Последнее желание Изабель

Поттера любили почти все. Начиная с назойливых слизеринок, которые шептались по своим комнатам после отбоя, обсуждая, как Гарри подрос за лето — не только ростом, но и плечами, и даже, кажется, уверенностью, которая раньше пряталась где-то глубоко под шрамами и вечным чувством вины. Заканчивая профессором Стебль, которая на последнем уроке травологии заявила, что «мистер Поттер стал настоящим мужчиной», и весь класс провожал её слова таким неловким молчанием, что Снейп, узнав об этом, закатил глаза и не разговаривал с коллегой три дня. Изабель Мартисс не любила Поттера. Она была в этом уверена, потому что ненависть — это слишком сильное чувство, чтобы его с чем-то путать. Но иногда она засматривалась. В основном в Большом зале, когда он сидел напротив, через метр от неё, и его рубашка обтягивала плечи чуть сильнее, чем следовало бы по школьному дресс-коду. Она ловила себя на том, что взгляд скользит по его шее, по ключицам, по тому, как он поправляет очки, и каждый раз одёргивала себя: не смей. Поттер — это клише. Поттер — это слишком очевидно. Поттер — это тот самый парень, на которого вешаются все, у кого есть пульс. Сейчас, сидя в своей комнате после того, как он согласился стать её любовником, Изабель вдруг задумалась. А не такой уж Поттер и хороший, как о нём говорят. Начиная с шестого курса, только к его росту прибавилось несколько сантиметров, и все вокруг сразу решили, что если вырос ростом, значит снизу тоже. Это была чистой воды магия статистики, не имеющая ничего общего с реальностью, но слухи — они как заразная болезнь: достаточно одного чиха в людном месте. С самого сентября его половая жизнь начала подниматься от Джинни Уизли и Чжоу Чанг — тех самых, с которыми его видели на прошлом курсе в тихих уголках библиотеки, — до новых, куда более интересных вариантов. Первой оказалась Пэнси Паркинсон. После случившегося она требовала с Поттера клятву и даже попросила дать обет молчания — на всякий случай, чтобы слухи не расползлись. Судя по тому, что Изабель всё равно узнала, обет не сработал. Следующей на очереди была Плакса Миртл. Поговаривали, что у них был бесконтактный секс. Что это значило — никто толком не понимал, но звучало загадочно и даже немного поэтично. Миртл, как утверждали очевидцы, после этого перестала плакать целых три дня и всё это время парила под потолком с мечтательной улыбкой, что пугало первокурсников гораздо больше, чем её обычные рыдания. После Миртл у Поттера было ещё около пяти интрижек, и всё это уместилось в сентябрь. Кто-то даже говорил, что видел Поттера и Теодора Нотта в башне старост — они забыли зашторить окно, и второкурсница из Пуффендуя, которая проходила мимо, увидела две мужские задницы, прижавшиеся к стеклу. Вся школа обсуждала, кому из них принадлежала какая, но так и не пришла к единому мнению. В общем, Поттер стал секси. Это был медицинский факт, подтверждённый показаниями множества свидетелей. Изабель откинулась на подушку и уставилась в потолок. Она собиралась сделать его своим любовником — и только сейчас поняла, что в этой очереди она, кажется, двадцатая. А может быть, и тридцатая. Гарри успел за сентябрь больше, чем некоторые за всю жизнь. «Ну и ладно», — подумала она. Ей не нужна была его любовь. Ей нужно было заставить Драко Малфоя сдохнуть от ревности. И для этого Поттер подходил идеально — потому что кто ещё мог вызвать у Малфоя такой приступ бешенства, как его школьный враг, который теперь трахает его девушку? Изабель улыбнулась собственной гениальности и села на кровати. Оставалось только дождаться вечера, когда они с Поттером должны были встретиться в Выручай-комнате, чтобы обсудить детали их соглашения. Она уже знала, что скажет ему. Главное — чтобы он не начал рассказывать о своих сентябрьских подвигах. Ей и так было достаточно. Время шло медленно, как патока. Иногда Мартисс