слов и просто стоит как пень. — Это неправда! — выпалила она громче, чем собиралась, и голос отозвался эхом от каменных стен. — Может, тебе просто попадались дерьмовые люди. Может, их было много, я не спорю. Но если бы я тебя боялась, я бы уже убежала. А я стою и не убегаю.       Лита медленно повернулась и уставилась на неё с таким удивлением, будто эта эмоция давно не заходила на её лицо и забыла, как ложиться. — Храбрый ты ребёнок, — сказала Лита тихо. — Или просто ещё ни разу не обжигалась по-настоящему. Слушай меня: не раздавай доверие направо и налево. Здесь многие улыбаются мило, ровно до того момента, пока не узнают о тебе что-то, что можно повернуть против тебя. А когда узнают, всё, ты для них становишься чумной, и никакие слова уже не помогут. — Может, ты права, — Изабель пожала плечами и засунула руки в карманы. — Может, многие такие. Но если сидеть и ждать удара в спину, будешь всю жизнь одна. Тебе это надо?       Лита смотрела на неё секунд пять. Потом улыбнулась: криво, одними губами, но без горечи. — Ты мне одного человека напоминаешь, — сказала она. — Такой же упёртый. Ладно, береги себя, новенькая. Ты вроде ничего.       Она оттолкнулась от подоконника и пошла к выходу: бесшумно, легко. Изабель крикнула ей в спину: — Лита!       Лита остановилась и обернулась через плечо. — Мне было приятно поговорить, — сказала Изабель быстро, пока решимость не пропала. — Я часто здесь гуляю, в галерее. Если захочешь поболтать ещё.       Лита помедлила, кивнула, едва заметно. — Может, и пересечёмся, — ответила она.       И скрылась за гобеленами, тёмная на тёмном. От неё остался запах старых книг и горьковатые духи.       Изабель повернулась к окну. Двор пустел: студенты расходились по классам, двое у фонтана зашли внутрь. Солнце ушло за облако, световые полосы на полу погасли. Изабель поёжилась, натянула воротник и пошла к выходу. Она опоздала на зелья на десять минут, преподаватель будет ругаться, но ей было всё равно. Она твёрдо знала, что вернётся в эту галерею.       Она вышла в коридор, дверь за ней тяжело закрылась, и шаги снова застучали гулко по камню. Одиночество перестало быть тяжёлым. Она почти бежала к лестнице, перепрыгивая через ступени, и придумывала оправдание для преподавателя. Сказать, что потерялась? Или зачиталась? Или сказать правду, что стояла с человеком, у которого отняли всё. Вряд ли он примет, но попытка не пытка. Перпетуа, наверное, поймёт. Или нет, но хотя бы выслушает. Изабель улыбнулась собственным мыслям.       Колокол прозвенел второй раз. Изабель влетела в подземелье, в аудиторию.       Холод в подземельях стоял такой, что Изабель чувствовала, как сырость пробирается сквозь мантию и застревает где-то под ключицами. Она сидела на третьей парте у стены, вжавшись спиной в камень, и смотрела, как профессор расхаживает между рядами, поглаживая свой живот. В котле перед ней что-то булькало, но она уже забыла, что именно они варили.       Перпетуа сидела рядом и двигала локтем, когда находила что-то важное в учебнике. Её рыжие косы, сегодня особенно пушистые, то и дело задевали Изабель по плечу, и та вздрагивала, будто от электричества. — Эй, — Перпетуа пихнула её локтем в бок, не отрывая взгляда от котла. — Ты чего как на иголках?       Изабель хотела ответить, что всё нормально, что просто не выспалась, но слова не сложились. Вместо этого она снова опустила взгляд в котёл, но строчки рецепта уже расплылись. Она попыталась сосредоточиться на помешивании: раз, два, три по часовой стрелке, потом против, но в голове было слишком шумно. Не её шум, чужой. Как будто кто-то включил несколько радиоприёмников одновременно на разные станции и не собирался выключать.       