Судьба Бродяги и Звёздочки

      Вивиан сидела на полу, опершись спиной о кровать, и в пятый раз за полчаса перечитывала письмо от Сириуса. Пергамент нагрелся от её пальцев и помялся на сгибах, но строки не теряли чёткости.       "Вив, прости, что не писал. Мать перехватывала всю почту и заперла сову. Я не мог ни отправить весточку, ни получить твои письма, она сжигала их, не давая мне прочитать. Я только что нашёл твоё последнее, оно лежало у неё в столе, и она случайно оставила дверь открытой. Я готов был свернуть ей шею, честное слово. Ты даже не представляешь, как я по тебе скучал. Я рад, что вы нашли дневник. И я правда хочу скорее вернуться в Хогвартс. Мне нужно тебя увидеть. Просто увидеть. Пожалуйста, не злись на меня. Я не мог иначе. Твой Сириус".       Она вновь пробежала глазами заключительную фразу, и внутри разлилось позабытое за эти недели тепло. Всё это время она корила себя, разбирала на детали каждое их прощание, всякий оброненный жест, искала причину. А разгадка лежала на поверхности. Он просто не мог. Мать. Опять эта неумолимая Вальбурга Блэк с её тиранией, душившем Сириуса контролем.       Вивиан отодвинула письмо и потянулась к синей тетради на полу. За несколько дней, минувших после возвращения из Америки, она одолела почти половину. Бабушкины записи складывались в неровный узор из страха, надежды и попыток совладать с неподвластным. В этих обрывочных признаниях она находила столько созвучий с собственной жизнью, что порой чудилось, будто она читает свой личный дневник, ибо он с пугающей точностью описывал её саму.       Она уже намеревалась перелистнуть страницу, когда с первого этажа донёсся мамин голос. Приглушённый расстоянием, он звенел той редкостной, почти ликующей интонацией, которая бывает у Юфимии лишь в минуты особого воодушевления. — Вив! — позвала она, и звук шагов на лестнице становился всё ближе. — Спустись, к тебе кое-кто приехал!       Вивиан застыла. Сердце пропустило удар. Кто-то приехал к ней? Из знакомых без предупреждения могла заявиться разве что Мэри, но та непременно прислала бы сову загодя.       Она встала. Ноги подкашивались, пришлось опереться о край кровати. В груди ширилось паническое предвкушение, в котором она страшилась признаться даже себе. Вдруг это не тот, о ком грезилось? Может, просто Марлин с родителями завернули по пути в столицу или Стефан надумал навестить. Но слова матери звенели в ушах, не желая укладываться в обыденные объяснения.       Она взялась за ручку двери и замерла, переводя дух. Пальцы подрагивали, и она на миг стиснула кулак, пытаясь унять эту досадную, предательскую дрожь. Глупо бояться того, что ждёт внизу, в родном доме. А сердце колотилось, как у первокурсницы на распределении. Слишком много всего обрушилось в последние недели.       Она вдохнула, открыла дверь и вышла.       Шаги на лестнице звучали отчётливо. Снизу доносились голоса. Она замерла на верхней ступеньке, стиснув перила. Тёплое, отполированное ладонями дерево помогало удержаться на ногах, когда всё внутри начало дрожать. Она шагнула вниз, потом ещё, и голоса зазвучали внятнее. — Спасибо, что пустили, миссис Поттер, — говорил тот самый голос, и в нём угадывалась непривычная, почти виноватая учтивость.       Она замерла на середине лестницы. Голос казался смутно знакомым, но ускользал. Звучало так, словно человек говорил через силу, сдерживая внутри волнение или усталость. Она крепче сжала перила. — Конечно, проходи, — отозвалась мама с той радушной теплотой, которую хранила для по-настоящему близких. — Я как раз чайник поставила.       Вивиан ощутила, как всё внутри сжимается. Ещё шаг, ещё и прихожая открылась взгляду.       Барти стоял у порога, сжимая потёртую дорожную сумку. Тёмная мантия, наброшенная поверх домашнего, выглядела так, словно он одевался второпях. Волосы растрёпаны, под глазами залегли синяки, свидетельство бессонной ночи или долгой, изматывающей дороги. Когда он заметил её, лицо его дрогнуло, отразив нечто среднее между облегчением и напряжением, не отпускавшим его все последние недели.       