казалось, что стрелки на часах играются с ней: то замрут в одном месте, будто забыли, зачем существуют, то пойдут обратным ходом, заставляя её перепроверять время на собственных наручных часах — старых, отцовских, которые никогда не врали. Тогда она поняла, что мешать водку с чаем — дело весьма сомнительное. Алкоголь делал мысли тягучими и липкими, а время — неуправляемым, как клубок змей, который пытаешься распутать, но только сильнее затягиваешь узлы. Вскоре начался вечер. Ровно в семь она стояла в Выручай-комнате, перебирая складки на атласном чёрном платье. Оно было из той серии, когда край едва доходил до середины бедра, а декольте открывало больше, чем прикрывало. Минута. Вторая. Пятая. Никто не приходил. Она стояла посреди комнаты, чувствуя, как пустота давит на плечи. Выручай-комната была огромной сегодня — какой-то холодной, казённой, без того легкого беспорядка, который появлялся, когда она просила о чём-то уютном. Сейчас она попросила о встрече, и комната дала ей только стены, пол и гору старого хлама в дальнем углу. Изабель начала ходить кругами, сначала медленно, потом быстрее. Туфельки Мэри Джейн цокали по каменному полу, и этот звук раздражал её собственные нервы. Она поправила платье. Потом ещё раз. Потом одёрнула край, который и так никуда не задирался. От отчаяния она побрела к куче старых вещей — сломанные стулья, треснувшие вазы, картины в пыльных рамах, зеркала, которые, наверное, помнили ещё Основателей. Она нашла его в самом конце, у стены. Большое зеркало в позолоченной раме, прикрытое грязной тканью, которая когда-то была бордовой, а теперь стала цветом запёкшейся крови. Изабель дёрнула за край, ткань соскользнула на пол с глухим шорохом, подняв облако пыли. Она посмотрела в зеркало и замерла. Сначала всё было нормально. Её собственное отражение смотрело на неё уставшими глазами, поправляло выбившуюся пепельную прядь, проверяло, не размазался ли блеск. Но потом — постепенно, как проявление фотографии в кислотном растворе, — за её спиной начали появляться образы. Сначала Драко Малфой — стоял сзади, положив руки ей на плечи, и его лицо было таким, каким она помнила его в лучшие времена: без масок, без холодных усмешек, почти нежным. Изабель моргнула, и Драко исчез. Вместо него появился Гарри Поттер — сидел на подоконнике, улыбался той своей новой улыбкой, и рубашка на нём была расстёгнута почти до пояса. Она не успела рассмотреть детали — образ сменился. Близнецы Уизли стояли по бокам, Фред слева, Джордж справа, и их руки тянулись к ней одновременно, как будто они собирались разорвать её на две половины. А потом — Николас. Тот самый мальчишка из Дурмстранга, с которым она танцевала на балу в прошлом году. Он был без рубашки, с каким-то дурацким амулетом на шее, и улыбался так, будто знал, что она о нём только что думала. Изабель попятилась от зеркала, но ноги не слушались. Она вцепилась в раму, чувствуя, как позолота царапает ладони. Что это за хрень? Она не просила ничего такого. Она просто хотела встретиться с Поттером. Обычная встреча. Обычный разговор. Обычный любовник, который должен был помочь ей забыть о том, что Драко думает о ком-то другом. В этот самый миг дверь заскрипела. Изабель резко обернулась, отпустив зеркало. На пороге стоял Гарри Поттер. В чёрных брюках, в красном, не потёртом свитере, закатанным до локтей, с веселой улыбкой, выбивающей половину мыслей. Он смотрел на неё, потом на зеркало у неё за спиной, потом снова на неё. Поттер вообще в последнее время смотрел так, будто видел людей насквозь. Или делал вид. С ним никогда нельзя было понять наверняка. — Эйна-леж, — сказал он, входя в комнату и закрывая за собой дверь с таким видом, будто это было его личное жилище, а не комната, которую только что создала магия по её просьбе. — Наверняка слышала. — Слышала, — ответила Изабель, стараясь не смотреть на зеркало у себя за спиной. — Но