Перпетуа что-то говорила про корень мандрагоры, но Изабель слышала обрывки мыслей парня с соседнего ряда, который переживал, что у него сгорит зелье. А за ним девочка с Пуффендуя думала о том, как быстрее закончить и успеть на обед, потому что на завтрак она не ела, а теперь от голода кружится голова. Кто-то сзади, кажется слизеринец, размышлял, как подложить навозную бомбу в комнату старосты, и Изабель поймала себя на том, что уже видит в голове его план: отвлечь, пока тот идёт в ванную, сунуть за картину, и всё, готово.       Она зажмурилась так сильно, что в глазах заплясали оранжевые круги. Пальцы сжали край стола так, что побелели костяшки.       Голос профессора пробился сквозь этот шум, звонкий и маслянистый, как голос человека, который любит поучать и наслаждаться вниманием. — Помешиваем ровно три минуты, не останавливаясь, иначе зелье потеряет свои свойства. Помните, мои юные друзья, терпение и точность — главные помощники зельевара. Запомните это, пригодится на экзамене.       Изабель машинально кивнула, хотя не поняла ни слова из того, что он сказал. Она открыла глаза, чтобы проверить своё зелье: оно было бледно-зелёным, почти прозрачным, хотя по инструкции должно было стать насыщенным изумрудным. Она поняла, что пропустила нужный момент, когда надо было добавить сок растения. Или наоборот, добавила слишком рано.       Она снова услышала мысли, но на этот раз издалека, будто через толстую стену. Какой-то парень с Когтеврана размышлял о девушке, которая сидела через два ряда от него. Он был уверен, что она на него не смотрит, но она смотрела, просто он не замечал. Изабель дёрнулась и уронила ложку. Та звякнула о край котла и упала на пол, и Перпетуа обернулась на звук, оторвавшись наконец от своего зелья, которое уже начало приобретать нужный оттенок. — Слушай, ну это уже не смешно, — сказала она, и голос прозвучал встревоженно, почти резко. — Ты сама не своя. Что такое?       Изабель кивнула, но голова сама собой качнулась не в такт, и она уставилась в стол. Она попыталась собраться, сосредоточиться на чём-то одном. На факелах за спиной профессора, которые горели ровно, без колебаний. На запахе трав, который поднимался от её испорченного зелья, тошнотворно-сладкий. На собственном дыхании, которое она пыталась замедлить. Ей казалось, что если она перестанет пытаться, то её просто вывернет наизнанку, а она не хотела, чтобы Перпетуа видела её такой.       Она сидела и держалась за край стола, пока в ушах шумело, а мир вокруг оставался ровным и спокойным, как будто ничего не происходило, и только она одна чувствовала этот хаос.       Когда прозвенел звонок, Изабель встала так резко, что чуть не опрокинула стул, но он просто заскрипел по полу. Она отодвинула сумку и пошла к выходу, не глядя по сторонам. В коридоре было ещё шумнее, голоса обрушились на неё стеной, перемешанные с чужими мыслями. Кто-то звал друга, кто-то жаловался на профессора, а в голове у неё всё это смешивалось в одну кашу.       Перпетуа догнала её у лестницы, схватила за рукав и развернула к себе. — Так, стоп. — Она вгляделась в лицо подруги и нахмурилась. — Ты белая как мел. Иза, ты сейчас в обморок грохнешься. Да что с тобой?       Изабель хотела сказать правду. Открыть рот и выдохнуть: «Я слышу чужие мысли. Я не знаю, как это остановить. Мне страшно, потому что я не понимаю, чьи они и что со мной не так». Но слова застряли где-то в горле. Она представила, как Перпетуа посмотрит на неё после этих слов, как её лицо изменится, как она начнёт отдаляться или, что хуже, жалеть её, и это было слишком. — Да нормально всё, — выговорила Изабель и попыталась улыбнуться, но улыбка вышла кривая и какая-то испуганная, как у человека, который только что выбежал из темноты. — Перегрелась просто. У котла слишком долго сидела.       Перпетуа прищурилась, и в её глазах заплясало недоверие. — Ты сидела у окна. На сквозняке.       