Она налетела на него, не раздумывая, вцепилась в плечи и уткнулась лицом в мантию. Потом, не дав произнести ни звука, принялась осыпать поцелуями его лицо, куда доставала, путаясь в движениях от переполнявшей радости. — Ты что, совсем с ума сошёл? — шептала она между поцелуями. — Зачем ты приехал? Я думала… Я ничего не знала. Ты не предупредил, даже не написал. — Сюрприз, — ответил он, и его руки легли на её спину, прижимая ближе, так что она ощутила его дыхание у своего виска, тёплое и чуть сбитое. — Когда узнал, что ты вернулась, решил не ждать, чтобы повидать.       Она чуть отстранилась, заглядывая ему в лицо. В полумраке прихожей его тёмные глаза смотрели с тем редкостным выражением, которое всегда выбивало её из колеи, — когда он переставал контролировать каждое движение. — Ты мог хотя бы сову прислать, — произнесла она с той полуобиженной ноткой, что прорезалась, когда её заставали врасплох. — Я думала, у тебя какие-то проблемы. Ты же…       Она осеклась, потому что на лестнице послышался шум.       Джеймс спускался, перепрыгивая через ступеньки. Завидев их, он замер на нижней, и лицо его, только что расслабленное, сменилось выражением, знакомым сестре до мелочей: насторожённость, смешанная с плохо скрываемым неудовольствием. Он перевёл взгляд с гостя на Вивиан и обратно, скрестив руки и опершись плечом о перила. — Крауч, — сказал он ровно, без приветствия, но и без явной вражды. — Не ожидал тебя здесь увидеть. — Решил заехать без предупреждения, — ответил Барти, и голос его обрёл привычную спокойную отстранённость. — У меня выдалось свободное время, и я подумал, что это хороший повод навестить Вивиан.       Джеймс помедлил, и Вивиан заметила, как пальцы его чуть сжались на предплечье. Однако продолжать он не стал. Вместо этого повернулся к сестре: — Мама сказала, что вы подниметесь к тебе в комнату. Я, если что, на кухне.       Он развернулся и направился прочь. Шаги его были ровными, но Вивиан знала брата достаточно, чтобы понимать: визит не вызвал у него радости. Барти заметил это, но промолчал.       Флимонт стоял у входа в гостиную, и взгляд его, устремлённый на гостя, был странным, насторожённым, что ли. Переведя взгляд на дочь, он на мгновение задержал его, и по лицу скользнула тень, слишком быстрая, чтобы её уловить. — Ну, — произнёс он, — раз вы уже встретились, я, пожалуй, пойду в мастерскую. Не буду мешать.       Он кивнул Барти и, развернувшись, скрылся в глубине дома. Вивиан смотрела ему вслед и ощущала, как в груди оседает неприятный осадок — чувство, что нечто ускользает от её понимания. Но она отогнала эту мысль, списав всё на отцовскую усталость и нелюбовь к неожиданным визитам. — Пойдём, — сказала она, беря Барти за руку. — Я покажу тебе свою комнату.       Он не ответил, просто позволил увести себя вверх по лестнице.       Они поднялись, и она, втолкнув его внутрь, закрыла дверь. Комнату наполнял неизменный сладковатый аромат цветов и старого дерева. На столе, разбросанные вещи. Всё осталось, как утром.       Вивиан развернулась и снова вцепилась в его мантию, но целовать не спешила. Просто стояла, вглядываясь в каждую чёрточку его лица, ощущая его ладони на талии. От него пахло табаком и дорогой, но ей было всё равно. — Ты выглядишь уставшим, — прошептала она. — Я и устал, — признался он. — Мы с отцом поругались. Он узнал, что я приехал сюда без спроса, и закатил сцену. Кричал, что я должен быть дома, а не разъезжать по Англии, как бездомный. — Но ты приехал ко мне, — проговорила она с гордостью. — Ты не побоялся. — Я понял, что если я не сделаю этого сейчас, то никогда не решусь. — Он замолчал, и взгляд его упал на письмо, оставленное на кровати. — Ты получила моё письмо? — Да, — кивнула она, и голос дрогнул. — Ты не представляешь, как я была счастлива. Я думала, ты передумал.       Он не ответил. Вместо этого наклонился и поцеловал её, сначала мягко, а затем глубже, так, что дыхание перехватило. Она ощутила, как его руки скользят по спине, и прижалась всем телом, чувствуя, как от его тепла внутри разливается спокойствие, которого так не хватало.       Они стояли, не двигаясь, пока на лестнице не раздались шаги. Вивиан отстранилась, чувствуя, как щёки заливает румянец. Она улыбнулась, убирая волосы с лица, понимая главное, что он приехал. — Ты останешься на ужин? — спросила она, хотя уже знала ответ. — Если меня не выгонят, — ответил он с иронией, и она рассмеялась.       