Последнее желание Изабель

Отношения — это, по сути, худшая из возможных магических дисциплин. В них нет ни формул, ни чётких правил, ни даже банального «взмахни палочкой и всё получится». Только догадки, ошибки и странная привычка людей держаться друг за друга, даже когда всё давно идёт не так. Изабель Марти́сс была уверена: если бы это преподавали в Хогвартсе, половина бы вылетела ещё до Рождества, а вторая — сдала бы экзамен чисто случайно, даже не понимая, что сделала правильно. Ирония в том, что сама она, кажется, завалила бы этот предмет одной из первых. Потому что из всех возможных решений выбрала самое абсурдное — связаться с Драко Малфоем и почему-то решить, что это может закончиться нормально. В какой именно момент это перестало быть плохой идеей и стало её реальностью, она уже не помнила. Или не хотела помнить. Память, как назло, подсовывала нужные моменты сама. Четвёртый курс. Конец мая. И Малфой, который, как всегда, смотрит на неё так, будто она — удачная шутка, затянувшаяся на несколько лет. Он не просто её задевал — он делал это методично, почти с удовольствием. Комментарии про кровь, ленивые замечания на уроках, тихие реплики в коридорах, от которых становилось противно не потому, что они были громкими, а потому что были точными. Он не орал — он резал. И самое мерзкое было в том, что окружающие к этому привыкли. Смеялись, подхватывали, делали вид, что так и должно быть. Поэтому, когда он вдруг остановил её в коридоре и сказал про вечеринку, это выглядело… неправильно. Не как очередная насмешка, а как что-то другое. Слишком нейтральное, слишком спокойное, без привычного яда в голосе. — Вечеринка, Марти́сс. Попробуй не испортить её своим присутствием. Она должна была уйти. Сказать что-то резкое, отвернуться, проигнорировать. Сделать хоть что-то из того, что делала обычно. Но вместо этого почему-то спросила «где», и уже в этот момент, если быть честной, всё пошло не туда. Берег моря встретил её шумом, смехом и слишком живой, слишком тёплой атмосферой, которая не имела к ней никакого отношения. Слизеринцы выглядели расслабленно, как будто это их обычное состояние, а не редкий случай, когда никто никого не пытается унизить. Её появление заметили сразу, и это тоже было странно — не потому что на неё обратили внимание, а потому что сделали это… нормально. — Иза, ты всё-таки пришла. Голос был почти дружелюбный. Почти. Она поймала себя на том, что оглядывается, будто ищет подвох в деталях — в лицах, в интонациях, в движениях. Но всё выглядело слишком естественно, чтобы сразу отмахнуться. И, наверное, именно это и стало главной ошибкой — она позволила себе расслабиться хотя бы на секунду. Малфой стоял в центре, как и всегда, и выглядел так, будто всё происходящее — его идея и его территория. Когда она подошла, он лишь слегка усмехнулся, без привычной злости, и это сбивало сильнее, чем любые оскорбления. — Неожиданно, — сказал он, лениво разглядывая девчонку. — Для меня тоже, — отрезала она. Он мог бы что-то добавить. Что-то резкое, колкое, привычное. Но не стал. И это было хуже. Потому что она не понимала, в какую игру он играет. В какой-то момент даже стало… почти нормально. Разговоры, смех, какие-то бессмысленные темы, в которых она участвовала скорее по инерции. Никто не напоминал ей, кто она и откуда. Никто не делал акцентов, которые обычно были обязательными. Это было как криво поставленная сцена — вроде бы всё на месте, но ощущение неправильности не исчезает. — Пойдём, — сказал Драко, когда ей уже начало казаться, что, возможно, она ошиблась. Она посмотрела на него настороженно, но всё равно пошла. Не потому что доверяла — потому что хотела понять. Они отошли к воде, где шум стал тише, а воздух холоднее. Волны накатывали на берег с ровным, почти усыпляющим звуком, и на секунду всё выглядело слишком спокойно для того, чтобы закончиться нормально. — Ты правда думаешь, что это всё вот так просто? — спросил он, глядя куда-то мимо неё. — Я ничего не думаю, — сухо ответила Иза. — Я пытаюсь понять, что ты вообще делаешь. Он усмехнулся, и в этой усмешке наконец появилось что-то знакомое. — Поздно пытаться. Пауза повисла между ними на секунду дольше, чем нужно. — Хочешь искупаться? — спросил он вдруг, кивнув в сторону воды. Она