Судьба Бродяги и Звёздочки

      День отъезда всегда выворачивает дом наизнанку. Вещи, ещё вчера казавшиеся разложенными по местам, сегодня утром расползались по всем углам, словно их кто-то специально перемешивал по ночам. Чемодан Вивиан стоял раскрытый посреди комнаты, и она уже в третий раз перебирала его содержимое, пытаясь вспомнить, не забыла ли положить учебник по трансфигурации. Она его, разумеется, положила. И даже дважды перепроверила. Но привычка сомневаться въелась глубоко, особенно перед возвращением в Хогвартс.       Персефона, грациозно вытянувшаяся на подоконнике, наблюдала за этой суетой с тем неподражаемым кошачьим высокомерием, какое эти создания способны источать, даже не открывая глаз. Своё отношение к переезду она сформулировала однозначно: не смейте тревожить мой сон, пока всё не решится окончательно. Её дорожное обиталище, задрапированное старым пледом, сиротливо стояло у двери, чтобы раньше срока не оскорблять её взор видом решёток.       За стеной слышалась возня Джеймса. Он, по своему обыкновению, собирался с такой скоростью и шумом, будто готовился не к поездке в школу, а к эвакуации из горящего здания. Что-то падало, что-то с грохотом задвигалось, и его голос, то и дело срывающийся на недовольное бормотание, периодически пробивался сквозь стену.       Юфимия за этот час уже трижды взбегала по лестнице. Сперва, напомнить, что остывает её фирменная яичница с беконом. Затем, осведомиться насчёт тёплых свитеров, ведь сентябрь в Шотландии славится коварными сквозняками. И напоследок, просто замереть на пороге, окидывая взглядом детей, которые с каждым прожитым годом казались ей всё более далёкими и одновременно непостижимо близкими.       Флимонт стоял внизу, у входной двери, и смотрел на часы с таким видом, будто пытался силой мысли заставить их идти медленнее. Он не любил эти дни. Не потому что дети уезжали, к этому он привык за пять лет. А потому что каждый раз, когда они уезжали, дом становился слишком тихим. Он знал, что через пару дней привыкнет, займётся своими делами, но первые часы всегда были самыми тяжёлыми. — Ну что, — сказал он, когда все наконец спустились. Чемоданы громоздились в прихожей, клетка с Персефоной стояла на чемодане Джеймса, и Оззи, сидевшая в своей клетке, недовольно ухала, требуя, чтобы её уже вынесли из этого шумного места. — Едем.       Джеймс фыркнул и рывком подхватил свою ношу. Чемодан оказался зверски тяжёл, на лбу у парня вздулась жила, но он с каким-то остервенелым упрямством поволок его наружу, отвергая любые попытки отца помочь. Флимонт подхватил поклажу Вивиан, а Юфимия, уже шагнув за порог, обернулась и задержала взгляд на кухонном окошке, там, в стеклянной вазе, ещё бодрились срезанные на рассвете садовые флоксы. Жилище хранило прежний облик, но его уже пропитала та особенная, мягкая пустота, что возникает, едва из дома уходят дети. Пустота негнетущая, почти ласковая, но оттого не менее ощутимая. Домовой эльф Стабби уже навёл везде безукоризненный лоск, и прихожая сверкала стерильной чистотой, какая продержится теперь до самых каникул.       Они погрузились в машину, и Флимонт, привычно колдуя над багажником, загрузил вещи с той ловкостью, которую выработал за годы поездок. Места стало заметно меньше, чем когда они ехали в Америку, но семейный «остин» умел растягиваться, когда требовалось, и Флимонт был уверен, что если бы пришлось загрузить туда ещё и Хагрида, машина бы справилась. Вивиан села на заднее сиденье рядом с клеткой Персефоны и сумкой, в которой лежала синяя тетрадь. Она не выпускала её из виду с того самого дня, как привезла из Америки, и сейчас, перед отъездом, перепроверила, что она на месте, уже в который раз.       Путь до Кингс-Кросс струился привычно и неторопливо. Пейзаж за стёклами менял декорации: поля сменялись пригородами, зелень уступала место кирпичной кладке, а Джеймс, верный себе, осаждал отца просьбами сделать радио погромче. Вивиан, напротив, сидела тихо, придерживая на коленях книжную сумку и рассеянно поглаживая прутья клетки.       Юфимия сидела на переднем сиденье и смотрела на дорогу. Она редко говорила в такие моменты, предпочитая молча запоминать каждую мелочь. Флимонт же, напротив, был оживлённее обычного. Он рассказывал о каком-то новом изобретении, которое собирался доделать, пока дети будут в школе, и о том, что в этом году, возможно, они успеют съездить в зоопарк, до наступления холодов.       