Изабель пожала плечами. — Ну, значит, наоборот, продуло. Слушай, дай мне минутку, я просто постою, и всё пройдёт.       Она опёрлась о стену, прислонилась спиной к холодному камню и закрыла глаза. Мысли отступили не сразу. Сначала они шумели, как раздражённый рой, потом начали затихать, один за другим, и через минуту от них остался только слабый гул, похожий на уличный шум за закрытым окном.       Перпетуа стояла рядом, и её молчание было тяжёлым. Когда Изабель открыла глаза, она увидела, что подруга смотрит на неё с этим странным выражением, которое сложно было назвать беспокойством или любопытством. Это была смесь всего сразу, и это было почти так же невыносимо, как чужие мысли. — Знаешь что, — сказала Перпетуа тихо, без обычной своей резкости. — Я же вижу: что-то не так. Я не слепая. И я не собираюсь из тебя клещами тащить каждое слово. Но если тебе совсем плохо станет, ты мне скажи, ладно? Я тебя лучше сама в больничное крыло отведу, чем буду потом локти кусать, что не доглядела.       Изабель выдохнула. — Я просто не хочу об этом.       Перпетуа кивнула: легко, почти незаметно. — Ну и ладно. Не хочешь, не говори. Тогда пошли есть, — Перпетуа подтолкнула её плечом, но бережно, почти невесомо. — А то бухнешься тут, и мне же потом тебя тащить через весь замок. Я, между прочим, завтрак пропустила, во мне сил, чуть. Не справлюсь.       Изабель почти рассмеялась, и смех вырвался короткий, похожий на кашель, но это было лучше, чем ничего. — Я пойду, — сказала она. — Только дай мне пару секунд. Я хочу умыться. Просто умыться.       Перпетуа отступила на шаг, привалилась плечом к стене и скрестила руки на груди. Изабель прошла к умывальнику в конце коридора, открыла кран. Вода была ледяной. Она плеснула себе в лицо, и холод обжёг щёки, прошёлся по шее, заставил тело вздрогнуть. Голова прояснилась ровно настолько, чтобы она смогла сделать вдох и не почувствовать, что сейчас её стошнит. Она посмотрела на своё отражение в зеркале: мокрые волосы прилипли ко лбу, глаза красные, будто она не спала несколько дней. На мгновение ей показалось, что она видит кого-то другого. Девушку, которая стоит по ту сторону стекла и смотрит на неё с той же усталостью и растерянностью. А потом Изабель моргнула, и наваждение пропало.       Она вытерла лицо рукавом мантии, который сразу намок и стал тяжёлым, и вернулась к Перпетуе. — Идём, — сказала она.       Перпетуа ничего не ответила. Она просто пошла рядом, засунув руки в карманы, и шагала так же медленно, как Изабель, будто давая ей время догнать свой собственный пульс. В Большом зале было шумно и жарко, но Изабель села спиной к основному потоку людей и почти не поднимала головы над тарелкой. Она не ела, просто смотрела, как пар поднимается от супа, и вдыхала запах хлеба. Это успокаивало, как и то, что Перпетуа сидит рядом и делает вид, что ничего не произошло, хотя Изабель знала, что она всё заметила.       Ночью стало совсем невозможно.       Изабель лежала на кровати и смотрела в потолок спальни Когтеврана, где в темноте угадывались смутные очертания стропил. Спальня, обычно казавшаяся уютной, сейчас давила. Она слышала дыхание Перпетуи, которая спала на соседней кровати, уткнувшись носом в подушку, и Матильду, которая изредка вздыхала во сне. Их мысли не доходили до Изабель. Чужие мысли тоже отступили. Шум в голове, который мучил её весь день, затих, оставив после себя странную пустоту.       Эта пустота была хуже шума.       Потому что в этой пустоте не было ничего, кроме собственного страха. Она лежала и боялась пошевелиться. Казалось, стоит ей только закрыть глаза, как всё вернётся. Сотни голосов. Обрывки чужих желаний, страхов, мыслей, которые она не просила и не хотела знать. В дневное время это можно было списать на усталость, на переезд, на нервное напряжение. Но ночью, в тишине, когда нечем было занять голову, оставалась только правда: у неё был этот дар, и она не умела с ним справляться.       