думала, что врут. Как всё, что связано с магией, которую никто не может объяснить. — Что ты видишь? Она посмотрела на него. На его руки, расслабленно висящие вдоль тела. На его губы, сложившиеся в ленивую полуулыбку, которая одновременно бесила и притягивала. На его глаза — зелёные, слишком внимательные, которые, казалось, знали о ней больше, чем она сама готова была себе признать. — Решение своих проблем, — сказала она, и это была чистая правда. Не та правда, которую говорят в исповедальне, а та, которую выкрикивают в лицо, когда уже всё равно. Гарри усмехнулся — не той холодной усмешкой, которой славился Малфой, а чем-то более живым, почти тёплым. Он двинул плечом, сбрасывая невидимую тяжесть, и потянулся рукой к волосам. Этот жест стал его фирменным за последние месяцы — после того, как он перестал прятаться за мешковатыми свитерами и начал носить рубашки, которые сидели по фигуре. Обычно после этого жеста на его щеке оставался след помады. Или в других местах — в зависимости от того, кто именно эту помаду оставляла и как далеко всё заходило. Сейчас помады не было. Изабель почему-то отметила это с лёгким разочарованием. Он подошёл к ней. Не спеша, но и не растягивая — так подходят к краю обрыва, когда уже решили прыгнуть, но всё ещё надеются, что кто-то остановит. Его руки легли ей на плечи — тёплые ладони, пальцы, которые чуть сжались, проверяя, не исчезнет ли она. Он открыл рот, чтобы что-то сказать — возможно, какую-то глупость про погоду или про то, что зеркало врёт, — но Изабель не дала ему договорить. Она целовала его раньше только один раз, и тот поцелуй был случайным, пьяным, на вечеринке Слизерина, которую она потом не вспоминала. Сейчас всё было иначе. Сейчас она целовала его так, будто от этого зависела её жизнь — жадно, неумело, с той отчаянной решимостью, которая появляется, когда терять уже нечего. Гарри не отстранился. Наоборот — его руки скользнули с её плеч на талию, сжали, притянули ближе. Он двигался так, будто знал, что делает, но в каждом движении чувствовалась неуверенность — будто он всё ещё проверял, не сон ли это, не ошибка ли, не очередная шутка, после которой кто-то выскочит из-за угла с криком «Сюрприз!». Изабель ответила на поцелуй, приоткрыла губы, и это стало переломным моментом — Гарри резко развернул её, прижал спиной к зеркалу. Позолоченная рама впилась в лопатки, край зеркала упёрся в поясницу, но она не почувствовала боли — только холод стекла через тонкую ткань платья и жар его рук, которые уже не сомневались. Они скользнули с талии на бёдра, с бёдер — выше, и вдруг обе его ладони одновременно сжали её грудь. Жёстко, жадно, почти болезненно — так, как сжимают игрушку, которую боишься уронить. Изабель на секунду подумала, что он похож на школьника, который впервые дотронулся до женского тела — слишком нетерпеливо, слишком сильно, без той выверенной техники, которой славился Малфой. Но почему-то именно эта неумелость заставила её сердце биться чаще. Она вцепилась в его рубашку, чувствуя, как ткань мнётся под пальцами, и краем глаза заметила что-то на бортике зеркала. Поттер тяжело дышал ей в шею, и она поняла, что ненавидит его за то, как сильно ей это нравится. Ненавидит — и хочет ещё. Это было неправильно, но всё, что происходило в последнее время, было неправильным. Маленькая фотография. Приклеенная, как будто кто-то специально оставил её здесь много лет назад — на память, на удачу, как прикол. Седрик Диггори. С фотографии на неё смотрел мальчик с грустными глазами — живой, улыбающийся, машущий рукой, и от этого его улыбка казалась почти насмешкой над тем, что происходило здесь и сейчас. Изабель отдёрнулась, упёрлась ладонями в грудь Гарри, заставляя его остановиться. — Эй, — сказала она, кивнув на фотографию. — Тебе не кажется это странным? Гарри проследил за её взглядом. На секунду его лицо окаменело — она заметила, как