Она подошла к окну, чтобы унять волнение, но вместо этого заговорила, чувствуя, как слова вырываются сами, будто их сдерживали слишком долго. — Ты не представляешь, что произошло, — сказала она, оборачиваясь к Барти, но не встречаясь с ним взглядом, потому что знала: он легко прочитает на её лице больше, чем она хочет показать. — Я думала, что он просто решил оборвать все контакты. Что я сделала что-то не то или что он устал от меня. А оказалось, что его мать перехватывала всю почту.       Барти стоял у письменного стола, заложив руки в карманы. Лицо его оставалось бесстрастным, но она заметила, как едва заметно дрогнули пальцы, когда прозвучало имя Сириуса. — Он написал тебе в итоге? — спросил Барти ровным голосом. — Да. — Она наконец посмотрела на него, и во взгляде её смешались радость и смутная тревога. — Пришло сегодня утром. Он объяснил, что не мог связаться со мной всё это время, что мать забрала его сову и уничтожала письма, не давая ему их прочитать. Ты даже не представляешь, как я переживала.       Она умолкла, чувствуя, как от воспоминаний снова заныло под ложечкой. Те недели ожидания, бесконечные проверки почты и попытки разгадать, что пошло не так, всё ещё отзывались глухой болью. Говорить об этом было необходимо.       Барти молчал, и молчание его было весомым. Она видела, как сжались его челюсти, но он не отвернулся, не сменил тему, не сделал вид, будто ему всё равно. Он стоял и слушал, и это было больше, чем она ожидала. — Я рад, что ты получила от него весточку, — произнёс он наконец, и голос его прозвучал сухо, точно он вынуждал себя выговорить эти слова. — Ты последние недели была сама не своя. Тебе было важно узнать, что с ним всё в порядке.       Вивиан ощутила, как внутри шевельнулось что-то странное. Она всматривалась в его глаза и не находила там ревности, или во всяком случае, не могла её разглядеть. Было что-то другое, неуловимое. Сожаление? Или, возможно, страх, запрятанный за привычной ничего не выражающей маской.       Она приблизилась, остановившись на расстоянии вытянутой руки. Хотелось коснуться его лица, но она не решилась. — Ты злишься? — спросила она прямо, потому что ходить вокруг да около не имело смысла.       Барти качнул головой, и в этом жесте не было обычной уверенности. — Я не злюсь, — сказал он. — Я просто… — он запнулся, и это было настолько непохоже на него, что Вивиан замерла. — Я не хочу, чтобы ты думала, что я ревную или пытаюсь контролировать тебя. Я не такой. Но иногда мне кажется, что между вами есть что-то, что я не могу понять.       Она шагнула вперёд, взяла его за руки. Ладони у него были прохладные, и она сжала их крепче, стараясь передать то чувство, которое не удавалось облечь в слова. — Между мной и Сириусом ничего нет, — проговорила она медленно, почти по слогам, чтобы он услышал каждое слово. — Мы друзья. Он был рядом, когда мне было плохо, когда я не знала, что делать с этим даром, который появился у меня. Он помог мне не сойти с ума. Но это не значит, что я люблю его по-другому.       Барти смотрел на неё, и во взгляде его проявилось то самое выражение, что возникало в самые редкие минуты их близости, когда он позволял себе быть чуть более открытым. Он не отвечал, просто смотрел, и ей казалось, он вычитывает что-то в её глазах, что и сам не понимает до конца. — Я верю тебе, — сказал он наконец, и голос его утратил прежнюю сухость. — Но я не могу перестать переживать, что однажды ты поймёшь, что я не тот человек, который тебе нужен.       Ей вдруг стало трудно дышать. Она стиснула его ладони почти до боли и почувствовала, как он вздрогнул, но не отстранился. — Барти, — сказала она, и голос сорвался на шёпот. — Ты для меня важен. Ты всегда был важен, даже когда я не понимала этого в полной мере. Не надо думать, что я могу просто взять и передумать.       Он ничего не ответил, но она увидела, как меняется его лицо, как напряжение в плечах начинает понемногу отпускать. Он сжал её пальцы в ответ.       Остаток дня они провели вместе, почти не покидая комнаты, чтобы сполна насладиться обществом друг друга и обсудить последние новости, пока снизу не донёсся голос Юфимии, зовущей к столу. — Пойдём, — сказала Вивиан, и голос её звучал почти обыденно. — Мама, наверное, уже накрыла.       