Вокзал встретил их привычной какофонией. Школьники, смешавшись с магглами, ручейками стекались к заколдованному барьеру, а провожающие сбивались в стайки, обнимались, махали платками. На платформе девять и три четверти само время, казалось, текло гуще, превращая прощание в тягучий, почти священный обряд.       Флимонт, остановившись у барьера, снял очки и протёр их о край рубашки. Он делал это всегда, когда хотел оттянуть момент прощания. Вивиан заметила этот жест и улыбнулась, хотя внутри всё сжималось. Она уже привыкла уезжать, но каждый раз, когда она видела мамино лицо, на котором застыла та особенная, полугрустная улыбка, ей хотелось остаться ещё на минуту. Или на пять. Или на все каникулы. — Ну что, — сказал Джеймс, перехватывая свой чемодан поудобнее. — Давайте уже, пока я не передумал и не остался жить в этой машине.       Первой к нему шагнула Юфимия. Она стиснула сына так крепко, что он на мгновение замер, а затем всё-таки ответил на объятие, пряча смущение за привычным мальчишеским бурчанием. Отстранившись, она машинально одёрнула его безупречно лежащий воротник и ласково взъерошила тёмные волосы на затылке. — Веди себя прилично, — произнесла она фразу, которая сама срывалась с губ каждый год. — Ма-ам, — протянул он с наигранной серьёзностью, от которой морщинки у её глаз сразу стали глубже.       Флимонт протянул ему руку для рукопожатия, но вместо этого крепко обнял, похлопав по спине. Джеймс, удивлённый, но приятно, хмыкнул и ответил тем же.       Потом настал черёд Вивиан. Она подошла к матери и замерла на мгновение, глядя на неё. Юфимия обняла её с той же теплотой, с какой обнимала всю жизнь, и Вивиан почувствовала, как от материнского тепла, исходящего от её плеч, утихает тот внутренний, почти незаметный, но постоянный шум, который она носила в себе. Она вдохнула запах маминых духов. И этот запах останется с ней в Хогвартсе, где его заглушат другие ароматы, но где она будет вспоминать о нём в самые тихие минуты. — Береги себя, — шепнула Юфимия, и в её голосе не было тревоги, только та особенная, материнская уверенность, что всё будет хорошо. — И напиши нам, когда доберёшься. — Конечно, мам, — ответила Вивиан, и голос её дрогнул, но она улыбнулась, чтобы мать не заметила.       Флимонт подошёл и положил руку на плечо дочери. Его глаза, обычно строгие, сейчас стали мягче, будто он смотрел на неё и видел ту девочку, которой она была когда-то, и ту девушку, которой она становилась. — Ты не забыла, что синяя тетрадь в сумке? — спросил он тихо, чтобы никто больше не слышал.       Вивиан похолодела на мгновение, а затем рассмеялась, потому что он, как всегда, знал её лучше, чем она сама. Она кивнула и похлопала по сумке. — Спасибо, пап. Не забыла.       Флимонт обнял её, и она почувствовала, как он на мгновение задержал руку на её затылке, будто хотел что-то сказать, но не нашёл слов. Он и не любил говорить о чувствах вслух.       Джеймс уже торопил их, стоя у барьера и переминаясь с ноги на ногу, готовый в любой момент шагнуть в стену. Вивиан подошла к брату, и они на мгновение задержались вместе, глядя на родителей. Им не нужно было говорить друг другу о том, что они чувствовали, они знали это без слов, как все близнецы, которые делили одну материнскую утробу, а затем и весь мир. — Пойдём, — сказал Джеймс, и в его голосе не было обычной спешки, а какая-то тихая решимость.       Они шагнули в стену.       Тьма сомкнулась на мгновение, а потом её сменил шум платформы 9 и ¾. Паровоз стоял на месте, выпуская клубы пара, и вокруг него суетились студенты. Кто-то обнимался с родителями, кто-то уже забирался в вагоны, перекрикиваясь через головы. Джеймс оглянулся, хотя знал, что родители остались по ту сторону барьера. Он помахал рукой на всякий случай и уже повернулся к вагону, но в этот момент на его плечо легла чья-то ладонь, тяжёлая и тёплая. Джеймс обернулся. Сириус стоял за ним: куртка болталась нараспашку, тёмные пряди торчали в разные стороны, точно он даже не пытался пригладить их перед выходом из дома. На губах играла полуухмылка, которую Джеймс помнил с одиннадцати лет, только теперь она казалась тоньше, словно с неё стёрли лишний слой краски. А может, он просто отвык её видеть. — Блэк, твою ж мать, — выдохнул Джеймс, не сдерживая голоса.       Чемодан с грохотом рухнул на платформу. Сириус не успел выдавить ни звука, потому что Джеймс уже налетел на него всем телом и стиснул так, что у того отчётливо хрустнули позвонки. — Ты живой! — прокричал Джеймс прямо в ухо Сириусу.       