нахмурилась. — Нет. — Почему? Боишься? — Нет. Просто не хочу. Он посмотрел на неё внимательно, как будто проверяя что-то. А потом сделал шаг ближе — слишком резко, слишком быстро, чтобы она успела среагировать. Толчок. Холод ударил мгновенно, выбивая воздух из лёгких и стирая все мысли. Мир сузился до резкого шума воды и ощущения, что тело больше не слушается. Она попыталась вдохнуть — и закашлялась, захлёбываясь, цепляясь за поверхность, которая вдруг оказалась слишком далёкой. Она не умела плавать. Осознание пришло сразу, жёстко, без подготовки, и паника накрыла быстрее, чем она успела что-то сделать. Движения были рваными, бесполезными, только усиливающими хаос, в котором она оказалась. С берега сначала послышался смех. Лёгкий, растерянный, будто это действительно была просто шутка. Кто-то что-то крикнул, кто-то хлопнул в ладоши. Никто сразу не понял. А она уже не могла сделать нормальный вдох. Только тогда Драко понял суть своей ошибки — прежде чем шутить, стоило убедиться, что никто не утонет. Это осознание пришло не сразу, не красиво и точно не как раскаяние. Скорее как резкое, неприятное чувство, которое остаётся где-то под кожей и не даёт полностью забыть произошедшее. С того дня он стал… тише. Не лучше — нет, это было бы слишком просто — но тише. Унижений стало меньше, споров со слизеринцами — тоже. Он больше не развивал тему её происхождения с прежним азартом, не пытался доказать, что Мартисс — ошибка системы. Конечно, взгляды остались. Насмешки тоже. Но без него это всё выглядело как дешёвая подделка, тупая копия того, что было раньше. С этим можно было жить. А потом начался пятый курс. Зима пришла резко, без предупреждения, как будто кто-то решил, что осени было достаточно. Вечер, когда Малфой впервые заговорил с ней нормально, был холодным до неприятного — таким, когда даже в замке хочется закутаться во что-то тёплое и не двигаться лишний раз. Изабель сидела в библиотеке, спрятавшись за высоким столом у окна, и читала книгу, которая явно оказалась там по ошибке. Слишком откровенная, слишком чужая для полок с учебниками и справочниками. Она наткнулась на неё случайно, вытянув из плотного ряда, и сначала даже не поняла, что держит в руках. «Он не мог притворяться, будто она ничем не отличается от остальных. Она не была очередной куклой, на которую приятно смотреть, но незачем заморачиваться. Его женщины знали правила…» Изабель моргнула, перечитала строчку и невольно нахмурилась. «…Ригель понятия не имела о замыслах Рио на её счёт. А думал он о следующем: как оттрахать ее прямо в кабинете, на этом диване…» Она резко захлопнула книгу, словно её могли поймать за чтением, хотя вокруг почти никого не было. Несколько человек вдалеке, тихий шорох страниц, редкие шаги — обычная библиотечная тишина. Она перевернула книгу, уставилась на обложку. «Вожделение». В правом верхнем углу — аккуратная пометка: 18+. Изабель фыркнула, провела пальцем по краю обложки и тихо пробормотала: — Через два года? Нет уж. Книга осталась лежать перед ней, закрытая, но не убранная. Она не спешила возвращать её на место — скорее из упрямства, чем из интереса. Дверь библиотеки скрипнула. Она не сразу обратила внимание. Только когда шум в зале изменился — стал чуть напряжённее, чуть живее — она подняла взгляд. Малфой. Это объясняло всё. Слизеринки обернулись почти синхронно, как по команде. Кто-то расправил волосы, кто-то выпрямился, кто-то слишком явно сделал вид, что занят чтением. Даже несколько когтевранок подняли головы, переглянулись, прикрывая полуоткрытые рты ладонями. Застать Драко Малфоя в библиотеке было почти событием. Без свиты — тем более. Он шёл между столами спокойно, как будто не замечал внимания, хотя, конечно, замечал. Он всегда замечал. Малфой остановился рядом с ней. Изабель видела его краем глаза — тень, движение, знакомое присутствие, которое раньше заставляло её напрягаться, а теперь… раздражало. Спокойно, ровно, без лишних эмоций. Его взгляд скользнул по столу, задержался на книге. — «Вожделение», — протянул он с лёгкой усмешкой. — Не рановато ли ты начала читать такую… литературу, Мартисс? Он чуть склонил голову, будто оценивал её реакцию. — Могу порекомендовать что-то более стоящее. Если, конечно, тебе интересно. Она не ответила. Раньше — да. Раньше она бы уже зацепилась