Когда они спустились, за столом уже сидели Флимонт и Джеймс. Юфимия суетилась с тарелками, и в её движениях чувствовалась та лёгкая нервозность, что возникала при гостях. Джеймс восседал с видом человека, принуждённого присутствовать на нежеланном мероприятии, и даже Лили, сидевшая подле, не могла вытянуть из него ни слова. — Ну, садитесь, чего вы стоите, — Юфимия указала на свободные места, и Вивиан села рядом с Барти, ощущая, как его колено касается её ноги под столом. Прикосновение было лёгким, почти случайным, но она не отодвинулась, и он тоже.       Ужин прошёл в странной, натянутой атмосфере, какая бывает, когда люди силятся вести себя непринуждённо, но это плохо получается. Джеймс почти не разговаривал, перебрасываясь лишь короткими репликами с Лили, которая тщетно пыталась разрядить обстановку. Флимонт поддерживал беседу, но даже он не был таким оживлённым, как обычно.       Барти отвечал на расспросы вежливо, но без воодушевления. На вопрос о семье он коротко бросил, что всё в порядке, но Вивиан почувствовала, как он весь подобрался при упоминании отца, и понимала — это неправда.       Она сидела рядом, ощущая его локоть, и думала о том, как причудливо устроена жизнь, в которой одни люди приходят и уходят, а другие остаются, даже когда их об этом не просят. Ей хотелось сказать ему что-то ещё, что помогло бы ему осознать: он не один, она не намерена его бросать, и он всегда может приехать без предупреждения. Но слова не шли, и она просто сидела рядом, радуясь его присутствию и тому, что он всё-таки приехал.       Когда с ужином было покончено, Флимонт предложил прогуляться по саду, но Барти мягко отказался, заметив, что пора возвращаться. Вивиан проводила его до калитки, и они стояли там, глядя на закат, окрашивающий небо в тёплые оранжевые тона. — Ты напишешь мне, когда доберёшься? — спросила она, и в голосе прорезалась почти детская тревога. — Напишу, — отозвался он тем же тихим, чуть неуверенным тоном, каким когда-то в Хогвартсе пригласил её на первое свидание.       Он наклонился, поцеловал её в щёку, отстранился и зашагал к калитке. Она смотрела ему вслед, пока он не скрылся за поворотом, и лишь тогда повернулась и вошла в дом.       В гостиной её поджидал Джеймс. Он сидел в кресле с книгой, которую явно не читал, — страница оставалась на одном и том же месте с тех пор, как она вышла. Завидев сестру, он отложил том и уставился на неё с тем же выражением, что и весь вечер: насторожённо, но без прежней враждебности. — Ну что, — сказал он сухо, но не резко. — Ты ему рассказала про письмо от Сириуса? — Да, — она села на диван напротив, закинула ногу на ногу и встретила его взгляд. — А что? Ты думаешь, я должна была это скрывать?       Джеймс пожал плечами, и в этом жесте была задумчивость, которая ей не понравилась. — Не скрывать, а подумать, стоит ли, — произнёс он. — Ты знаешь, как он к этому относится. Он же не дурак. Он всё видит, даже если не показывает виду.       Она хотела возразить, сказать, что Барти не ревнив и не пытается контролировать её, что он понимает её дружбу с Сириусом. Но слова застряли в горле, потому что она видела, как он сжал челюсти, когда прозвучало это имя. Видела, даже если он пытался спрятать это за привычной маской. — Он не ревнует, — произнесла она, чувствуя, что голос звучит неубедительно даже для неё самой. — Он просто переживает. Это нормально. — Нормально, — эхом отозвался Джеймс с той самой насмешливой ноткой, которую она знала наизусть. — Конечно. Только если он переживает, он не сидит тихо в углу, а говорит об этом. А он молчит. Ты не находишь это странным?       Она не ответила. Джеймс был прав, и от этого становилось хуже всего. Барти действительно молчал, и это молчание давило сильнее любых упрёков. — Я пойду к себе, — сказала она, поднимаясь. — Устала.       Джеймс не стал её удерживать, только кивнул, и она поднялась к себе, чувствуя, как от разговора начинает пульсировать в висках.       Она сидела на краю кровати, глядя на письмо от Сириуса, и не знала, что чувствовать. С одной стороны, счастье, что Блэк написал и его молчание не было намеренным. С другой, между ней и Барти возникало нечто, от чего с каждым днём всё ощутимее давило на грудь.       Джеймс стоял в дверях гостиной, уперев руки в бока и нахмурив брови. Вопрос прозвучал скорее как утверждение. В левой руке у него был зажат недоеденный тост, который он машинально сжимал в руке. — Мам, пап, можно вас на минуту?       Юфимия, уже собиравшая тарелки, подняла голову и нахмурилась, заметив выражение лица сына. — Что-то случилось? — Нет, — ответил Джеймс, но сел на диван. — Просто хочу поговорить.       