Мимо процокала каблучками девчонка с Пуффендуя, тёмные косички прыгали в такт шагам, и она удивлённо приподняла бровь, разглядывая эту сцену. Джеймс её даже не заметил. — Не при всех же, Поттер, — прохрипел Сириус, но язвительности в голосе не осталось, только смех, сорвавшийся с губ. Он всё-таки ответил на объятие, пусть и без той же яростной силы, зато цепко, впившись пальцами в плечи Джеймса.       Джеймс отстранился первым и только тогда разглядел лицо друга по-настоящему. Под глазами залегли синеватые тени, глубокие, будто синяки, каких раньше не наблюдалось. Скулы обозначились резкой, почти жёсткой линией. Сириус выглядел так, словно его пропустили через слишком горячую стирку, а погладить потом забыли. — Как ты? — спросил Джеймс. — Я знаю, что она вытворяла, Вив рассказала. Если бы я только догадывался, что ты торчишь там без малейшей возможности даже сову отправить, я бы…       Он запнулся. Что бы он предпринял? Ворвался в особняк Блэков? Мысль звучала нелепо даже в его собственной голове. — Ты бы вломился в особняк Блэков? — усмехнулся Сириус, и в этой усмешке мелькнула тень прежней самоуверенности, но лишь тень. — Спасибо, что не пришлось. Сам справился.       Джеймс мысленно отметил последнее слово. В паузе, которая образовалась следом, ощущалось нечто тягучее. Сириус держал голову иначе, выше и жёстче, будто на плечах у него покоился невидимый груз. В глазах, прежде горевших то озорством, то яростью, теперь стояла глубинная усталость, и было очевидно, что её не снять обычным сном, потому что она въелась куда основательнее.       Джеймс намеревался расспросить о подробностях. — Сириус! — раздался голос Вивиан.       Она неслась по перрону, сумка колотила по бедру, волосы развевались за спиной. Сириус не успел толком обернуться, как она уже врезалась в него, уткнувшись лицом в плечо. Он на мгновение замер, потом сомкнул руки вокруг неё и почувствовал, что её тело мелко дрожит. Не от холода: в Лондоне держался тёплый август. Пьянящее чувство её рядом вдруг ударило в голову сильнее огневиски. — Ты идиот, — сказала она в его куртку, и голос заметно дрожал. — Я думала, что ты… — Я не мог. — Голос его, обычно насмешливый, прозвучал непривычно мягко. — Сову отобрали в первую же ночь. Но я хотел. Ты даже не представляешь, как сильно я хотел.       Она отстранилась, заглянула ему в глаза и улыбнулась. Джеймс стоял в трёх шагах, засунув руки в карманы, и старательно изучал паровоз: колёса, стрелки, медную табличку с номером. По тому, как он нервно переступал с ноги на ногу, становилось ясно: он всё слышал, и ему сейчас очень неловко. — Ладно, голубки, — произнёс он с привычной насмешкой в голосе. — Может, после пообнимаетесь? Поезд отходит через пять минут, я слышал свисток.       Вивиан фыркнула, однако спорить не стала. Вытерла глаза рукавом, оставив на свитере влажное пятно, подхватила сумку и направилась к вагону. Сириус и Джеймс переглянулись, обменявшись одним стремительным взглядом. Секунды две, не дольше. — Идём, — сказал Сириус.       В вагоне царила привычная для дня отъезда духота и суматоха: кто-то из старшекурсников уже распаковал припасы. Вивиан несла клетку с Персефоной. Кошка щурилась на свет с откровенным недовольством. Сириус тащил её чемодан, хотя она пыталась отвоевать ручку обратно. — Отдай, я сама, — сказала она, дёргая за лямку. — Ты упадёшь, — ответил он, не разжимая пальцев.       Она открыла рот и не нашла что возразить. Сириус ухмыльнулся, на этот раз почти как прежде, с лукавой искоркой.       Свободное купе обнаружилось в третьем вагоне. Джеймс, пыхтя и вполголоса матерясь, закинул чемодан на полку, где тот застрял между чужой сумкой и свёртком с метлой, после чего Джеймс толкнул его, и чемодан наконец встал на место. Сам Джеймс сел у окна и вытянул ноги на соседнее сиденье. — Ты так и не рассказал, что у тебя дома случилось, — заговорил он негромко, но настойчиво. — Ну, что мать письма отбирала, это понятно. Но там ведь не всё, да?       Сириус помедлил, глядя в окно на платформу, где провожающие уже разбредались. Женщина в сером пальто махала платком вслед составу; ребёнок у неё на руках плакал, но звука было не разобрать. Сириус перевёл взгляд на собственные руки, сцепленные в замок на коленях. — Ну что, — заговорил он ровным голосом, почти как если бы зачитывал инструкцию. — Запирала в комнате на день-другой. На второй день я два раза пытался выломать замок. Она явилась через час и сообщила, что, если я ещё раз ударю в дверь, позовёт отца.       