Она села на кровати и спустила ноги на холодный пол. Пальцы коснулись шершавого камня, и это ощущение было единственным, что держало её в реальности. Перпетуа спала дальше. Её дыхание было ровным и глубоким. Изабель смотрела на подругу и чувствовала острую зависть. Она тоже хотела вот так, провалиться в сон и не думать. Но мысли не давали покоя. Они крутились вокруг одного и того же.       Она поднялась и на ощупь нашла свою мантию, висевшую на спинке стула. Ткань была прохладной и немного влажной от сырости, которая просачивалась в спальню даже через зачарованные стены. Она накинула мантию, не застёгивая, и бесшумно выскользнула в коридор.       Замок ночью был совсем другим. Днём он гудел голосами, шагами, хлопаньем дверей. Сейчас он дышал. Тяжело, медленно, как старый зверь, который не спит, а просто лежит, прислушиваясь к тому, что происходит внутри него. Изабель шла по коридору, и её шаги гулко отдавались от каменных стен. Факелы горели тускло, их свет едва разгонял темноту, оставляя за спиной длинные, дрожащие тени.       Она не знала, куда идёт. Ноги сами несли её вперёд. Мимо портретов, чьи обитатели спали, приоткрыв рты и тихо похрапывая в своих рамах. Мимо статуй, которые в полумраке казались живыми, готовыми в любой момент шагнуть с пьедестала и преградить ей путь. Она шла и думала о том, что могла бы пойти к директору. Диппет был старым, мудрым, он наверняка знал, что делать с такими, как она. Но она представила его лицо, его вежливый, немного усталый взгляд, и поняла, что не сможет. Она не могла объяснить ему то, чего сама не понимала. Не могла вывалить на него эту грязь, этот страх, эту бесконечную какофонию, которая звучала у неё в голове.       Её привело к восточной башне. Она остановилась у подножия винтовой лестницы и посмотрела вверх. Ступени уходили в темноту. Наверху, она знала, был кабинет.       Она пошла по лестнице. Ступени были крутыми и скрипучими, и на каждом шаге Изабель казалось, что камень вот-вот уйдёт из-под ног. Она поднималась и думала о том, что это глупо, что сейчас её выгонят, скажут, что она мешает, что пришла не вовремя. Но она всё равно шла.       Дверь на верхней площадке была массивной, деревянной, с бронзовым молотком в виде какого-то зверя с длинным клювом. Изабель подняла руку и постучала. Звук разнёсся гулко и резко, как удар камня о камень. Она замерла, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Ответа не было. Она постучала ещё раз. И снова тишина.       Она уже развернулась, собираясь уйти, когда дверь приоткрылась. Изнутри пахнуло теплом и чем-то сладким, похожим на мёд и сушёные травы. В проёме стоял Альбус Дамблдор в длинной, слегка помятой ночной рубашке. Волосы у него были растрёпаны, и он держал в руке свечу, пламя которой отбрасывало неровные тени на его лицо. — Мисс Пьюси? — сказал он, и в его голосе не было удивления, только лёгкая усталость. — Я полагал, что вы будете чуть позже. Но вы здесь. Заходите.       Он отступил вглубь кабинета, и Изабель шагнула следом. Комната была заставлена книгами, свитками, разноцветными пузырьками и приборами, назначения которых она не могла угадать. В камине горел огонь, и его свет заливал комнату тёплым, почти осязаемым золотом. Дамблдор указал ей на кресло, стоявшее перед его столом. Она села, чувствуя, как ноги перестают слушаться. Дамблдор опустился напротив, положил руки на стол и посмотрел на неё поверх очков. — Вы не спите, — сказал он. — Не могу, — ответила Изабель.       