Флимонт опустил «Ежедневный пророк» и снял очки, разглядывая сына поверх стёкол. — О чём?       Джеймс положил тост на стол и уставился на родителей, явно собираясь с духом перед тем, как сказать то, что вертелось на языке с самого ужина. — О Барти. Он, конечно, ничего, парень как парень, но… — он запнулся, подбирая слова, и его пальцы, лежавшие на коленях, чуть заметно дрогнули. — Я просто не понимаю, что Вивиан в нём нашла.       Юфимия опустилась на край кресла и посмотрела на сына тем спокойным, выжидающим взглядом, который она обычно держала для серьёзных разговоров. — Он относится к ней хорошо, — сказала она. — Ведёт себя уважительно. Всё, что мы о нём знаем, говорит о том, что он приличный молодой человек. И если Вивиан счастлива, разве это не главное? — А я и не спорю, что он вежливый, — Джеймс провёл рукой по волосам, взъерошивая их, и голос его стал чуть раздражённее. — Но я не могу отделаться от ощущения, что он что-то недоговаривает. — Например? — Флимонт отложил газету и сложил руки на груди, внимательно глядя на сына.       Джеймс пожал плечами. Слова давались с трудом, он и сам не мог сформулировать, что именно его смущает. — Не знаю. Он слишком… спокойный. Всегда знает, что сказать. Никогда не теряет самообладания. А Вивиан, она же вся на чувствах. Иногда мне кажется, что она со временем просто устанет от него. — Может быть, ты просто не доверяешь ему, потому что он из Слизерина? — Юфимия произнесла это мягко, без осуждения. — Нет, — отрезал он. — При чём тут факультет? Не в этот раз. Но, мам, я видел, как он смотрит на неё. Он её любит, но при этом боится её. Или, точнее, боится того, что она может от него уйти.       Флимонт молчал, и в его молчании сквозила та самая, привычная, немного отстранённая задумчивость, с которой он всегда относился к тому, что казалось ему неясным. Он был слишком опытен, чтобы не замечать того, что видел в гостиной, когда молодой человек в тёмной мантии впервые шагнул за порог их дома. В движении его рук, в том, как он держал голову, во всём была эта особая, почти болезненная напряжённость, скрытая за деланной учтивостью. — Он производит впечатление человека, который привык всё держать под своим началом, — проговорил Флимонт, и слова его прозвучали с той медленной, осторожной обдуманностью, как когда произносишь вслух то, о чём думал раньше. — Даже когда он улыбается, кажется, что он отрабатывает свою улыбку перед зеркалом, прежде чем показать её людям. В этом нет ничего плохого, но это настораживает, когда речь идёт о близких отношениях.       Юфимия вздохнула, и в этом вздохе слышалась усталость человека, который уже много раз проходил через обсуждение чужих ошибок, но всё равно не мог привыкнуть к тому, что его дети растут и начинают совершать свои собственные. — Ты, наверное, хочешь сказать, что видел кого-то другого рядом с ней? — спросила она, и голос её, лишённый прежней строгости, прозвучал как вопрос, на который она боялась услышать ответ.       Флимонт на мгновение замер. — Раньше я думал, что у них с Сириусом что-то наклюнется, — произнёс он, и в голосе его послышалась лёгкая, почти ностальгическая усмешка.       Юфимия уставилась на него, и на лице её появилось выражение, от того, что муж произносит что-то настолько неожиданное, что даже спорить с ним не хочется. — Ты что, серьёзно? — спросила она, приподняв бровь. — Вполне серьёзно. — Флимонт пожал плечами и взял со стола остывшую чашку, повертел в руках, но пить не стал. — Они всегда были неразлучны. На Рождество, когда он у нас гостил, я даже думал, что между ними что-то большее, чем просто дружба.       Юфимия хмыкнула, откинулась на спинку кресла и сложила руки на груди. — То есть ты хочешь сказать, что я должна была раньше задуматься о том, почему твоя дочка вдруг начала всем рассказывать о нём без остановки? Или ты действительно думаешь, что Сириус Блэк — лучшая партия для нашей Вивиан? — Я ничего не говорю о партиях. — Флимонт сделал глоток и поморщился: чай давно остыл и стал горьким. — Просто, если бы это был он, я бы, наверное, меньше беспокоился.       