Джеймс замер, и лицо у него переменилось: не та шумная злость, которую он демонстрировал на тренировочных дуэлях, а тихая, ледяная ярость. Костяшки, стиснувшие подлокотник, побелели. — Если бы я знал, — начал он, и голос стал низким и жёстким. — Что бы ты сделал? — перебил Сириус, и в интонации не сквозило ни сарказма, ни вызова, одна только бесконечная усталость. — Вломился бы в особняк Блэков, перебил бы моих родителей, сжёг бы всё дотла? Ты, конечно, отчаянный, Джеймс, но не до такой степени. — Я бы способ нашёл, — упрямо возразил Джеймс.       Сириус ничего не ответил, наблюдая за тем, как за окном поля сменяются перелесками, а перелески — деревушками с серыми шиферными крышами. В его глазах отражалась эта смена красок: изумрудное, густо-зелёное, затем коричневое. — Мать считает, что я опозорил её, — произнёс он заметно тише. — Прямо так и заявила: «Ты позор рода Блэков», дословно. По её разумению, Гриффиндор является пятном на фамилии, а мои друзья — дурное влияние, особенно ты, ты у неё в списке на первом месте. — Тебе не обязательно быть тем, кем она хочет тебя видеть, — отозвалась Вивиан. Голос вышел твёрже, чем она сама ожидала. Она сжала прутья клетки с Персефоной, и кошка дёрнула головой.       Сириус повернулся и посмотрел на неё. В глазах промелькнуло то, что он обычно прятал за насмешкой. Открыл рот и снова закрыл. — Ты не перестаёшь меня удивлять, Поттер, — сказал он и улыбнулся не дразнящей ухмылкой, а той редкой улыбкой, которая появлялась у него, когда он хотел выразить благодарность, но слова застревали в горле. Точно так он улыбнулся, когда она на третьем курсе отдала ему шоколадную лягушку после ссоры с Джеймсом.       Дверь купе с тихим шорохом отъехала. В проёме возникла голова Питера: круглая, вспотевшая, светлые волосы прилипли ко лбу. Он ввалился внутрь с горой свёртков в руках и едва не споткнулся о вытянутую ногу Джеймса. — Привет, — выпалил он, переводя дыхание. — Думал, опоздаю. Мама чуть не заставила меня взять два лишних чемодана, там домашнее печенье и варенье из крыжовника. — Питер, ты бы хоть раз пришёл без этих свёртков, — заметил Сириус без всякого осуждения, скорее с лёгкой усмешкой.       Питер надул губы, однако быстро переключился и начал рассказывать про каникулы: как помогал матери в саду, как вырастил тыкву размером с небольшую свинью, как испробовал заклинание увеличения и тыква эффектно лопнула. Он размахивал руками, старательно показывая габариты, свёртки едва не сыпались на пол. Джеймс слушал внимательно и вставлял уточняющие вопросы: поливал ли он её каждый день, была ли она зелёная или уже пошла оранжевым. Вивиан с Сириусом переглянулись; она улыбнулась, он покачал головой, но в глазах у него зажглась искра, которой не было всё лето.       Питер рассказывал минут двадцать. Поезд за это время проехал три маленькие станции и притормозил на четвёртой, но никто не вышел. Джеймс достал колоду и принялся тасовать карты, ловко и быстро, как учил его когда-то отец. — Сыграем? — предложил он, поднимая колоду. — У тебя нет денег, — заметил Сириус. — Зато есть шоколадные монеты. Мама наложила на них заклинание, они не тают в карманах. — Глупость какая, — сказала Вивиан, но уже тянула руку за картами.       Устроились вчетвером на полу, потому что на сиденьях места решительно не хватало из-за нагромождения сумок. Сириус, раздавая карты, локтем задел клетку Персефоны, на что та прошипела на него и цапнула когтем за рукав. — Она это специально, — заявил Питер. — Она тебя недолюбливает, — согласился Джеймс. — Я заметил. — Она вообще никого не любит, кроме меня, да и то лишь когда я даю ей что-то поесть, — добавила Вивиан.       Поезд набирал скорость. За окном проносились леса, потом снова поля, затем мост с поблёскивающей внизу рекой. Джеймс выиграл первую партию, собрав три карты одной масти, и радостно вскинул руки. Сириус хмыкнул и перетасовал колоду заново. — Тебе просто повезло, — сказал он. — Повезло? Я всё лето играл с отцом. Он научил меня считать карты. — Это нечестно. — В реальном мире понятия «честно» не существует. Есть выигрыш и проигрыш.       Вивиан закатила глаза и взяла новые карты, прикусывая губу, и этот жест был до боли знакомым. Сириус поймал себя на том, что смотрит на неё слишком долго, и резко перевёл взгляд обратно на свои карты.       