Она хотела сказать больше, но слова застряли в горле. Она смотрела на него, на его спокойное лицо, на его руки, и чувствовала, что сейчас расплачется. Она не хотела плакать. Она пришла не для этого. — Я слышу их, — выдохнула Изабель. — Чужие мысли. Они приходят ко мне, когда я их не зову. Я не знаю, как их остановить. Я пыталась. Пыталась думать о чём-то другом, пыталась забить голову учебниками, но они всё равно пробиваются. И я не знаю, чьи они. Чьи это мысли. Мои или чужие. Я не понимаю, где заканчиваюсь я и начинаются другие.       Она замолчала, переводя дыхание. Грудная клетка ходила ходуном, и она чувствовала, как от напряжения дрожат пальцы.       Дамблдор слушал её, и его лицо не изменилось ни на мгновение. Он кивнул, когда она закончила, и поднялся из-за стола. Он подошёл к шкафу, достал небольшой пузырёк с янтарной жидкостью и поставил его перед ней на стол. — Выпейте это, — сказал он. — Это не успокоительное. Это отвар корня валерианы и капли мёда. Это должно ненадолго помочь.       Изабель взяла пузырёк. Стекло было тёплым. Она отпила глоток. Вкус был горьковатым, сладковатым и немного травянистым. По телу разлилось тепло, и шум в голове, который она чувствовала весь день, стал затихать. Не исчез, просто отступил, как прилив, который уходит с берега, оставляя только мокрый песок. — Спасибо, — сказала она.       Дамблдор не ответил. Он снова сел в своё кресло и посмотрел на неё. — Я не могу сказать вам, что вы не одна в этом мире, — сказал он. — Потому что это не так. Таких, как вы, мало. Но это не значит, что с этим нельзя справиться. Я слышал о людях с вашим даром. Они научились жить с ним. Не все, но многие. И вы сможете.       Изабель сглотнула. В горле пересохло. — Как? — спросила она. — Начните с малого, — сказал Дамблдор. — Когда вы чувствуете, что чужие мысли становятся слишком громкими, попробуйте представить стену. Просто стену. Толстую, каменную. Или воду. Многие говорят, что вода помогает. Она глушит звук. Она не даёт ему пробиться.       Он замолчал. Огонь в камине тихо потрескивал, и его пламя отбрасывало на его лицо длинные, движущиеся тени. Изабель сидела, сжимая в руках пустой пузырёк, и чувствовала, как его тепло постепенно уходит, отдаваясь холодом стекла. — А если не поможет? — спросила она. — Тогда вы будете искать другой способ. Пока не найдёте тот, который будет работать для вас. Это не делается за один день. Но это делается.       Она смотрела на него и думала о том, что он, наверное, не понимает. Он говорит так, будто это просто, будто это можно выучить, как заклинание или формулу. Но она чувствовала, что это не так. — Я боюсь, — сказала она. — Я боюсь, что не справлюсь. Что однажды я просто не выдержу. Что у меня в голове станет слишком много чужих голосов, и я перестану себя слышать.       Дамблдор посмотрел на неё. Долго. Так долго, что Изабель уже начала закусывать губу, чувствуя, как внутри всё сжимается. Потом он сказал: — Тогда вы будете учиться выдерживать. Это не значит, что вы перестанете бояться. Вы будете бояться и делать. Это единственное, что мы можем сделать.       Он замолчал и повернулся к окну. За стеклом было темно, и только редкие звёзды пробивались сквозь облака. — Я не могу обещать вам лёгкой жизни, — сказал он уже тише. — Я могу обещать только, что вы не будете в этом одна. Если захотите, вы всегда можете прийти сюда. В любое время.       Изабель почувствовала, как в груди отпускает. Не полностью, не так, чтобы стало легко, но хотя бы перестало давить. Она поднялась, поставила пустой пузырёк на стол и посмотрела на Дамблдора. Он не смотрел на неё. Он всё ещё стоял у окна, и его лицо было скрыто тенью. — Спасибо, — сказала она. — Не за что.       Она развернулась и пошла к двери. На пороге она остановилась и, не оборачиваясь, сказала: — Я приду ещё.       