Джеймс, сидевший до этого с нахмуренным лицом, вдруг выпрямился и уставился на отца с выражением почти детского изумления. — Ты серьёзно? — переспросил он. — Думаешь, Сириус мог бы быть с Вивиан? Они же… — он запнулся, и лицо его приняло странное выражение, будто он впервые задумался над этим вопросом. — Они же просто друзья. — Так часто и начинается, — заметил Флимонт с той же лёгкой, почти шутливой интонацией, от собственных мечтательных мыслей. — Ты и сам, может, не замечаешь, что между ними происходит, пока однажды не оглянешься и не поймёшь, что они уже давно перестали быть просто друзьями. — Флимонт, ты слишком много читаешь любовных историй, — ответила супруга, но голос её звучал мягче, чем обычно. — Если бы я начала приглядываться к каждому парню, с которым наша дочка гуляет, у меня бы голова лопнула. — Я просто говорю, что в Сириусе больше жизни, — продолжил он, и в голосе его послышалась та настойчивость, которую он редко позволял себе в семейных разговорах. — А Барти… я не могу сказать, что он плохой. Но я не могу понять, что он на самом деле чувствует. И это пугает меня больше, чем любые оплошности.       Юфимия на мгновение замолчала, глядя на мужа, и в этом молчании, затянувшемся чуть дольше обычного, можно было прочитать не только усталость, но и то, как она пытается сложить разрозненные замечания в цельную картину. Наконец она покачала головой и заговорила с особенной мягкостью. — Не выдавай желаемое за действительное. Если я начну подсказывать ей, с кем встречаться, она просто перестанет со мной разговаривать. Да и потом, — она улыбнулась, но улыбка получилась грустноватой, — мы не можем выбирать за неё. Ты хочешь, чтобы я сказала ей: «Бросай Барти, лучше встречайся с Сириусом»? Это будет выглядеть так, будто мы пытаемся устроить её жизнь по нашему замыслу. — Я не говорю, что нужно вмешиваться. — Флимонт поднял руки в успокаивающем жесте, и голос его стал ровнее. — Но если ты спросишь меня, кто из них двоих лучше подходит нашей дочери, я отвечу: тот, кто не боится быть с ней, даже когда у него всё валится из рук.       Он отставил чашку и посмотрел на жену поверх очков, и в этом взгляде читалась усталость человека, который уже не раз сталкивался с тем, что дети вырастают и уходят, оставляя после себя только намёки на то, что они когда-то были частью твоей жизни. — Но ты же понимаешь, — начала Юфимия уже тише, — что Барти тоже заслуживает права проявить себя? Если он делает её счастливой, мы не имеем права судить его по тому, что нам кажется странным.       Флимонт устало, но с тем и согласно вздохнул. — Я знаю. Я просто хочу, чтобы она была счастлива. С кем угодно. Но, Юфи, если честно… — он запнулся, и голос его стал на мгновение тише, почти шёпотом. — Иногда мне кажется, что она сама ещё не знает, чего хочет. Она смотрит на Барти с такой теплотой, но когда говорит о Сириусе, в её голосе появляется что-то, чего я не могу объяснить.       Джеймс, до этого слушавший родителей с нахмуренным лицом, откинулся на спинку дивана и пробормотал себе под нос: — Я же говорил, у вас у всех романтика в голове. — Джеймс, не умничай, — отрезала Юфимия.       Джеймс, который, казалось, только и ждал, чтобы ему это сказали, вдруг посерьёзнел и уставился на родителей. — Я просто хочу, чтобы она не ошиблась, — произнёс он, и голос его стал тише. — Потому что если она ошибётся, мне придётся её утешать. А я не умею этого делать.       Флимонт и Юфимия переглянулись, и в этом взгляде прочиталось то общее, что осталось между ними за годы супружества. За окном медленно угасал вечер, и в комнате сгущались тени, делая лица собравшихся мягче, будто стирая с них следы дневных забот. Тишина, повисшая после слов Джеймса, была не из тех, что давит, скорее, она походила на задумчивую паузу, в которой каждый обдумывал сказанное другими.       Флимонт поднялся первым. Он взял оставленную чашку, провёл пальцем по её краю, словно прощаясь с недопитым чаем, и направился на кухню. Его шаги, обычно решительные, сейчас звучали глухо, по-домашнему, и половицы поскрипывали под ним знакомо и успокаивающе. Юфимия же задержалась на краешке кресла, словно не решаясь сразу разорвать нить этого разговора. Она посмотрела на сына: тот сидел, подавшись вперёд, опустив плечи, и в его позе было что-то мальчишеское, незащищённое, что она редко видела в последние годы. Джеймс взрослел и всё чаще напускал на себя уверенность, за которой прятал сомнения. Но сейчас, в сгустившихся сумерках гостиной, он снова казался тем самым мальчиком, который когда-то прибегал к ней с разбитой коленкой и требовал немедленного утешения.       