Питер проиграл три раза подряд и начал дуться, но стоило Джеймсу предложить сыграть на варенье, как глаза у него загорелись. Крыжовниковое варенье, три банки, лежало в его чемодане, и он собственноручно вёз его из дома. — Идёт, — согласился Питер. — Но если выиграю я, отдашь мне свои новые перья. — Уверен, что выиграешь? — спросил Джеймс, подняв бровь.       В коридоре кто-то кричал, что разлил тыквенный сок, и слышался голос старосты, строгий и громкий. За окном стемнело, свет от лампы падал на карты, отражаясь в глазах Сириуса и в руках Вивиан.       Сириус откинул голову на спинку сиденья и слушал, как Питер спорит с Джеймсом о правилах: король, по его мнению, бьёт даму, а Джеймс смеялся и называл это несусветной чушью. Они галдели совсем как на первом курсе, когда всё только начиналось.       Вивиан протянула Сириусу бутылку с водой. Он принял её и отпил. Горло саднило, хотя говорил он совсем немного. — Всё ещё болит? — спросила она тихо, чтобы не слышали остальные. — Что? — Он опустил бутылку. — Горло. Пьёшь так, будто болит. — Просто пить хочется.       Она сжала его руку под картами, быстро и незаметно для других. Пальцы у неё были холодными. Он не отдёрнул руку, а продолжал сидеть, ощущая её ладонь на своей, и смотрел на Джеймса, объяснявшего Питеру, почему варенье считается достойной ставкой. — Поттер, — произнёс Сириус минуту спустя. — Проиграешь. Питер всегда выигрывает, когда дело касается еды. — Это мотивация, — ответил Джеймс. — Это ты называешь мотивацией? Я называю это обжорством.       Питер надул губы, но возражать не стал. Он выложил на пол одну карту, потом вторую, после чего заулыбался: у него собрались четыре карты одной масти. Джеймс выругался. Сириус рассмеялся впервые за день по-настоящему, запрокинув голову.       Поезд летел в темноте, и свет от лампы мягко покачивался в такт движению. За стеной кто-то пел хриплым пьяным голосом песню про Салазара Слизерина. Джеймс отдал Питеру перья с условием, что тот поделится вареньем на ужине. — А ты не обнаглел ли часом? — заметил Питер, пряча перья в карман. — А ты не боишься, что я украду их обратно? — Это будет твоя война.       Вивиан усмехнулась и убрала руку. Сириус почувствовал, как её пальцы отпустили его запястье, оставив на коже холодный след, и снова уставился в окно. За стеклом мелькали далёкие огни: маленькие деревни, потом длинное здание, похожее на фабрику. Он думал о том, как считал полосы света на стене своей комнаты. Одиннадцать полос. Каждое утро он пересчитывал их заново, чтобы убедиться, что время всё-таки движется. — Сириус, — позвал Джеймс. — Ты с нами? — А? Да. Что? — Спросил, будешь ли ты в Хогсмиде на первом же выходном. — Буду, — ответил он не задумываясь. — Конечно. — Договорились. Тогда наша очередь угощать. Я обещал тебе три огневиски, помнишь?       Сириус помнил. Обещание дали в мае, накануне экзаменов, в «Трёх мётлах», когда он ни о чём, кроме предстоящего возвращения домой, думать не мог, и Джеймс тогда попросту хлопнул его по плечу: «На первом же выходном напьёмся. Три огневиски на каждого». Глупое обещание, но оно почему-то держалось в голове всё лето. — Помню, — подтвердил Сириус. — Не забуду.       Питер развязал свёрток и достал печенье с шоколадной крошкой, аромат мгновенно разошёлся по купе, и каждый взял по две штуки. Сириус жевал молча и смотрел на друзей: Джеймс спорил с Питером о правилах квиддича, Вивиан смеялась, пытаясь их утихомирить. Всё было почти как раньше, только внутри у него что-то сместилось, и он чувствовал это каждой клеткой.       Он не сказал им, что мать грозилась выгнать его насовсем. Что отец стоял в дверях и молчал, пока она произносила эти слова. Он поведал только про двадцать один день. Остальное застряло в горле.       Поезд начал замедляться. За окном проступил перрон Хогсмита, фонари горели тёплым жёлтым светом, моросил мелкий дождь. Джеймс вскочил и стукнулся головой о багажную полку. — Приехали! — крикнул он, растирая ушибленное место. — Ты бы ещё дверь выломал, — сказал Сириус, поднимаясь. — А что, это традиция.       Выбрались из купе. Питер забыл на сиденье банку с вареньем, Вивиан крикнула, чтобы он возвращался, и он развернулся, едва не сбив с ног какого-то второкурсника. Джеймс уже тащил вещи к выходу. Сириус на секунду задержался, оглядывая опустевшее купе: лампа горела ровным жёлтым светом, на сиденье остался кусочек засохшего печенья, которого никто не заметил.       