за его слова, ответила бы, попыталась удержать разговор, выжать из него хоть что-то, кроме насмешек. Раньше она была влюблена в него. До того дня. До воды, холода и смеха с берега. Сейчас — нет. Сейчас он был просто человеком, который стоял слишком близко и говорил вещи, на которые ей не хотелось реагировать. Она подняла взгляд на секунду, ровно настолько, чтобы он понял — она его видит. И тут же снова опустила его. Встала. Собрала книгу, даже не открывая, и пошла к выходу. Он остался стоять. Секунда. Две. Он ждал. Ждал, что она что-то скажет. Хотя бы съязвит. Хотя бы огрызнётся, как раньше. Что угодно, что можно было бы подхватить, продолжить, превратить в привычную игру. Но ничего не было. И это оказалось… хуже. Он догнал её уже у лестницы. Она не ускорила шаг. Не остановилась. Просто шла, делая вид, что его нет. Честно старалась. По коридору, по лестнице, мимо поворотов, через гостиную Гриффиндора, игнорируя взгляды и тихие перешёптывания. Старалась, пока не дошла до комнаты. Дверь открылась, закрылась — и вместе с ней внутрь зашёл он. Она даже не удивилась. — Спать со мной будешь или на полу? — спокойно спросила она, расправляя постель. — Я думал, ты потеряла навык говорить, — отозвался он. — После того, как ты бросил меня в море? Он замер. Это было почти незаметно — всего на долю секунды — но она увидела. — Я не хочу это обсуждать, — сказал он чуть тише. — Я тоже, — пожала плечами она. — Но ты как-то умудряешься постоянно напоминать. Она подошла к нему ближе, не агрессивно — просто чтобы вытолкнуть его к двери. Раньше она бы не решилась. Сейчас — спокойно. Он не сразу сдвинулся с места. И в этот момент он впервые коснулся её не как часть шутки, не как демонстрацию превосходства, не чтобы толкнуть или задеть. Просто чтобы остановить. — Я не хотел, чтобы так вышло, — сказал он, глядя на неё внимательнее, чем обычно. — Я не знал, что ты… — Не умею плавать? — закончила она за него. Пауза. — Теперь ты знаешь. Драко от её слов опешил. Сначала почти машинально вжался в дверь, будто его действительно собирались вытолкнуть, но не сдвинулся — просто стоял, упрямо удерживая позицию. Через секунду это упрямство сменилось привычным: он выпрямился и шагнул к ней сам, возвращая себе контроль над ситуацией. Он не привык отступать. Не привык, чтобы разговор заканчивался не по его правилам. И уж точно не привык, чтобы его просто… выставляли. Он вообще редко оказывался в позиции, где не он задаёт тон. С детства всё было выстроено так, что Малфой — центр, вокруг которого вращаются остальные. В школе — это внимание, влияние, люди, которые смеются, когда нужно, и замолкают, когда он говорит. В компании — он первый, он ведущий, он тот, за кем идут, даже если не до конца понимают, зачем. Это не было чем-то осознанным — скорее привычным состоянием, в котором он существовал. Даже дома это ощущение не исчезало. Огромный особняк, тихие коридоры, прислуга, которая реагирует на малейшее движение — всё это невольно создаёт иллюзию, что мир подстраивается под тебя. Что ты решаешь. Что ты главный. Всегда. Всегда, когда дома не было Люциуса. Драко коротко выдохнул, будто отбрасывая лишние мысли, и посмотрел на неё уже более жёстко, возвращаясь к привычной манере. — Всё же я не совсем понимаю твоего недовольства, — произнёс он спокойно, почти лениво. — Кто же знал, что ты плавать не умеешь? И вот тогда у неё внутри что-то окончательно сломалось. Не резко, не с драматичным треском — тише, глубже. Как будто до этого момента она всё ещё держалась за какую-то нелепую версию реальности, где у его поступков могли быть оправдания, где за насмешками скрывалось что-то ещё. Где он — не до конца такой, каким кажется. Она вспомнила, как раньше смотрела на него. Как придумывала ему черты, которых у него не было. Как искала в каждом жесте, в каждом взгляде что-то, за что можно зацепиться, чтобы объяснить его поведение иначе. Глупо. Упрямо. Почти отчаянно. На деле всё было проще. Он не притворялся. Он просто был таким. — Ты никогда не изменишься, Малфой, — сказала она тихо. И на этот раз в её голосе не было ни злости, ни желания задеть. Только констатация. Он не ответил. Молчание между ними оказалось плотным, тягучим, как будто заполнило всё пространство комнаты. И в этом молчании прошли дни. Потом