дёрнулся кадык, как сжались челюсти. Потом он перевёл взгляд на неё, и его губы снова сложились в ту самую полуулыбку — чуть виноватую, чуть отстранённую. — Нет, — сказал он, проводя большим пальцем по её ключице. — Я всегда так делаю. Изабель хотела спросить, что значит «всегда» — и почему он целует девушек под фотографией мёртвого парня, — но не успела. Потому что в этот момент дверь, которую Гарри не сообразил закрыть, распахнулась с громким стуком. Драко Малфой стоял на пороге. Он был красным — не от стеснения, не от зелья, а от той чистой, бешеной ярости, которая не умещается в груди и вырывается наружу багровыми пятнами на щеках и бешено пульсирующей жилкой на шее. Его глаза метались от Изабель к Гарри, от Гарри к её платью — короткому, чёрному, атласному, которое задралось почти до пояса, — от платья к рукам Гарри, которые всё ещё сжимали её грудь, как будто боялись, что она исчезнет, если разожмутся. За спиной Драко, выглядывая из-за его плеч с видом театральных зрителей, которым достались лучшие места в партере, стояли Фред и Джордж Уизли. У обоих были такие лица, будто они только что выиграли в лотерею, и этот выигрыш был слаще любого золота. — О, — сказал Фред, притворно прикрывая глаза ладонью, но подсматривая сквозь пальцы. — Ведьмочка, — добавил Джордж с интонацией человека, который приветствует старую знакомую в самом неподходящем месте. — Привет. Изабель не знала, что хуже — то, что её застали в таком виде, или то, что Малфой выглядел так, будто его ударили ножом в живот. Она открыла рот, чтобы сказать что-то, но слова не пришли. В голове билась только одна мысль, настойчивая, как зубная боль: нужно извиниться. Объяснить. Сказать, что это не то, что он думает. Хотя это было именно то, что он думает. Но объяснять было некому. Драко развернулся и вышел, не сказав ни слова. Фред и Джордж переглянулись с видом людей, которые только что поняли, что оказались в чужой драме без билетов, и тоже исчезли за дверью. Гарри секунду помедлил, поправил рубашку, посмотрел на неё так, будто хотел что-то сказать, но передумал и вышел следом. Изабель осталась одна. Сначала пыталась собраться с мыслями, потом — подумать о чем-то грустном и понять, что она совершила ошибку. Не вышло. Ноги сами занесли ее к ступеням, ведущим к башне Слизерина. Иза бежала по коридорам, не разбирая дороги, пока ноги сами не принесли её к знакомой двери. Комната Драко. Она не постучала. Конечно, не постучала — Мартисс никогда не стучала, прежде чем войти. Дверь открылась без звука, и Изабель шагнула внутрь, уже открывая рот для извинений, но замерла на пороге. Драко лежал на кровати. Весь вспотевший, с влажными волосами, прилипшими ко лбу, с расстёгнутой рубашкой, из-под которой виднелась красная кожа. Гарри Поттер нависал над ним, опираясь на одну руку, и его лицо было таким же мокрым, как у Малфоя, будто они только что гнались друг за другом по всему замку. Или не гнались. На шее Драко, прямо под челюстью, алел свежий засос — яркий, влажный, явно поставленный не больше минуты назад. Мартисс замерла. Приоткрыла рот, потом закрыла, а потом снова открыла. В голове щёлкнуло что-то — как будто пазл, который она собирала последние дни, вдруг сложился сам собой, но картинка оказалась совсем не той, которую она ожидала увидеть. — Ты хотел трахнуть моего парня? — спросила она у Гарри. Голос прозвучал ровно — слишком ровно для человека, который только что застал своего любовника и своего бывшего парня в такой позе. Гарри не изменил положения. Он так и стоял на четвереньках над Драко, не пытаясь отстраниться или сделать вид, что происходит что-то невинное. — Н-не-ет, — сказал он, и в его голосе проскользнула та самая интонация, которой он пользовался, когда его ловили на чём-то неловком. — Вообще, думал, конечно. Но не прям хотел. Изабель перевела взгляд на Драко. Тот лежал, не двигаясь, и смотрел на неё