1.
14 апреля 2026 г., 23:55
И встретишь ты, когда не ждёшь.
И обретёшь не там, где ищешь.
Тэхён негромко чертыхается, когда его пальцы в правом кармане куртки нащупывают лишь пустую пачку сигарет. У него уже выработалась эта привычка — полностью забывать о собственных нуждах сразу после того, как он переворачивает на двери табличку надписью «закрыто» наружу. Он успевает дойти до самого угла перекрёстка, где пластиковая вывеска круглосуточной аптеки мигает с противными перебоями. В горле першит, а пальцы непроизвольно подёргиваются, требуя никотина. Тэхён разворачивается и идёт обратно к небольшому круглосуточному киоску. Через пять минут он выходит из магазина, сжимая в руке две новые пачки. Мгновенное физическое облегчение от самого факта покупки. Он вскрывает пачку и зубами вытягивает одну сигарету за фильтр, тут же зажимая её губами в углу рта. Ладони привычно ныряют в карманы пальто в поисках зажигалки, но пальцы натыкаются только на мелочь и скатанные в комочки чеки. Тэхён останавливается посреди тротуара и поднимает взгляд. На бетонных ступенях кафе, где он работает, прямо под выключенным пластиковым козырьком, сидит парень. В темноте он кажется просто бесформенным силуэтом в широкой мешковатой куртке. Парень уткнулся лбом в свои согнутые колени, полностью спрятав лицо в скрещённых руках. Он возит головой из стороны в сторону, притираясь лбом к ткани штанов. Тэхён делает несколько шагов вперёд, сокращая расстояние. Подошвы его тяжёлых ботинок отчётливо скрежещут по мелкому мусору на асфальте. Парень на ступеньках, не поднимая головы и не меняя позы, глухо бормочет в свои предплечья: — Закрыто уже. Иди куда шёл, здесь ловить нечего. Тэхён хмыкает, не вынимая сигарету изо рта. Правый уголок его губ дёргается вверх в короткой усмешке. Он останавливается в двух шагах от ступенек. — Знаю, что закрыто, — он вытаскивает сигарету двумя пальцами, рассматривая белую палочку. — Я это место сам и закрывал десять минут назад. Парень неохотно поднимает голову, сильно щурясь от желтоватого света фонаря. Он обводит Тэхёна взглядом снизу вверх: задерживается на растрёпанных ветром волосах, переходит на воротник пальто и спускается к стоптанным ботинкам. Тэхён в это время снова лезет в карман, теперь уже с заметным раздражением в движениях. — Зажигалки с собой нет? — спрашивает он, кивнув подбородком на свою незажженную сигарету. Незнакомец смотрит на него ещё пару секунд в упор, не мигая. Затем он снова опускает подбородок на сложенные руки, отворачиваясь. — Нет. Я не курю. Это дрянь для лёгких. Тэхён кивает сам себе. Он остаётся стоять над ним, глядя сверху вниз на макушку парня, где волосы торчат в разные стороны. Странноватый. — Слушай, — переносит вес тела с пяток на носки и обратно. — Если ты сейчас не встанешь и не пойдёшь домой, твои родители с ума сойдут от беспокойства. Время — начало второго часа ночи. В это время в Сеуле на улице остаются только те, кто работает. А ты на рабочего человека совсем не похож. — А вы-то почему гуляете? Пальто демонстрируете? — Да вот, ищу невоспитанных юнцов. Поднимайся давай и дуй домой. Парень на ступенях ничего не отвечает. Пальцы его сильнее впиваются в собственные рукава. Тэхён вздыхает на это зрелище, выпуская изо рта облачко тёплого пара. Это не совсем похоже на жалость, скорее на странное чувство узнавания — он сам выглядел точно так же в прошлом году, каждый раз, когда выходил из больничной палаты своего младшего брата. Тэхён переступает с ноги на ногу, чувствуя, как ночной влажный холод начинает пробираться под штанины. Парень поднимает правую ладонь и запускает пальцы в густую копну волос на затылке, сильно почёсывая кожу. — Я тут ещё посижу, — глухо бросает он, не глядя на собеседника. — Идите уже своей дорогой. Тэхён оборачивается, окинув быстрым взглядом абсолютно пустую и тёмную улицу. Оставлять этого парня сидеть прямо у входа в кафе кажется ему плохой идеей — наутро хозяин заведения точно заметит следы или увидит его по приезде и начнёт расспрашивать, почему под дверями ошиваются подозрительные личности. Тэхён крутит сигарету между пальцами, прикидывая, как бы побыстрее убедить паренька уйти. Он решает, что для парня такого возраста упоминание семьи сработает лучше всего. — Ты дома потом отхватишь за такие прогулки так, что сидеть неделю не сможешь, — Тэхён прищуривается, стараясь лучше рассмотреть лицо незнакомца в тенях. — Родители же наверняка места себе не находят. Мать, небось, уже все телефоны твоих друзей оборвала. — И так, и так отхвачу, — плюет тот. — Если я приду домой прямо сейчас, меня просто заставят сесть на колени перед алтарём и часами просить прощения у Иисуса. Пока ноги