Она помедлила ещё мгновение, а потом положила ладонь на плечо сына. Пальцы её чуть дрогнули, но жест вышел ласковым и уверенным одновременно. Она легонько сжала его плечо и улыбнулась. Она знала, что Джеймс часто сомневается в себе, хотя никогда в этом не признаётся. Он брал на себя слишком много, пытался уберечь всех разом: сестру, родителей, друзей, и порой забывал, что сам ещё не до конца вырос. Но именно это, думала Юфимия, и делало его по-настоящему хорошим братом. Не громкие слова и не показная забота, а эта тихая, почти незаметная готовность подставить плечо, даже если он сам не знает, как это правильно сделать.       Юфимия убрала руку с его плеча и поднялась. Она задержала взгляд на сыне ещё на секунду, запоминая этот миг, а потом повернулась и вышла вслед за мужем. Её шаги были тихими, почти неслышными, но в них чувствовалась та же спокойная уверенность, что всегда наполняла этот дом.       Джеймс остался в гостиной один. Свет за окном почти погас, и комната погрузилась в синеватые сумерки, разбавленные лишь отблесками огня из камина. Он откинулся на спинку дивана и закрыл глаза. Где-то наверху, в своей комнате, Вивиан, наверное, уже перечитывала письмо от Барти или причёсывалась перед сном, не подозревая о том, что её судьба только что стала предметом долгого и непростого семейного обсуждения.       Где-то на кухне звякнула посуда, и послышался приглушённый голос матери, которая о чём-то негромко спрашивала отца, а тот отвечал ей своим низким, рокочущим баском. Слов было не разобрать, но в самой музыке их голосов слышалось что-то вековечное, устоявшееся: как в звуках дома, который стоит уже не первое десятилетие и, даст бог, простоит ещё столько же. Джеймс усмехнулся про себя.       Вивиан сидела на подоконнике, смотрела в сад. Солнце садилось, тени от яблонь легли на траву длинными полосами. В кустах трещала птица, на кухне говорили родители. Голоса звучали ровно, без тревоги.       Персефона спала у неё на коленях, иногда дёргала хвостом. Вивиан гладила кошку и думала о другом. В руке она держала письмо Сириуса. Пергамент нагрелся, стал мягким на сгибах.       «Мать перехватывала почту».       Она видела его в комнате на Гриммо. Он смотрит в окно, ждёт сову. Совы нет. Письма сжигают, он даже не может к ним прикоснуться. В груди ныло, хотя она уже знала, что это в прошлом. Знание не отменяло того, что он пережил.       Она положила письмо, взяла синюю тетрадь. Переплёт у корешка расслаивался, страницы пожелтели и стали хрупкими. Вивиан боялась листать их быстро. Она читала тетрадь с того вечера, как вернулась из Америки. Изабель, которой она никогда не знала, становилась живой.       Она открыла страницу с ленточной закладкой. Бабушка сама оставила её.       «Сегодня я пробовала воду. Дамблдор сказал: найди свой образ. Я представила Чёрное озеро, и голоса стихли. Не исчезли, но стали дальше, будто сквозь воду. Я сидела полчаса, боялась пошевелиться. Открыла глаза и дышала. Не знаю, будет ли так всегда. Сегодня сработало. Запишу, чтобы не забыть. Если опять провалюсь в шум, хоть за что-то зацеплюсь».       Вивиан перечитала. Она провела пальцами по странице. Представила бабушку в своём возрасте: испуганную, неуверенную, она сидит в Хогвартсе и пытается не сойти с ума. От этой мысли становилось легче. Не потому что чужая боль утешала. Потому что это доказывало: можно жить. Можно найти способ. Не идеальный, не всегда работающий.       Она закрыла тетрадь, посмотрела на руки. Они лежали на тёплой шерсти Персефоны и не дрожали. В последние дни она много раз пыталась представить Чёрное озеро. Сначала голоса пробивались, заполняли голову. Она продолжала пробовать. Барьер становился толще. Не всегда, но чаще.       Хотелось в Хогвартс. В голове пронеслись воспоминания: Она увидела его в коридоре. Они сидят в библиотеке у окна, он что-то рассказывает, она делает вид, что не смешно, но голки губ дрогнули, но он благо заметил.       Персефона заворочалась, спрыгнула на пол. Вивиан усмехнулась. На столе лежал чистый лист. Она взяла перо, подержала, не обмакивая в чернила.       Она хотела сказать ему не просто «я тоже хочу тебя увидеть». Чтобы он понял: это письмо было важным. Чтобы знал: она не злится. Чтобы, прочитав, почувствовал то же, что она.       Она обмакнула перо.       «Сириус.       