Он вышел следом. Перрон был мокрый. Джеймс стоял в трёх шагах, подняв воротник, и улыбался. Вивиан держала клетку, Питер безуспешно пытался застегнуть куртку на одну-единственную пуговицу.       Сириус поднял голову к небу, где за тучами уже проступали первые звёзды, немного, но Полярную он разглядел. Над башнями Хогвартса горел свет.       Они двинулись через мокрый перрон к каретам. Дождь барабанил по спине, холод забирался под куртку. Сириус шагал чуть позади, глядя на спины друзей: Джеймс вышагивал широко и размашисто, Питер семенил рядом, Вивиан что-то говорила ему, смеясь.       Он нагнал их у первой кареты и опустил руку на плечо Джеймса. Тот обернулся и не стал ни о чём спрашивать, лишь поймал его взгляд и коротко кивнул.       Дождь начавшийся ещё на перроне Хогсмита и к тому моменту, когда кареты остановились у подножия каменной лестницы, лил уже стеной. Вода барабанила по крышам экипажей, стекала по стёклам — за ними всё расплылось в серое пятно. Вивиан выскочила наружу, придерживая клетку с нахохлившейся Персефоной, и капли сразу впились в лицо, заставили зажмуриться. Джеймс уже тащил чемодан к дубовым дверям, не обращая внимания на ливень; его кудри намокли за секунды и свисали тёмными сосульками. Он что-то крикнул через плечо, но слова потонули в шуме воды. Вивиан ускорила шаг, подошвы скользили по мокрым камням, клетка с каждым шагом становилась тяжелее.       В замке было сухо и тепло, пахло воском для полов и нагретым за день деревом. Толпа первокурсников сбилась у входа, мокрая, взбудораженная: кто-то испуганно озирался, кто-то разглядывал каменные стены и факелы, отбрасывающие на пол длинные тени. Мантии хлопали, когда их встряхивали. Вивиан пробралась за братом между студентами, и вскоре они уже стояли перед дверями Большого зала. Двери распахнулись, и гул голосов, смех, звон посуды обрушились на них не тише, чем дождь снаружи. Свет тысяч свечей ударил в глаза, и она на секунду зажмурилась.       Зал выглядел как всегда в этот вечер: свечи парили под потолком, отражаясь в золоте тарелок на четырёх факультетских столах, а над головами простиралось бархатное небо в звёздах. За столом Гриффиндора места нашлись быстро. Джеймс сел рядом с Лили, которая уже махала им рукой, напротив устроились Мэри и Марлин, а Питер, пыхтя, пристроился с краю и свалил свёртки на свободный стул. Римус подошёл почти сразу и сел рядом с Марлин. Вивиан заметила, как та на мгновение задержала на нём взгляд, но промолчала. Под глазами у Римуса залегли синяки, лицо было бледнее обычного для начала сентября, но он улыбнулся друзьям без всякой натянутости.       Вивиан устроилась рядом с братом, опустила клетку на пол и бросила взгляд на стол Слизерина. Барти сидел на своём месте рядом с Регулусом и смотрел на неё — она успела заметить это раньше, чем он отвернулся. Она улыбнулась, он едва заметно кивнул, и от этого что-то тёплое кольнуло под рёбрами. Сириус появился уже после начала церемонии: проскользнул к столу, плюхнулся рядом с Джеймсом, откинул мокрые волосы со лба. Кожанка блестела от дождя, но он будто не замечал этого. Джеймс, не поворачивая головы, пихнул его локтем, тот в ответ хлопнул друга по плечу, тоже не глядя.       Церемония распределения затянулась, как всегда. Первокурсники, бледные и трясущиеся, по очереди подходили к стулу со старой шляпой, а та выкрикивала факультеты. После каждого имени зал взрывался аплодисментами каждому дитёнышу. Вивиан смотрела на детские, испуганные лица и вспоминала себя, когда ей казалось, что от этого стула зависит вся жизнь. Сейчас она думала иначе: жизнь не решается одним моментом, каким бы важным он ни казался в одиннадцать лет. Римус тоже смотрел на первокурсников, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на понимание: он ведь и сам когда-то ждал этого решения, зная о себе больше, чем полагалось знать в его возрасте, пусть и Вивиан этого не знала, поэтому оставалось только догадываться. Потом он перевёл взгляд на преподавательский стол и задержал его на женщине, сидевшей пока в тени, но она уже приковывала внимание одной своей неподвижностью.       