окончательно не онемеют и я не перестану их чувствовать. Тэхён выгибает левую бровь. — Мои родители — набожные католики, — парень выпрямляет спину. — Они очертили вокруг меня невидимый круг и постоянно тычут в него крестом. Они не волнуются о том, где я и что со мной. Им просто нужно, чтобы я был «правильным» экспонатом в их коллекции идеальной семьи. Так что можете не делать вид, что вас что-то здесь волнует. Тэхён выдыхает очередное облачко пара, глядя на то, как оно растворяется в воздухе. — Ясно, — коротко бросает он, поправляя воротник. — Приплыли. Тэхён медлит всего секунду, а потом, не спрашивая разрешения, плюхается на соседнюю бетонную ступеньку. Наклоняется назад, упираясь локтями в шершавый край верхней ступени, и запускает руку в самый низ узкого кармана куртки. Не сдаётся. Понимает: если не перекурит сейчас, то просто за шиворот отсюда выставит этого паренька. Пальцы спустя несколько секунд нащупывают что-то твёрдое. Тэхён чиркает колёсиком, прикуривает и делает глубокую затяжку. А затем поворачивает голову и смотрит на парня. Тот не отрываясь разглядывает тлеющий кончик сигареты. Тэхён протягивает ему руку, в которой зажата сигарета между указательным и средним пальцем. — На, — предлагает он, внимательно наблюдая за реакцией незнакомца. — Хочешь затянуться? Раз уж ты в глазах своих родителей всё равно уже стал «грешником» за то, что просто сидишь тут ночью. — Курение — это осквернение храма Божьего, — причитает парень, но глаза завороженно смотрят на горящее на кончике «осквернение». — В Писании сказано: «Кто разорит храм Божий, того покарает Бог», а ваше тело и есть этот храм. Вы убиваете в себе жизнь. — Ой-ой, — Тэхён прижимает ладонь к груди. — Как глубоко завернул. Аж до души проняло. — Я серьёзно. Вы же просто гробите себя за свои же деньги. — Не-а, — Тэхён выпускает струйку дыма и усмехается. — Слабовато. Не убедил. — У меня нет цели вас убеждать. — Послушай, — выпускает ещё одну струйку дыма в сторону, подальше от лица соседа. — Нет вообще никакого смысла каяться перед твоим Иисусом, если ты даже не попробовал на вкус то, за что тебя собираются распять на коленях. Глупо страдать за воображаемые провинности, ты не находишь? Незнакомец замирает. Его пальцы, сильно покрасневшие от ночного мороза, осторожно перехватывают сигарету. — Гляньте на него, какой податливый, — подкалывает. Парень тут же пытается вернуть сигарету обратно, но Тэхён только заливисто смеётся: — Пошутил, не кипятись. Кури давай. Сегодня такая ночь — нам всё простят. Он подносит её к самым глазам, рассматривая белую бумажную трубку. — Скорее уж я буду винить своё тотальное невезение, если внезапно сдохну от одной-единственной затяжки прямо на этих ступенях, — бурчит под нос и громко шмыгает покрасневшим носом. Тэхён не отрывает пристального взгляда от его лица. Наблюдает, как парень неумело вкладывает фильтр сигареты в свои мягкие, чересчур розовые для такой холодной погоды губы, слегка приминая бумагу. Он держит её очень странно — слишком крепко зажимает подушечками пальцев, как обычный карандаш. Тэхён не выдерживает и улыбается, глядя на эту напускную серьёзность на лице. — Эй, только не глотай дым сразу горлом, а то закашляешься, — он разворачивается всем телом к парню, елозя по неровному бетону ступеньки, чтобы оказаться ещё ближе. — Вдыхай его животом. Глубоко, так, как будто хочешь заполнить этим дымом всё своё тело до самых пяток. Парень делает затяжку. Его глаза тут же расширяются, лицо мгновенно наливается густой краской. В следующую же секунду он сгибается пополам, заходясь в громком кашле. Он поспешно отворачивается от Тэхёна, лихорадочно махая свободной рукой в воздухе и пытаясь разогнать сизое облако дыма вокруг своей головы. Тэхён запрокидывает голову и громко смеётся. — Ну всё, могу поздравить. Обряд официального посвящения в грешники успешно пройден, — выдавливает он из себя, когда приступ смеха немного затихает. Парень, всё ещё слегка подрагивая от остаточного кашля и вытирая выступившие на глазах слёзы, протягивает сигарету обратно Тэхёну. Но стоит тому забрать окурок, как незнакомец вдруг резко дёргается и прижимает обе ладони к своему лицу. Из-под его пальцев начинает быстро ползти яркая струйка крови. Он тут же сворачивает ладонь в кулак, прикрывая нос, и отворачивается ещё сильнее, пытаясь спрятать лицо в поднятом воротнике своей широкой куртки. Тэхён мгновенно перестаёт улыбаться. Он пригибается ниже, заглядывая парню в лицо сбоку. — Эй, ты чего это? Ты в норме вообще? — Тэхён быстро переводит взгляд с лица парня на его руки. — Пожалуйста, только не вздумай помирать прямо здесь, у меня сегодня не было в планах сидеть в полицейском