недели. Они пересекались в коридорах, на уроках, в Большом зале — и каждый раз это было одинаково: короткий взгляд, отсутствие слов, будто между ними ничего и не было, кроме той сцены у моря и пары обрывков разговора. Драко больше не пытался с ней заговорить. До определённого момента. — Эй, Мартисс. Она обернулась не сразу. Голос был слишком знакомым, чтобы перепутать, и слишком неожиданным, чтобы отреагировать мгновенно. Он стоял чуть в стороне от своей обычной компании, словно сделал шаг назад специально, чтобы его слова не звучали как часть общего шума. За его спиной Пэнси Паркинсон закатила глаза с таким выражением, будто уже знала, чем это закончится. Теодор коротко рассмеялся, явно предвкушая что-то неловкое, а Блейз отвернулся, как человек, который заранее не хочет быть свидетелем происходящего. — Что? — ровно спросила Изабель. Драко на секунду замялся — едва заметно, но этого хватило, чтобы понять: он не до конца продумал, что скажет. — Я хочу тебя. — Не так! — тут же вмешался Блейз, закрывая лицо ладонью. — Совсем не так. Драко раздражённо выдохнул, на секунду прикрыв глаза. — Я хочу тебя пригласить на сви… — Нет, — перебила его Изабель. Тишина, которая повисла после этого, была почти осязаемой. Кажется, это был первый раз, когда Малфою отказали. Не в форме игры, не с кокетством, не с намёком на «попробуй ещё раз», а просто — нет. Без вариантов, без продолжения. Обычно на этом всё заканчивалось. Он терял интерес, переключался на что-то другое, не тратил время на то, что не даётся сразу. Но в этот раз что-то пошло не так. Он не отступил. Сначала это выглядело как упрямство. Потом — как странная настойчивость. А потом стало похоже на попытку… доказать. Он начал появляться там, где она была. Сначала случайно, потом уже слишком часто, чтобы это можно было списать на совпадения. Садился рядом в библиотеке, отвечал за неё на уроках, если она молчала, подхватывал задания, будто это было само собой разумеющимся, стал таскать ее сумку, — она была тяжёлой — специально тяжёлой, потому что она в какой-то момент решила, что если уж он решил играть в это, пусть играет по-настоящему. Он не жаловался. Даже когда явно хотел. Это выглядело абсурдно. Неправильно. И, что хуже всего, работало. Потому что это был не тот Малфой, к которому она привыкла. Не тот, которого она когда-то пыталась оправдать, и не тот, от которого потом отучилась ждать чего-то хорошего. Это был кто-то… другой. И через месяц она согласилась. Люди почему-то уверены, что изменения — это всегда что-то громкое. Резкое. С заметными последствиями. Как заклинание, которое вспыхивает, гремит и оставляет после себя очевидный результат. На деле всё происходит иначе. Люди меняются тихо, почти незаметно, пока однажды ты не ловишь себя на мысли, что перед тобой уже не тот человек, к которому ты привык. И самое неприятное — ты не можешь сказать, в какой момент это произошло. За ещё один прошедший год Малфой изменился. Не кардинально, не до неузнаваемости — но достаточно, чтобы это перестало быть случайностью. Он больше не добавлял к её имени слово «грязнокровка», не бросал это лениво, между делом, как делал раньше. Не называл её «той, что из Гриффиндора», будто это было единственным, что в ней вообще есть. Теперь он говорил иначе. Спокойнее. Иногда — почти мягко. — Моя Изабель. Это звучало странно. Почти неправильно. Но в какой-то момент она перестала обращать на это внимание, как перестаёшь замечать постоянный шум — просто потому что привыкаешь. И всё же… в их отношениях с самого начала было что-то не так. Не то чтобы это было очевидно. Скорее — ощущалось на уровне интуиции. Как лёгкий сбой в ритме, который не мешает двигаться, но постоянно напоминает о себе. В мелочах. В деталях. В тех самых моментах, которые обычно игнорируешь, потому что не хочется копаться глубже. В сентябре он вдруг предложил ей подстричь волосы. Просто так, без контекста, без причины, как будто это было логичным продолжением разговора, которого на самом деле не было. — Тебе пойдёт короче, — сказал он, скользнув взглядом по её волосам, чуть задержавшись на кончиках. Она тогда усмехнулась, не поднимая головы от книги. — А тебе пойдёт не лезть туда, куда не просят. Он не стал спорить. Только хмыкнул, словно отметил что-то для себя, и