Она не услышала ответа, но почувствовала, как за спиной, в тепле кабинета, что-то шевельнулось: может быть, Дамблдор кивнул, может быть, просто огонь качнулся.       Она вышла в коридор. Лестница вниз показалась ей короче, чем была, и на каждом шаге Изабель чувствовала, как медленно, но верно возвращается тот самый шум. Сначала тихий, как шелест листьев. Потом громче, настойчивее. Но теперь он не пугал. Она знала, что может с ним справиться.       Она дошла до спальни, бесшумно открыла дверь и скользнула внутрь. Перпетуа лежала так же, как она её оставила, и её дыхание было таким же ровным. Изабель сняла мантию, повесила на стул и забралась под одеяло. Холодная простыня обожгла кожу, но она не стала ждать, пока согреется.       Она закрыла глаза, и за её веками больше не было ни чужого шума, ни пустоты. Просто тишина. Неровная, но такая нудная в этот момент.

***

      Воздух в номере стоял плотный, стерильный до ломоты в переносице. Вивиан уловила этот запах сразу: дешёвый освежитель, свежевыстиранный хлопок и пыль, въевшаяся в ковролин за годы. Запах принадлежал чужому месту, и с этим ничего нельзя было поделать. Кровать за спиной заправили с пугающей аккуратностью: покрывало натянули так туго, что на нём не осталось ни единой морщинки, словно над ним работали с утюгом в четыре руки. За двойным стеклом окна жил своей жизнью Нью-Йорк: резкие гудки такси, чьи-то неразборчивые крики на высоких тонах, и всё это вплеталось в монотонный, вибрирующий гул старого кондиционера, вмонтированного в стену.       Вивиан не притронулась к постели. Через полчаса после того, как Джеймс ушёл к себе, она медленно сползла на пол. Ковёр оказался жестковатым. На кровати было слишком мягко и эта зыбкость только усиливала тревогу. Пол давал твёрдую, неподвижную опору: можно было вытянуть ноги и опереться спиной о каркас кровати, чувствуя затылком дерево.       Прямо перед ней, в круге света от прикроватной лампы, стояла шкатулка.       Крышку Вивиан сняла ещё в машине, когда они пробирались сквозь пробки от Бликер-стрит. Флимонт сам сел за руль, наотрез отказавшись нанимать маггловского водителя, и вид у него при этом был довольно потерянный: он то и дело всматривался в карту, пытаясь сообразить, как устроено правостороннее движение в этом бетонном лабиринте. На заднем сиденье было тесно: сумки и чемоданы подпирали с обеих сторон, Джеймс то и дело задевал её плечом на поворотах. Именно там, под шум мотора и мелькание уличных фонарей, Вивиан впервые заглянула внутрь. В шкатулке лежали три тетради.       Первая: в тёмно-синем переплёте, сильно потёртом по краям. Вторая: коричневая, с едва различимым золотым тиснением на корешке, буквы которого превратились в неясные тени. Третьей тетради как таковой не было: просто пачка отдельных листов, стянутых грубой бечёвкой. Бумага от времени пожелтела и стала ломкой, края крошились под пальцами, а по страницам расплылись бурые пятна, следы старой сырости или просто отметины десятилетий. Никаких подписей на обложках не было. Изабель, скорее всего, никогда не планировала, что их кто-то найдёт, или время просто стерло чернила с её именем.       В машине Вивиан так и не решилась начать чтение. Слишком много суеты, слишком много людей и лишних звуков. Она просто прижимала шкатулку к коленям, глядя в окно на проплывающие мимо небоскрёбы, и пыталась угадать, найдёт ли там хоть какой-то ответ на то, что с ней происходит. Или внутри окажется очередная пустота.       Теперь, в тишине номера, она взяла в руки синюю тетрадь. Переплёт облупился, кое-где бумага отошла от корешка, обнажив серый картон. Вивиан осторожно перевернула первую страницу. Почерк был мелким, с характерным наклоном вправо, торопливая фиксация мыслей для самой себя. Первая запись гласила: «Октябрь 1914. Я уже месяц в Хогвартсе. Мне всё ещё кажется, что я попала в чужой сон».       