участке. Тэхён протягивает правую руку к его плечу, но не касается его, замирая в паре сантиметров от ткани куртки. Парень, не отнимая окровавленного кулака от лица, начинает бешено махать свободной левой рукой, давая понять, что всё нормально и помощь не нужна. Но капли крови уже начинают течь по его запястью, скрываясь в рукаве. — И что, твой Иисус так быстро перешёл к карательным мерам? — Тэхён вскидывает брови. — Он что, караулит нас прямо за углом? Меня за компанию в ад заберёт? — Да всё путём, — отмахивается. Тэхён рывком поднимается на ноги, отряхивая налипший мокрый снег с задних карманов своих штанов. — Так, давай вставай, — командует он, хватает парня за локоть и тянет его вверх, заставляя подняться со ступенек. — Пошли быстро со мной внутрь. У меня там, за стойкой, есть аптечка, чистая вода и салфетки. Если ты сейчас зальёшь тут всё крыльцо своей кровью, мне завтра утром придётся отмывать бетон, а я этого очень не хочу делать. Живее. Внутри кафе как обычно густо пахнет фритюрным маслом и моющим средством. Тэхён проходит вглубь помещения, на ходу расстёгивая пуговицы. — Проходи уже, не стой столбом в дверях, — бросает он через плечо, кивая в сторону прохода на кухню. — Живее давай, пока весь порог мне тут не залил. Парень заходит боком, стараясь не задевать косяк, и всё так же крепко прижимает окровавленный кулак к лицу. В этом пространстве с обшарпанными стенами и тусклыми лампами он выглядит чужеродно. Щуплый такой и аккуратный. Тэхён усаживается прямо на холодный линолеум возле барной стойки, вытягивая ноги. Он дважды хлопает ладонью по полу рядом с собой, приглашая сесть. Незнакомец колеблется пару секунд, рассматривая грязноватые разводы на полу, а потом опускается рядом, поджимая колени к груди. Тэхён тянется к полке под стойкой и достаёт шуршащую пластиковую пачку салфеток, вытягивая из неё целую горсть белой бумаги. — Моя вина, — бурчит он, не поднимая глаз на гостя и перебирая салфетки в руках. — Не надо было совать тебе эту сигарету. Не подумал, что ты окажешься такой… нежный. Парень качает головой, и от этого движения пара тяжёлых красных капель срывается с его подбородка прямо на ткань кофты. — Нет, — звучит гнусаво из-за зажатого носа. — Не ваша это вина. Просто… неловко получилось. Первый раз в жизни попробовал курнуть и сразу улетел в аут. — Давай на «ты». Не такой я и старый. — Ладно. Тэхён протягивает ему комок салфеток. Парень перехватывает их пальцами, сразу прижимая к лицу. — Она быстро не остановится, — бормочет он, глядя куда-то в пространство между своими кедами. — Всё нормально. Скоро станет легче, я к этому привык уже. Тэхён с тихим вздохом откидывает голову назад, ощутимо ударяясь затылком о деревянную панель стойки. Он скрещивает ноги в лодыжках, и прикрывает глаза. — У меня это с самого рождения, — негромко продолжает незнакомец, шмыгая носом под салфеткой. — Давление постоянно скачет. Стоит чуть перенервничать или просто сильно кашлянуть — и привет. Я как раз сегодня в больницу на медосмотр ходил, в очередной раз. Таблетки новые выписали, все дела. Тэхён открывает один глаз, разглядывая профиль парня. Тот сидит абсолютно неподвижно, не шевелясь, и смотрит в одну точку на полу, где отслоился край линолеума. — Слушай, — слегка поворачивает голову, не отрывая затылка от дерева. — Ты не болен чем-то… опасным? Ну, знаешь, из того разряда штук, от которых люди внезапно исчезают из города? Парень искоса бросает взгляд на Тэхёна. — А что? Если сейчас честно скажу «да», ты меня выставишь обратно на мороз? Чтобы я не портил тебе статистику заведения своим видом? — Скорее уж я бы спросил, есть ли у тебя вторая такая же таблетка для меня. Чтобы уйти из этой дыры красиво и в компании. В помещении становится так тихо, что слышно, как снег бьётся о стекло витрины снаружи. По идее, Тэхён сейчас должен вовсю отдыхать после ужина. А он почему-то всё ещё сидит здесь. — Моё тело, — начинает парень. — Это и есть основная причина, почему мои родители такие… повёрнутые на контроле. — Верующие? — Да. — Строгие? Наступает пауза. Проходит секунда, две, три. Тэхёну это затянувшееся молчание не нравится. Он нехотя поворачивает голову и разглядывает парня. Тот сидит, вжавшись лопатками в дерево стойки. Сильно шмыгает носом, вытирая остатки влаги с верхней губы тыльной стороной ладони. — Абсолютные, — наконец выдыхает он. — Если я хоть в чём-то, по их мнению, провинился, отец просто закрывает меня. Он всегда говорит одну и ту же фразу: «Не смей покидать свою комнату, пока полностью не покаешься». В любом случае, каждый вечер мне приходится по два-три часа сидеть у алтаря в нашей гостиной. Обычно я докладываю отцу по пунктам, как прошёл