снизу вверх. Его лицо больше не было красным — только бледное, с пятнами пота на висках, с припухшими губами, со следами чужих пальцев на ключицах. Он не выглядел виноватым. Он выглядел так, будто его только что поймали за чем-то, что он планировал уже давно, и единственное, о чём он жалел — что это случилось так рано. — А ты, Драко, — сказала Изабель, медленно, почти по слогам, — хотел трахнуться с моим любовником? Драко молчал. Его кадык дёрнулся, но он не произнёс ни слова. И этого молчания было достаточно. В комнате повисла тишина — такая густая, что её можно было резать ножом. Изабель смотрела то на одного, то на другого, и внутри у неё что-то медленно переворачивалось — не боль, не обида, а какое-то странное, почти абсурдное облегчение. Она думала, что Драко влюбился в другую девушку. Она готовилась к этому, строила планы, пила водку, соблазняла Поттера, хотела отправить сову Николасу — и всё ради того, чтобы узнать, что её парень предпочёл ей Гарри Грёбаного Поттера. — А кто хочет меня? — спросила она в пустоту, не ожидая ответа. И в этот момент дверь за её спиной снова открылась. — Эй, Мартисс! Хочешь в Выручай-комнату? Пока она не закрылась. Фред и Джордж Уизли стояли на пороге, синхронно улыбаясь, как два кота, которые только что нашли банку со сметаной. Изабель закрыла глаза и подумала, что, наверное, это самый странный день в её жизни. А потом подумала, что, возможно, самые странные дни ещё впереди. Ведь чего можно было ожидать после? Грустный финал, где она так и осталась жалкой брошенкой, в отношениях с которой парни меняли ориентацию? Или хороший финал, где все трое собираются за одним столом и делают вид, что ничего не случилось? Мартисс не знала. Она думала об этом ещё на протяжении двух недель. За это время мало что изменилось. Драко и Гарри не перестали хотеть друг друга — это стало очевидно после того, как их поймали в библиотеке, в запретной секции, прижатыми к стеллажу с книгами по тёмным искусствам. Но теперь они хотели и её тоже. Может быть, от чувства вины. Может быть, потому что Изабель была единственной, кто не сбежал, когда всё пошло по пизде. А может быть, потому что в этой странной, нелепой, искорёженной троице было что-то такое, что работало — наперекор логике, наперекор слухам, наперекор тому, что говорили портреты в коридорах. Изабель не строила иллюзий. Она знала, что Драко всё ещё смотрит на Гарри так, будто тот — единственное солнце в его личном аду. Знала, что Гарри, даже когда его руки лежат на её талии, иногда замирает и смотрит в пустоту с таким выражением, будто вспоминает что-то важное — и это что-то — явно не её глаза. Но она также знала, что по ночам, когда они втроём лежали на одной кровати (сначала случайно, потом намеренно, а потом это стало привычкой), Драко тянулся к ней, а Гарри засыпал, уткнувшись носом в её волосы. И в эти моменты — тёмные, тёплые, пахнущие чужим дыханием и сбившимися простынями — ей было плевать на ориентацию, на любовь, на все эти высокие материи. Ей было просто хорошо. Или хотя бы не больно. А после последних месяцев этого было достаточно. Однажды она спросила у Драко, когда они остались вдвоём: «Ты вообще меня любил?» Он долго молчал, потом сказал: «Не знаю. Но без тебя было хуже». Изабель почему-то не расстроилась. Может быть, потому что это была самая честная вещь, которую он сказал за последние полгода. А что до самой Изы? Сейчас она была занята более важными занятиями. Кажется, в Хогсмиде. Потому что пришедшая в лавку второкурсница из Пуффендуя нигде не могла найти продавцов, но явно слышала их голоса на втором этаже. Голоса Фреда и Джорджа. И её собственный — Изабель Мартисс, которая снова пришла к близнецам за чем-то, что нельзя было купить в обычном магазине. Или не за чем-то, а за кем-то. С каждым разом её визиты становились всё длиннее, а оправдания — всё более неубедительными. Конец...?