Вивиан пролистнула ещё несколько страниц, пока взгляд не зацепился за знакомое описание боли. «Сегодня я снова слышала голоса. Это случилось на уроке зельеварения. Профессор заметил, что у меня дрожат руки, и велел выйти из кабинета. Я соврала, что мне стало душно от паров котла. Он промолчал». Дальше Изабель описывала, как сидела одна в пустом коридоре, пытаясь унять дрожь в пальцах, и как мимо прошла девочка с Когтеврана, спросив, всё ли в порядке. Изабель не смогла выдавить ни слова, потому что шум в её собственной голове заглушал реальность.       Вивиан на мгновение закрыла глаза и отложила тетрадь. За окном сгущались сумерки. Небо над Манхэттеном окрасилось в глубокий индиго с узкой оранжевой каймой у самого горизонта. Внизу, на Бродвее, вспыхивали рекламные щиты. Читать о чужом страхе, который один в один повторял её собственный, оказалось странно и почти жутко. Те же фразы, то же ощущение потери контроля. Всего месяц назад она точно так же сидела в каменном коридоре замка, пряча руки в складках мантии и боясь признаться даже самой себе, что с ней творится неладное.       Она потянулась за второй тетрадью. Та оказалась тяжелее первой, с плотными, почти хрустящими листами. Почерк здесь стал ещё мельче, плотнее. «Март 1915. Я пробовала метод с водой, о котором говорил Дамблдор. Он советовал представлять толщу воды, которая гасит любой звук. В спальне я закрыла глаза и долго пыталась сосредоточиться. Получилось не сразу. Голоса продолжали пробиваться сквозь барьер, но я поняла: если сконцентрироваться на ощущении давления воды на ушные перепонки, шум уходит на задний план. Он не исчезает полностью, но становится тише, превращается в гул. Я записываю это, чтобы не потерять это чувство».       Вивиан перечитала абзац несколько раз, задерживаясь на каждом слове. «Он сказал представлять воду». Тот же самый человек, тот же самый совет. Спустя столетие она сидела на полу в другой части света и видела перед собой инструкции, которые Альбус Дамблдор давал другой испуганной девочке.       Вивиан положила тетрадь на колени и зажмурилась. Сначала ничего не выходило: сквозь веки пробивался свет лампы, а уши ловили каждый звук большого города. Тогда она вызвала в памяти образ Чёрного озера, вспомнила тот вечер, когда первокурсники плыли к замку на лодках. Вода была чёрной, неподвижной и пугающе холодной. Она опустила ладонь в эту гладь, и пальцы мгновенно обожгло холодом. Вивиан сосредоточилась на том, как ледяная волна поднимается от запястья к локтю, как вода смыкается над головой, создавая плотный, тяжелый кокон, давящий на виски.       Шум за окном вдруг стал глухим. Рёв сирен и гул моторов отодвинулись куда-то далеко, будто их отделили толстым слоем бронированного стекла. Город всё ещё был там, но он перестал касаться её напрямую. Когда Вивиан открыла глаза, по спине пробежал холодок. Это работало.       В дверь негромко постучали. — Вив? — раздался голос отца. — Ты ещё не легла? — Заходи, папа, — ответила она, не поднимаясь с пола.       Дверь приоткрылась, и Флимонт вошёл в комнату. Он уже снял пиджак и остался в одной рубашке с небрежно закатанными рукавами. Волосы были взъерошены. На шее болталась кожаная лента с очками, которые он обычно использовал для тонкой работы в мастерской. От него не пахло табаком, значит, он ещё не выходил на балкон, хотя по его виду было ясно, что ему это необходимо.       Флимонт окинул взглядом разложенные на ковре тетради и молча опустился на край кровати. — Нашла что-то важное? — тихо спросил он.       Вивиан подняла на него глаза. — Она пишет о Дамблдоре. Он дал ей тот же совет, что и мне. Про воду. О том, как уйти на глубину, чтобы заглушить то, что звучит в голове.       