мой день, до самых мельчайших деталей. Если я получил хорошую отметку за тест, он просто кивает и говорит: «Молодец. А теперь пойди и сообщи об этом Господу». Мы молимся перед каждой чашкой выпитой воды. А ещё… в моей комнате нет дверей. — Чего? — Тэхён переспрашивает, надеясь, что просто неправильно расслышал из-за гула холодильника. — Нет дверей? Парень коротко кивает, так и не поднимая взгляда от пола. Пальцами теребит нижний край кофты, вытягивая мелкие нитки из разлохмаченного шва. — Отец снял их с петель. Распилил во дворе на части несколько лет назад. Это случилось сразу после того, как мама случайно заметила у меня на предплечье старые царапины. Она тогда сказала, что я пытаюсь скрыть от них свою грешную душу и тайные помыслы за закрытой дверью. Тэхён переводит взгляд на руки парня, которые всё ещё скрыты длинными рукавами широкой кофты. — Царапины? Ты сам это сделал? Пауза затягивается. Парень игнорирует вопрос в лоб, и молчание становится почти осязаемым. Тэхён снова вздыхает. — Когда я смотрю на мать, я постоянно думаю об одном, — немного меняет тему. — Зачем она вообще дала жизнь кому-то с таким слабым телом? Я постоянно болею, ломаюсь, и даже дышать нормально не могу, — он замолкает, проводит чистой частью салфетки под носом, размазывая остатки алого по щеке, оставляя неаккуратный след. — Я очень долго верил, что это я — главная причина всех её слёз и всех седых волос отца. Не знаю. Не понимаю, как они это делают. Но они всегда умели так подбирать слова. Такие точные и едкие формулировки, что в итоге, как ни крути, виноватым оставался я. Один сплошной ходячий грех. Это… очень неприятно. Наверное, они никогда не смогут просто выдохнуть и расслабиться, пока я их сын. Я смотрю на них и не понимаю, что во мне больше: какая-то странная жалость к ним или тупая обида. Всё перемешалось в голове. — Слушай, извини, конечно, — Тэхён трёт переносицу, не глядя на собеседника. — Но это… ну, не совсем то, что стоит вот так вываливать на незнакомого человека при первой же встрече. Ты меня видишь от силы пятнадцать минут, а рассказываешь такие вещи, от которых вешаться хочется самому. Парень поворачивает голову в его сторону. — А что, есть какой-то официальный план? Список тем для первой беседы на ступенях закрытой забегаловки? Или мне нужно было притвориться другим? Тэхён неопределённо пожимает плечами, склонив голову и изучая поцарапанные швы на своих ботинках. — Обычно люди хотят казаться лучше, — освещает он. — Начинают с чего-то лёгкого и приятного. Рассказывают про свои хобби, про любимую музыку, про то, какой чай предпочитают пить утром… Ну, чтобы выставить себя в более выгодном свете, понимаешь? А не вот это всё про распиленные двери и вечные алтари. Парень складывает руки на коленях и снова уткнулся в них лбом, обрывая секундный зрительный контакт. — Мне всё равно, — глухо отзывается он из своего укрытия. — Лёгкое, тяжёлое… Какая в этом разница, если завтра я всё равно вернусь в эту комнату без дверей и мне будет плевать на то, что думает человек из забегаловки с крутым пальто? — И чего ты к моему пальто привязался? — Цепляет. Почему-то. Тэхён опускает руку к запястью и принимается крутить браслет, перебирая пальцами шершавые камушки. Кажется, он слишком сильно наседает на этого парня. Тэхён ведь не психолог из телевизора и не священник в церкви, чтобы знать, какой стороной поворачиваться к чужой боли. И существует ли вообще правильный ответ на такие вещи, который при этом не будет звучать как издевательство? Он вскидывает руку, пятернёй зачёсывая лезущую в глаза чёлку назад, и шумно выдыхает, пытаясь выгнать из лёгких остатки этого тяжёлого разговора. — Ладно, забей на это, — бурчит Тэхён, меняя позу и упираясь спиной в холодную стойку, чтобы не так сильно болела спина. — Давай о чём-нибудь нормальном поговорим. О музыке, например. Ты бывал в районе Университета Хонгик? Там по вечерам прямо на улице такие банды лабают… рок, панк, всё подряд. Хочу там побывать. Парень слегка приподнимает голову, но на Тэхёна не смотрит. Его пальцы продолжают бездумно ковырять засохшее пятно крови на колене, пытаясь его оторвать. — Никогда там не был, — тихо отзывается он. — Ты серьёзно? — Тэхён выгибает бровь. — Ты живёшь в этом городе и ни разу не доехал до Хондэ? Это же бьющееся сердце всего живого в Корее. Там воздух другой. — Ты тоже здесь живёшь, — парирует он. — Чего сам туда не сходишь прямо сейчас, раз там так круто? — Я тут совсем недавно. Переехал. — И кто в здравом уме сейчас добровольно переезжает в Сеул? — парень хмыкает в пустоту. — Да я вообще на месте не сижу, постоянно в разъездах. Сеул — так, просто очередная остановка. Нигде корни