В центре, в позолоченном кресле, сидел Дамблдор. Серебристые волосы и борода лежали на бархатной мантии, глаза за очками поблёскивали в свете свечей. Он смотрел куда-то поверх голов первокурсников, с той самой полуулыбкой, которая одновременно успокаивала и слегка настораживала. Рядом сидела МакГонагалл в зелёной мантии, с поджатыми губами, и следила за каждым движением новичков так, будто боялась, что кто-то из них споткнётся или упадёт в обморок прямо здесь. Вивиан знала: она всегда переживает за распределение на свой факультет, хотя никогда в этом не признается. Когда последний первокурсник услышал «Гриффиндор!» и почти бегом бросился к их столу, Дамблдор поднялся. Поднял руку и гул мгновенно стих. Стало слышно, как дождь бьёт по окнам и как в трубе завывает ветер. — Добро пожаловать в новый учебный год, — начал он, и голос, негромкий, но чёткий, разнёсся по всему залу. — Добро пожаловать в Хогвартс. Я рад видеть старые лица и новые. Прежде чем мы начнём пир, позволю себе сказать пару слов.       Он выдержал паузу, обводя взглядом зал. Сириус, сидевший через два места от Вивиан, перестал вертеть вилку и поднял голову. Лицо его в неровном свете свечей казалось бледным, тени под глазами не исчезли, но той затравленной тоски, которую она видела на платформе, в них уже не было. Римус тоже поднял голову и на секунду их взгляды с Сириусом встретились без единого слова. — Надеюсь, все вы помните, — продолжал Дамблдор с едва заметной иронией в голосе, — что Запретный лес по-прежнему под запретом. Особенно ночью. Особенно для первокурсников. И, — он сделал паузу, — коридор на третьем этаже с левой стороны. Я не шучу.       По залу пробежал смешок, кто-то из старшекурсников понимающе переглянулся. Вивиан улыбнулась, она слышала эту шутку который год подряд. Римус тоже улыбнулся, но как-то отстранённо, будто думал о другом. — И ещё одно, — лицо Дамблдора стало серьёзнее. — В этом году в преподавательском составе произошли изменения. Мы расстались с профессором Флинтом, он покинул пост по состоянию здоровья. Зато, — он указал широким жестом на преподавательский стол, — рады представить нового преподавателя защиты от тёмных искусств. Мадам Ракель Риверо.       Вивиан не сразу нашла её взглядом: женщина сидела в тени, у самого края стола, и сливалась с тёмным фоном. Теперь, когда зал обратил на неё внимание, она приподнялась, и свет свечей упал на лицо. Возраст определить было сложно. Густые, сильно завитые волосы рыжевато-коричневого оттенка уложены в пышную причёску: что-то из маггловских фотографий сороковых-пятидесятых. Макияж драматичный: чёрная подводка вокруг глаз, тёмные ресницы, чётко очерченные скулы, губы в матовой светлой помаде, которая не смягчала резких черт лица. Тёмно-серый пиджак из плотной ткани, белый воротник рубашки застёгнут до последней пуговицы — она больше походила на чиновника, чем на преподавателя магии. На указательном пальце левой руки — крупное кольцо с почти чёрным камнем, который будто поглощал свет, не отражая его.       Она встала, сложила руки перед собой, и её взгляд — острый, оценивающий, прошёлся по залу, задерживаясь на каждом лице чуть дольше, чем полагалось бы. Она не улыбалась, и в зале на мгновение повисла тишина, нарушаемая только треском свечей и шумом дождя за окнами. — Благодарю вас, профессор Дамблдор, — голос оказался низким, с хрипотцой и странным, не английским акцентом, гортанные, растянутые гласные звучали мягко, но с какой-то металлической ноткой. У Вивиан от этого пробежал холодок по спине. — Надеюсь, мы найдём общий язык и этот год будет для всех нас познавательным. — Она сделала паузу, губы дрогнули, но улыбкой это назвать было нельзя. — Знаю, что защита от тёмных искусств — предмет непростой и не всегда любимый. Но, думаю, мои методы вам скучными не покажутся.       Она снова слегка наклонила голову и села. По залу прошёл негромкий удивлённый шёпот. Вивиан посмотрела на Сириуса: он смотрел на преподавательский стол серьёзно, без улыбки, с выражением, которое она не могла прочитать. Римус тоже смотрел на новую преподавательницу, да стал ещё бледнее, чем минуту назад, а пальцы его на столе едва заметно дрогнули. Вивиан хотела спросить, что с ним, но тут Джеймс, заметивший пока Лили что-то ему рассказывала хлопнул друга по плечу: — Ну что, Люпин, как тебе новая преподавательница? С ней явно не заскучаешь.       Римус вздрогнул, будто его вырвали из задумчивости, помедлил и ответил: — Посмотрим. На вид она требовательная. — Они все такие поначалу, — отмахнулся Джеймс. — Через месяц будет ставить нам «Превосходно» за то, что мы не взорвали класс. — Если не взорвём, — усмехнулся Сириус — в голосе проскользнули давно не слышанные насмешливые нотки.       Дамблдор поднял руки, призывая к тишине, и его ярко-голубые глаза снова обвели зал. Шёпот стих. — Ну что ж, — сказал он и широко улыбнулся, глаза сверкнули за очками, разряжая напряжение после речи новой преподавательницы. — На этом, пожалуй, всё. Приятного аппетита!       