Флимонт кивнул. Его лицо оставалось спокойным, но Вивиан заметила, как пальцы отца судорожно сжали ткань брюк на колене. Он не перебивал, давая ей возможность выговориться, и в этом молчании чувствовалась тяжёлая, накопленная годами тревога. — О чём ещё там сказано? — спросил он после паузы. — О страхе, — честно ответила Вивиан. — Она боялась того же, чего и я. Что голоса приходят без приглашения, что границы стираются и ты перестаёшь понимать, где заканчиваются твои мысли и начинаются чужие.       Флимонт смотрел на дочь, и в его глазах, ставших почти чёрными в тусклом свете, читалось странное выражение, горькое узнавание. Он видел это лицо раньше. У своей матери, когда был ещё ребёнком. Теперь призрак прошлого вернулся в его собственном доме. — Она пишет, как ей удалось с этим справиться? — спросил он, и в голосе прорезалась надежда. — Я ещё не дошла до этого, только начала. Но она пробовала. Постоянно пробовала разные пути. Иногда помогало, иногда нет, но она не сдавалась.       Флимонт долго молчал, глядя в пустоту перед собой. С улицы донёсся резкий звук тормозов, но Вивиан даже не вздрогнула. Она ждала, что скажет отец. — Я помню её, — заговорил он наконец. — Маму. Когда я был маленьким, она уже редко выходила из своего состояния. Никогда не объясняла, что с ней происходит. Но порой, когда в комнате никого нет, садилась у окна и просто смотрела в сад. Я видел, как она зажмуривалась, изо всех сил, будто пыталась вытолкнуть что-то из головы. Тогда я думал, что она просто очень сильно устала.       Вивиан почувствовала, как в горле встал комок. Ей хотелось спросить о многом: была ли бабушка счастлива, помнит ли он её смех или голос. Она задала другой вопрос: — Тебе было страшно за неё?       На лице Флимонта промелькнула тень, секундная слабость, которую он тут же попытался скрыть. — Да, — признал он. — Было страшно. Хуже всего, что я не мог ничем помочь. Я был ребёнком, просто смотрел со стороны и видел, как ей тяжело, не понимая причин.       Он замолчал, подбирая слова. Потом встал с кровати, подошёл к окну и замер, глядя на светящийся огнями город. Плечи напряжены, пальцы крепко вцепились в подоконник. — Она не хотела, чтобы я знал, — добавил он тише. — Скрывала до последнего. Думаю, ей было проще притворяться, что всё в порядке, когда она видела, что я ничего не замечаю. Так ей было легче нести этот груз.       Он обернулся к дочери. Во взгляде появилась решимость. — Я не хочу, чтобы ты поступала так же. Не надо ничего скрывать от меня, Вив. Я знаю, что это трудно объяснить словами. Если станет совсем плохо, я должен знать. Исправить это я не могу, но могу просто быть рядом. Это всё, что я могу.       Вивиан сжала синюю тетрадь так сильно, что края картона впились в ладони. Она кивнула, не в силах произнести ни слова из-за подступивших слёз. Флимонт подошёл к ней и, не раздумывая, сел рядом прямо на ковёр, не обращая внимания на свои дорогие брюки. — Она любила тебя, — прошептала Вивиан. — Бабушка Изабель. Она писала это не для себя. Она знала, что кто-то придёт после неё. Я чувствую это в каждом слове.       Они сидели в тишине, окружённые гулом мегаполиса, который теперь казался далёким фоном. Вивиан открыла синюю тетрадь на странице, где лежала закладка. Там, в самом конце записи, было добавлено: «Я не знаю, чьи глаза увидят эти строки. Но если ты тоже слышишь то, что не предназначено для твоих ушей, знай: это не конец. Бывают моменты, когда кажется, что тьма бесконечна, но это не так».       Вивиан перечитала это несколько раз, чувствуя, как удушливое напряжение в груди начинает понемногу отпускать. Дышать стало легче. — Можно я почитаю тебе вслух? — спросила она, глядя на отца.       Флимонт повернулся к ней, и в его глазах появился тот тёплый, знакомый свет, который всегда согревал её в самые трудные минуты. — Да, — сказал он. — Читай.