не пускаю, так проще. Парень перестаёт ковырять штанину и полностью поворачивается к Тэхёну. — Часто переезжаешь? — с удивлением повторяет он. — И тебе не страшно? Просто вот так бросать всё и ехать в никуда? — Страшно — это когда у тебя дверь средь бела дня распиливают прямо во дворе, а родители наглухо повёрнутые на своих правилах, — он усмехается и переводит взгляд на парня. — Без обид, просто констатирую факт. — Всё нормально. — А дорога — это другое, — Тэхён качает головой, отчего пара прядей падает ему на глаза. — Это когда у тебя всегда есть шанс, что за следующим поворотом всё будет иначе. Другие люди, другие улицы, другой воздух. Парень долго молчит, обхватив свои плечи ладонями и чуть покачиваясь из стороны в сторону. — Значит, ты вообще ни к кому и ни к чему не привязан. — У меня есть только старая машина на стоянке и пара сумок в багажнике, — Тэхён начинает ритмично постукивать пальцами по линолеуму. — Знаешь, иногда этого вполне достаточно, чтобы просто чувствовать себя живым. В кафе снова становится тихо. Слышно только, как лампа над их головами издаёт сухой «тц-тц-тц». За окном крупные снежинки падают в жёлтом свете уличного фонаря. Они прилипают к холодному стеклу и тут же превращаются в прозрачные капли. Тэхён поворачивает голову, разглядывая соседа. Кровь под носом у того окончательно подсохла, превратившись в тёмную полосу. Он с силой упирается ладонями в пол и рывком поднимается на ноги. Парень тут же начинает шевелиться следом. Встав в полный рост, он принимается нервными движениями отряхивать свои джинсы от пыли и мелкого мусора. Он тщательно разглаживает складки на кофте и поправляет воротник, пытаясь вернуть своему виду прежнюю опрятность. — Слушай, если тебе опять приспичит свалить из дома посреди ночи, чтобы немного побесить своего Бога и передохнуть… — Тэхён на секунду замолкает, подбирая слова и разглядывая свои ботинки. — Приходи сюда. Я тут со всеми в хороших отношениях, хозяин доверяет мне ключи. Ребята в смене нормальные, лишнего не болтают и не сдадут тебя. Посидишь просто в тепле. — Почему? — он вскидывает на Тэхёна недоумённый взгляд. — Что «почему»? — Зачем тебе это нужно? Мы же даже не знакомы. Тэхён коротко усмехается, качнувшись с пятки на носок. — Просто не хочу, чтобы ты шатался по городу в такой мороз с разбитым носом. Это глупо и бессмысленно, — он делает небольшую паузу и добавляет с заметной хитринкой в голосе: — Вдруг Господь и правда по-настоящему рассердится, если Его любимого сына выгонят на улицу в такую метель? Не хочу потом брать на себя такой грех. Левый уголок губ парня едва заметно дёргается вверх, обозначая намёк на улыбку. Он тут же опускает взгляд в пол, пряча эту реакцию. Тэхён скользит глазами по круглым настенным часам, стрелки которых неумолимо приближаются к трём часам ночи. — Тебе сегодня несладко придётся, когда переступишь порог дома, да? Парень просто коротко кивает, не вдаваясь в подробности. Тэхён подхватывает своё пальто с диванчика и снимает с вешалки широкую куртку парня. Он протягивает её незнакомцу, а сам начинает влезать в своё пальто, борясь с узкими рукавами. — Как тебя зовут хоть? — спрашивает он, нащупывая пальцами первую пуговицу. Парень быстро продевает руки в рукава куртки и застёгивает молнию до самого подбородка, пряча лицо. — Чонгук. Чон Чонгук. Тэхён поправляет свой воротник, разглаживая его ладонями, и протягивает правую руку ладонью вверх. — Тэхён. Ким Тэхён. Будем знакомы, сын Божий. — Не называй меня так, пожалуйста. — А, точно, ты же уже сегодня официально переступил черту. Покурил, — негромко смеётся Тэхён, крепко пожимая прохладную ладонь. — Пошли, провожу, что ли.Ты говоришь о Нём так тихо, будто Он слышит каждый вдох.
День выдаётся на удивление мягким для этого времени года. Колючий сеульский ветер сменяется влажным теплом. Снисхождение какое-то. Тэхён вытаскивает из подсобки синий пластиковый ящик, доверху набитый пустыми пивными бутылками. Хозяин заведения не отрывается от протирки высоких стаканов. Он коротко машет влажным полотенцем в сторону чёрного хода. — Выстави всю пустую тару на задний двор, когда пойдёшь на свой очередной перекур, — бурчит он, даже не поднимая взгляда. — И не задерживайся там на полчаса. — Будет сделано, шеф, — Тэхён шутливо салютует двумя пальцами от виска и подхватывает ящик за выемки по бокам. Проходя мимо открытой двери кухни, он ловко выхватывает из плетёной корзины ещё румяную горбушку багета. Повар в колпаке замахивается на него черпаком, по-доброму ворча, чтобы тот положил хлеб на место. Но Тэхён только пригибается, перепрыгивая через высокий порог, и негромко смеётся, уже на ходу вгрызаясь зубами в хрустящую