тема на этом закончилась. Слишком быстро, чтобы показаться важной. Потом были вопросы. Нелепые, на первый взгляд. — У тебя зрение нормальное? Она подняла на него взгляд, нахмурившись. — Да. А что? — Просто иногда кажется, что ты не замечаешь очевидного. — Например? Он пожал плечами, отвёл взгляд, как будто сам не до конца понимал, зачем это сказал. — Ничего. Таких «ничего» становилось больше. Они накапливались, складывались в странную, не до конца понятную картину, которую она не спешила разбирать. Потому что разбирать — значит признать, что проблема есть. А потом начали появляться паузы. Он мог быть внимательным, даже слишком. Мог смотреть на неё так, будто в этом взгляде есть что-то настоящее, не похожее на его привычные игры. Мог вести себя так, что она почти верила — всё действительно изменилось. Но стоило всему приблизиться к логическому продолжению, как что-то ломалось. Она чувствовала это по тому, как менялось его дыхание. Сначала тяжелело, сбивалось — и это было правильно, так и должно было быть. Её пальцы скользили по его рубашке, расстёгивая пуговицы, он смотрел на её руки, на её лицо, на её губы — и вдруг его взгляд становился пустым. Не холодным. Не отстранённым. Просто… отсутствующим. Как будто он смотрел сквозь неё на что-то, чего она не могла увидеть. Каждый раз. — Я устал. Сначала это звучало естественно. Потом — как отговорка. Потом — как закономерность, которую уже невозможно игнорировать. И именно тогда она начала замечать, что меняется не только его поведение — меняется дистанция между ними. Он стал реже появляться рядом. Чаще — с другими. На уроках — словно не замечал её присутствия. В коридорах — проходил мимо, не замедляя шаг. При своих друзьях — возвращался к прежней версии себя, пусть и без откровенной жестокости, но с той же холодной отстранённостью. И только наедине всё снова становилось… нормальным. Слишком нормальным. Это противоречие не укладывалось в голове. Не собиралось в логичную картину. И в какой-то момент терпеть это стало сложнее, чем задать вопрос. — Ты ведёшь себя странно, — сказала она, когда они остались одни. Он усмехнулся почти автоматически, как будто это был заученный ответ. — Ты просто начала это замечать. Она медленно выдохнула, стараясь не сорваться раньше времени. — Не уходи от ответа. Он облокотился на спинку стула, разглядывая её с привычной ленивой внимательностью. — Я не ухожу. — Тогда объясни. На секунду его взгляд стал серьёзнее. Почти. Настолько, что это можно было заметить — и тут же потерять. — Всё нормально, Мартисс. Ты слишком много думаешь. Иза скрестила руки, не отводя взгляда. — Ты меня игнорируешь. — Неправда. — Ты не смотришь на меня при своих друзьях. — Они тебе не нравятся. — Дело не в них. Драко чуть наклонил голову, будто рассматривая её под другим углом, и в этой позе было что-то изучающее, почти отстранённое. — Может, мне просто надоело. Слова прозвучали слишком спокойно. Она замерла. — Что именно? Он пожал плечами, как будто речь шла о чём-то незначительном. — Всё это. Пауза затянулась, стала плотной, тяжёлой. В ней было слишком много того, что никто из них не хотел произносить вслух. — Или, — добавил он вдруг, с той самой усмешкой, за которой обычно прятался, — может, мне вообще Поттер нравится. Было бы проще. Он сказал это легко. Слишком легко, чтобы воспринимать всерьёз. И она не восприняла. — Очень смешно, — холодно ответила она. Он хмыкнул, отвёл взгляд, словно это была просто ещё одна шутка, не заслуживающая продолжения. — Я серьёзно. — Конечно. Слова столкнулись и не дали никакого результата. Как будто они говорили на разных языках, используя одни и те же фразы. Она смотрела на него, пытаясь поймать тот момент, где заканчивается ирония и начинается правда. Он — не давал ей этой границы. И, возможно, не давал её даже самому себе. — Ты вообще понимаешь, что говоришь? — тихо спросила она. Он молчал. Секунду. Две. Потом провёл рукой по волосам, раздражённо, устало, впервые за всё время не пытаясь это скрыть. — Я не знаю, чего хочу. И это было единственное, что прозвучало по-настоящему честно. Настолько честно, что стало хуже. Потому что в этот момент исчезло всё — сарказм, защита, привычная игра. Осталась только правда, к которой она не была готова. И, судя по всему, он тоже.