Золотые тарелки в тот же миг наполнились едой: дымящийся суп, жареное мясо, запечённый картофель, овощи, хлеб, сладости появились так внезапно, что Вивиан на секунду замерла. Джеймс, не дожидаясь, пока остынет, схватил кусок курицы и вгрызся в него так, что по подбородку потекла струйка жира. Лили укоризненно покачала головой, хотя губы у неё дрогнули в улыбке. Мэри и Марлин уже накладывали себе горы картофеля, перешёптываясь и поглядывая на преподавательский стол. Питер, забыв про мадам Риверо, выбирал кусок мяса пожирнее. Римус к еде почти не притронулся, сидел, глядя в тарелку, сжимая пальцами край стола. Вивиан хотела спросить, но он поднял голову, встретился с ней взглядом и едва качнул головой — не сейчас. Она кивнула и отвела глаза. — Ну и дела, — пробормотал Сириус, отрезая мясо. — «Мадам Риверо». Звучит официально. Интересно, откуда она взялась. — Зато не скучно, — отозвался Джеймс, промокнув губы салфеткой. — Мы всю весну сидели с профессором Флинтом, который начал путать заклинания. На третьем уроке в прошлом году перепутал «Алохомору» с «Депульсо» и выбил дверь в кабинет директора. Я к концу года уже сам его поправлял, представляешь? — Ты поправлял профессора? — Лили отложила вилку, брови поползли вверх. — А что? — Джеймс откинулся на спинку стула, сложив руки на груди. — Он сам говорил, что в моём возрасте тоже был не дурак поспорить. Даже сказал, что я напоминаю ему его самого в молодости — только волосы у него были короче и очков он не носил. — Джеймс, — вздохнула Вивиан, чувствуя, как от этой фразы у неё дёргается глаз, — он никогда такого не говорил. Я сидела рядом с тобой на том уроке. Он сказал: «Мистер Поттер, если вы ещё раз перебьёте меня, я сниму с вашего факультета пятьдесят баллов». Вот и всё, что он сказал. — Он говорил, — упрямо возразил Джеймс, перехватив ироничный взгляд сестры. — Ну, не буквально. Но суть была та же. Ты просто не слышала интонацию. — Суть была в том, — мягко поправила его Лили тем самым терпеливым тоном, от которого он всегда замолкал на полуслове, — что тебе стоило слушать урок, а не высматривать, кто из слизеринцев залезет в свою сумку сумку, куда ты подкинул навозные бомбы. И уж точно не выдавать себя за его негласного ассистента. — Это была удачная идея, — вставил Сириус с прежними насмешливыми нотками в голосе. — Почти удачная. Если бы не предательский чих Питера. Он у нас один способен сорвать идеально продуманную операцию одним только чиханием. — Я не чихал! — возмутился Питер, у которого щёки были набиты запечённым мясом так, что он говорил невнятно, почти мычал. Все дружно засмеялись, и смех этот разлился по столу лёгкой волной. Римус тоже улыбнулся. Он отломил кусок хлеба и жевал его медленно, будто не чувствуя вкуса.       Вивиан снова посмотрела в сторону Слизерина. Барти слушал Регулуса, который сидел выпрямившись и смотрел вперёд, не участвуя в общем шуме за столом. Там всегда было тише, чем у гриффиндорцев, но и там кто-то смеялся, кто-то спорил, сдержанно, будто боясь нарушить негласный порядок. Барти поймал её взгляд и приподнял бровь, спрашивая без слов: «Ну как?» Она чуть улыбнулась, он ответил тем же коротким движением губ и снова повернулся к Регулусу.       Пир продолжался. Забыв о дожде, о новой преподавательнице и о завтрашних уроках, студенты ели, смеялись, переговаривались через столы. Где-то в конце стола затеяли спор о том, кто выиграет в этом году Кубок по квиддичу, и голоса становились громче, перекрывая шум за окнами. Потолок Большого зала показывал настоящее небо: тучи, ещё час назад затягивавшие всё вокруг, начали рассеиваться, открывая редкие звёзды.       Вивиан смотрела на свечи, на лица друзей и чувствовала, как внутри устанавливается спокойствие. Она не знала, что принесёт этот год: новую преподавательницу со странным акцентом и пронзительным взглядом, тайны замковых стен или что-то ещё, о чём она пока не догадывалась. Но сейчас она просто смотрела на них: на Джеймса, который спорил с Лили о правилах квиддича и размахивал вилкой, едва не задев Питера; на Сириуса, который улыбался чему-то сказанному Питером, на Мэри и Марлин, обсуждающих планы на первый выходной в Хогсмиде; на Римуса, который наконец отложил хлеб. Она смотрела на них и понимала, зачем возвращается сюда каждый год: не ради уроков и не ради новых знаний, а ради этого света и этого смеха.