корку. На улице оказывается непривычно хорошо. Тэхён даже не заходит за пальто — остаётся в одной тонкой хлопковой рубашке с закатанными до локтей рукавами. Он ставит ящик у стены и привычно начинает шарить по карманам брюк в поисках зажигалки. Его взгляд скользит по редким прохожим на другой стороне дороги. И тут он замечает знакомую фигуру. Чонгук идёт со стороны оживлённого перекрёстка, обеими руками крепко сжимая лямки своего рюкзака. Он останавливается ровно на расстоянии вытянутой руки от Тэхёна и замирает, глядя на него снизу вверх. Тэхён расплывается в широкой улыбке, перекидывая недоеденный кусок хлеба в левую руку. — О, привет, — он небрежно кивает, облокачиваясь плечом о дверной косяк. — Как сам? Куда путь держишь в такой час? Чонгук коротко кивает в ответ, не разжимая пальцев на лямках. — Всё нормально. Из университета иду. Последние пары только что закончились. Тэхён перестаёт ковыряться в карманах, напрочь забыв про сигарету. Он наклоняется чуть вперёд, сокращая дистанцию и внимательно заглядывая парню в глаза. — Ты когда тогда ночью-то домой заявился… как оно прошло? Чонгук перебивает его на полуслове, не давая развить тему: — Да. Ругали. Очень долго. Почти до самого утра. Тэхён выпрямляется, отлепляясь от стены. Он внимательно скользит взглядом по лицу, ища следы вчерашней крови, припухлости или новые отметины на коже. — Били? — спрашивает он в лоб. Чонгук на пару секунд отводит взгляд в сторону дороги, где с облаком дыма проносится рейсовый автобус. — Было дело, — тихо отвечает, и правый уголок его рта дёргается вверх. — Но это всё потому, что я наконец-то набрался смелости и сказал им в лицо всё, что я о них думаю. — Ого, — Тэхён негромко присвистывает, качая головой. — Ну ты даёшь, парень. Смело. Надеюсь, ты меня при этом не сдал? Не сказал отцу, кто именно надоумил тебя на весь этот ночной бунт на корабле? Чонгук на секунду сверкает глазами. — Нет. Я оставил твою личность инкогнито. Сказал, что сам до всего дошёл. Они на некоторое время замолкают. Тэхён дожёвывает остатки багета, не сводя пристального взгляда с Чонгука, а тот продолжает стоять, вцепившись в свой рюкзак, и просто смотрит в ответ. Тэхён проглатывает последний кусок, отряхивает ладони от крошек и вдруг замирает, уставившись куда-то поверх плеча младшего. — Кстати, — выдыхает он, и изо рта вылетают мелкие крошки хлеба. — Что? — Да так, ничего особенного. Просто… — Тэхён криво и как-то виновато усмехается. — Чувствую себя немного бесполезным после того, как мы тогда ночью в кафе сидели. Никакого действительно дельного совета я тебе не дал, наговорил всякого бреда… Наверное, только голову тебе лишним забил. Чонгук смотрит на него очень серьёзно. А потом как-то необычно улыбается. Это ещё разглядеть нужно. — Ты ещё сказал мне тогда, что я могу сбежать сюда к тебе в любое время, — негромко напоминает он. — Чем это не помощь? Тэхён шумно выдыхает через нос и опускает взгляд на свои ботинки. — Чонгук, слушай. Этой весной я уезжаю из Сеула. Насовсем. Лицо Чонгука мгновенно меняется: его розовые губы сжимаются в тонкую линию, а складка между бровями становится гораздо глубже. — Почему? Куда? Тэхён снова приваливается плечом к косяку. Он прищуривается, провожая взглядом двух велосипедистов, которые проезжают по влажному асфальту. — Я же тебе сразу сказал, как оно есть, — произносит он, не поворачивая головы. — Я не могу долго сидеть на одном месте. И это вряд ли когда-то изменится. Поэтому я предупреждаю тебя сейчас, чтобы потом для тебя это не стало внезапным сюрпризом. Но… — Тэхён наконец переводит взгляд на парня. — Я не врал той ночью. Ты действительно можешь приходить сюда в любое время. Чонгук молчит, его пальцы всё так же неподвижно лежат на лямках рюкзака. Тэхён смотрит на него несколько секунд, пока в памяти не всплывает одна вещь, о которой он постоянно вспоминал последние пару дней. — Точно! Чуть не вылетело из головы, — быстро запускает пальцы во внутренний карман рубашки. И выуживает оттуда небольшой, заметно помятый по углам прямоугольник картона и протягивает его Чонгуку. — На, держи. Будет тебе вместо сувенира. На удачу или просто так, на память. Чонгук осторожно, стараясь не помять ещё сильнее, берёт открытку за самый край. На лицевой стороне красуется яркая, но уже немного выцветшая на солнце фотография морского побережья с крупной надписью «Привет из Японии». Он начинает разглядывать глянцевую поверхность, водя большим пальцем по изображению волн. Тэхён делает шаг вперёд, оказываясь почти вплотную к Чонгуку. Он склоняется над открыткой и указывает длинным пальцем на синюю гладь воды на фото. — Говорят, что у этого конкретного моря вообще нет