Я получила твоё письмо сегодня утром. Я не злюсь. Правда. Когда не было вестей, я думала. Искала, в чём я виновата. Причины там, где их не было. Оказалось, всё проще и сложнее. Не представляю, как ты это выдерживаешь. Сидеть в комнате, знать, что кто-то решает, с кем тебе говорить. Быть запертым в собственном доме.       Сейчас я на подоконнике. Персефона только что спала у меня на коленях. Думаю о том, как мы встретимся.       Я нашла бабушкин дневник. Не представляешь, что это значит. Она тоже пробовала воду, как мне говорил Дамблдор. Честно говоря, думала, он сказал какие-то общие слова. А он дал тот же совет ей, много лет назад. Иногда кажется, она писала не для себя. Для того, кто прочитает через много лет. Кто поймёт, что не одна.       В Америке было странно. Город шумный, огромный. Я почти не чувствовала себя чужой. Мы нашли дом Куинни Голдштейн. Она отдала шкатулку с тетрадями. Она старая, почти без сил, но всё помнит.       В Хогвартсе будет много всего. Но давай найдём время поговорить. Обо всём. Например, о том, что я скучала. Не говори Джеймсу, а то будет дразнить весь семестр. Или подкалывать нас обоих.       Скоро увидимся.       Вивиан».       Она дунула на пергамент, сложила треугольником. Капнула воском, прижала печатку. Провела пальцем по застывшему воску.       За окном стемнело. В саду тихо, только ветер шевелит листву, где-то лает собака. Вивиан подошла к окну. На небе зажигались звёзды. Одна, яркая, висела над яблоней, которую отец посадил в год их рождения. Первого сентября она будет в Хогвартсе, да увидит Сириуса.       Персефона вылезла из-под кровати, потянулась, пошла к двери. Вивиан улыбнулась.       Она взяла письмо, вышла из комнаты. На лестнице оказалось тихо, лишь скрипнули половицы. На кухне послышались голоса родителей, похоже пьют чай. В гостиной камин погас, но в прихожей ещё мерцал свет. Вивиан накинула мантию, вышла на улицу.       Пахло мокрой травой. Она прошла к сараю, нашла Эсмеральду. Сова хлопнула крыльями, переступила с лапки на лапку, да глянула на девушку жёлтыми глазами. — Привет, красавица. Отнеси письмо. Ты знаешь адрес.       Эсмеральда взяла печенье, проглотила его и приняла узелок. Вивиан привязала письмо к лапке, погладила сову, открыла окошко. — Лети.       Сова ухнула, оттолкнулась и скользнула в темноту. Вивиан смотрела, как тает тень. Она не знала, когда Эсмеральда вернётся, получит ли Сириус письмо до отъезда в школу.       Она закрыла окно, пошла к дому. В окнах горел свет, раздавался смех. Мама рассказывала папе что-то смешное.       Она вошла и сняла мантию. Джеймс сидел на диване, задремал, голова упала набок, а рот был приоткрыт.       Вивиан подошла, потрясла за плечо. — Джеймс. Проснись.       Он вздрогнул и быстро заморгал. — Я не спал! — Ну-ну — она усмехнулась. — А я думала ты решил переночевать на диване. — Почему нет? — зевнул он, потянулся. — Тут удобно.       Он посмотрел на неё. — Ты куда-то ходила? — Отправила письмо. Сириусу.       Джеймс помолчал. Он откинулся на спинку дивана, закинул ногу на ногу. — И что написала? — Не твоё дело. — покраснела Вивиан, отведя от брата взгляд.       Он хмыкнул и покачал головой. — Ладно, — он поднялся и поправил рубашку. — Пойду я спать. — Иди.       Он пошёл по лестнице, перепрыгивая через ступеньки. В какой-то момент остановился и обернулся окинув сестру переживающим взглядом. — Вив. Ты уверена, что всё в порядке? — Да. Всё хорошо.       Он кивнул и спешно ушёл. Вивиан подошла к камину, да посмотрела на тлеющие угли. Они отбрасывали тёплый, гаснущий свет.       Она поднялась в комнату исподошла к окну. Ещё не полная луна освещала верхушки деревьев. Где-то за холмами начинался Хогвартс.       Она задернула шторы. Остановилась у стола, глядя на дневник. Синяя обложка чернела в полумраке. Она вспомнила те строчки. В словах Изабель звучал тот же страх, та же растерянность. Те же вопросы. Но была и надежда.       Она разделась и легла в постель. Вивиан закрыла глаза. Предвкушение затуманило голову. Платформа 9 и ¾, суета, паровоз. Она найдёт свободное купе. Откроет дверь, и там уже будет кто-то знакомый.       Она улыбнулась, перевернулась на бок. Персефона запрыгнула на кровать, покрутилась и устроилась у ног хозяйки. Её мурлыканье разливалось по комнате.       Сон пришёл не сразу. Когда пришёл, он был глубоким и тихим.