памяти, — негромко произносит он прямо над ухом парня. — Оно просто слизывает своим прибоем всё, что ты приносишь на берег: любые следы, любые вещи. Это выглядит красиво, разве нет? Я очень хочу когда-нибудь там оказаться. Просто стоять на песке и смотреть, как всё лишнее и тяжёлое уходит вместе с отливом в воду. Чонгук поднимает на него глаза, не выпуская открытку из рук. — Ты поедешь туда? Тэхён кивает, не отрывая взгляда от лица Чонгука. Только сейчас, в честном свете дневного солнца, он по-настоящему детально рассматривает его. Кожа у парня болезненно бледная, почти белая. Тэхён невольно задумывается, выходит ли Чонгук на улицу летом или показывается на свет только в холодные месяцы. На фоне этой белизны его глаза кажутся неестественно большими, а волосы абсолютно чёрными. Когда Чонгук вот так вскидывает брови и широко распахивает веки от удивления, он становится похож на испуганного оленя перед фарами. — Я ещё до конца не решил, куда именно рвану в первую очередь, — Тэхён неопределённо машет рукой в сторону горизонта, где виднеются крыши высоток. — Но там, на этом пляжу, я точно планирую оказаться. Хотя, если честно, я понятия не имею, что буду там делать. Просто стоять? Просто дышать этим воздухом? — он коротко хохотнул и потирает затылок. — В любом случае, это сейчас моя главная цель. И я подумал… ну, что такой человек, как ты, точно поймёт меня. С такой-то странной затеей. Чонгук слушает его, не перебивая и почти не моргая. Он снова опускает взгляд на открытку, водя подушечкой большого пальца по её острому краю. — Послушай, — Тэхён подаётся ещё чуть ближе. — В этом кафе работают отличные ребята. Я перед отъездом обязательно замолвлю за тебя словечко, дам им знать, чтобы присмотрели за тобой, если тебе вдруг приспичит сбежать из дома ночью, когда меня уже не будет в Сеуле. Они помогут, если что-то случится. — Ладно, — с выдохом Чонгук убирает открытку в карман рюкзака и снова поднимает голову на Тэхёна. — И как долго ты ещё планируешь быть здесь, в этом кафе? Тэхён отводит взгляд, цепляясь за пёструю толпу прохожих на противоположной стороне улицы. Он на мгновение прищуривается, что-то подсчитывает в уме, перебирая оставшиеся дни. — Думаю, я буду здесь до тех пор, пока не почувствую, что пришло время заводить мотор и уезжать, — он снова смотрит Чонгуку прямо в глаза и вдруг открыто улыбается. — Так что до этого момента мы с тобой будем дружить. Идёт? По рукам? Чонгук замирает, глядя на него снизу вверх. Неуловимо кивает, и его губы беззвучно повторяют: — Будем дружить. Чонгук дёргает плечами, снова подтягивая вверх сползшие лямки. Он бросает быстрый взгляд по сторонам. После делает небольшой шаг назад, не отрывая глаз от носков стоптанных ботинок Тэхёна. — У тебя же сейчас… ну, самый разгар смены, верно? — Чонгук громко шмыгает носом. — Не хочу мешать тебе работать, а то хозяин будет ворчать. Я тогда, пожалуй, пойду. Он начинает разворачиваться на пятках, собираясь раствориться в толпе людей у перекрёстка. — Эй, Чонгук! Погоди секунду! — окликает он его достаточно громко. Парень не оборачивается сразу, но его шаг заметно замедляется. Тэхён засунул обе руки в задние карманы своих джинсов. Взгляд на мгновение метается к небу, а потом снова впивается в затылок Чонгука, где виднеются ровно подстриженные волосы. — Слушай, а ты в этот понедельник вечером свободен? — Тэхён небрежно тряхнул головой, убирая чёлку с глаз. — Я в этом городе всё ещё чувствую себя совершенно чужим, ориентируюсь плохо. Подумал, может, ты поможешь мне всё как следует осмотреть? Покажешь какие-нибудь интересные места, где нет толп туристов. Чонгук стоит неподвижно ещё несколько долгих секунд, глядя куда-то перед собой на вывеску магазина электроники. Потом он слегка поворачивает голову в сторону Тэхёна, так что становится виден только кончик его носа и край бледной щеки. — Хорошо. Я смогу. — Вот и отлично! — кричит вслед, приложив ладонь ко рту рупором. — Тогда давай встретимся прямо здесь, у входа. После десяти вечера, как обычно, когда я сдам кассу. Идёт? Чонгук уже сделал несколько широких шагов прочь, вливаясь в поток людей, идущих к метро, но его голос долетает до Тэхёна вполне отчётливо: — Я буду свободен сразу после вечерней мессы. И парень окончательно скрывается за углом кирпичного здания, так ни разу и не оглянувшись. Тэхён ещё пару секунд стоит на пороге, подставив лицо влажному тёплому воздуху и глядя в ту точку пространства, где только что стоял Чонгук. Затем разворачивается и возвращается внутрь кафе, громко насвистывая мотивчик песни, которую крутили по радио сегодня утром во время завтрака.Ты смотришь вверх, когда боишься, а я — смотрю только на тебя.
Тот понедельник оставляет у Тэхёна во рту кислый привкус разочарования. Он рассчитывает на живой трёп и шутки, а получает сухую экскурсию. Чонгук вышагивает рядом, по самые уши пряча подбородок в воротник куртки, и лишь изредка размыкает губы, чтобы выдать очередную дежурную справку о готическом фасаде здания старой почты или годе постройки моста через реку. Большую часть пути они просто меряют шагами тротуар в неуютном молчании. Тэхён то и дело прикрывает рот ладонью, едва сдерживая зевоту. Он списывает это на обычную усталость после длинной смены, хотя в глубине души злится на себя за то, что так и не смог вытащить парня из его колючего панциря. Однако следующие две недели меняют всё. Чонгук начинает приходить в кафе ежедневно, сразу после окончания своих лекций в университете. Он неизменно выбирает один и тот же маленький столик у самого окна и крошечными глотками пьёт свой чересчур сладкий кофе. Тэхён, едва заметив в дверях знакомую макушку, тут же начинает «случайно» ошиваться в зале. Он то переставляет стулья, то протирает и без того чистую стойку влажной тряпкой, выкраивая каждую свободную минуту для короткого разговора. В этих перепалках Тэхён постепенно изучает Чонгука. Он точно как сложная карта местности. Подмечает также странную закономерность: стоит начать разговор с какой-нибудь ерунды про капризного клиента или пожаловаться на затёкшую к вечеру спину, как Чонгук теплеет на глазах. Он заметно расслабляет плечи, перестаёт сжимать керамическую чашку и сам начинает вплетаться в беседу. Делится обрывками мыслей о прочитанных за ночь книгах или рассказывает про смешные привычки старых профессоров. В такие моменты его глаза начинают блестеть, а пальцы сами собой выводят невидимые узоры на столешнице. Но стоит Тэхёну неосторожно, просто по инерции, коснуться темы его дома или спросить, как прошли выходные с родителями, Чонгук мгновенно меняется в лице. Он замолкает. После этого он может сидеть абсолютно неподвижно до самого конца часа, лишь изредка кивая в ответ на вопросы. Поняв это негласное правило, Тэхён разрабатывает для себя целый ритуал. Прежде чем выйти в зал к другу, он на кухне лично выверяет дозу сахара в чашке для Чонгука, а в голове прокручивает список заранее подготовленных «безопасных» тем. Он заготавливает пару нелепых историй из своей кочевой жизни или придумывает дурацкие вопросы о городской архитектуре.Твои ладони чуть дрожат, когда касаются меня,
Сеул в эту субботу буквально захлёбывается теплом. Тэхён идёт по забитому людьми тротуару в одной лёгкой рубашке, постоянно жмурясь от солнечных бликов. Вокруг творится настоящий хаос: стайки детей с красными и жёлтыми надувными шарами носятся между прохожими, а на импровизированных сценах из пустых ящиков подростки с гитарами наперевес выкручивают ручки усилителей на максимум. Тэхён, поудобнее перехватив пальцами бумажный лоток, пытается впиться зубами в огромный хот-дог. Но у него это плохо получается. Чонгук, который ещё пять минут назад демонстративно воротил нос от уличного фастфуда, теперь то и дело подпрыгивает то слева, то справа от друга, делая резкие выпады головой в сторону заветной булки. — Ну, Тэхён-а! — Чонгук в очередной раз пружинисто подпрыгивает на месте, вытягивая шею и пытаясь цапнуть край сосиски прямо из-под самого носа. — Дай откусить хоть разок. Всего один маленький разок, честно, я больше не попрошу. Тэхён, предвидя этот манёвр, быстро задирает правую руку вверх, почти к самому небу. — Ну уж нет... — прошепелявил он, раздувая щёки и едва сдерживая смех, отчего горчица едва не капает ему на подбородок. — Даже не мечтай. Ты же сам мне всё утро твердил, что не хочешь этой гадости. «Это вредно, Тэхён, там внутри одни химические красители», — он пытается скопировать серьёзный и нравоучительный тон Чонгука, громко причмокивая от удовольствия. — Теперь всё, парень, твой поезд ушёл. Весь хот-дог мой. Тэхён слышит за спиной раздосадованное цоканье языком и едва не поперхивается от внезапного смеха. Он с трудом проглатывает внушительный кусок булки и начинает нарочно качать головой из стороны в сторону, демонстрируя крайнюю степень восторга. — О-о-о, — протягивает он, плотно зажмурившись. — Чонгук, ты просто не представляешь, что теряешь. Это очень вкусно. Сосиска горячая, горчица щиплет язык, а хлеб ещё совсем свежий. Он уже собирается развернуться к нему всем телом, чтобы рассмотреть его нахмуренные брови, как вдруг боковым зрением улавливает быстрое движение. Раздаётся отчётливое «ам», и добрая половина хот-дога мгновенно исчезает в чужом рту. Чонгук тут же прыгает назад на пару шагов, прижимая правую ладонь к губам, чтобы удержать кусок теста, который грозит выпасть наружу. Его щёки сильно раздуваются, становясь круглыми, а глаза начинают блестеть. — Про-шти... — прошепелявил Чонгук сквозь полную пасть, активно работая челюстями. — Мне так сильно хотелось хоть один раз вот так сделать. Ну, знаешь, как в тех фильмах показывают, когда люди просто таскают еду друг у друга. Это забавно. Кажется. Он наконец с усилием сглатывает, шумно выдыхает через нос и начинает по очереди облизывать испачканные в жёлтом соусе указательный и большой пальцы. При этом он не сводит с Тэхёна немного виноватого взгляда. — Действительно очень вкусно, — добавляет он, громко причмокнув. — Я не ожидал. Тэхён только качает головой, рассматривая жалкие остатки своего несостоявшегося обеда. — Ну всё, — вздыхает он, пряча улыбку за воротником. — Можешь запомнить этот день. С этого самого момента я буду покупать любую еду только в двойном экземпляре. Иначе я просто умру от голода, пока буду гулять рядом с тобой. — Я тут ни при чём, — негромко бормочет он, глядя на свои кроссовки. — Просто почему-то всё, что оказывается в твоих руках, выглядит в сто раз вкуснее, чем на витрине. Это какая-то странная магия. Тэхён не выдерживает и громко, на всю улицу, смеётся. Проходящая мимо пожилая женщина в строгом пальто вздрагивает от этого звука и оборачивается, неодобрительно поджимая губы. Спустя полтора часа прогулки по узким переулкам, Чонгук вдруг оживляется и тянет Тэхёна в сторону массивного здания Национального музея искусства. Он сбивчиво, перескакивая с мысли на мысль, объясняет, что это его самое любимое место во всём городе. Следующие три часа превращаются для Тэхёна в настоящее испытание на физическую выносливость: они неспешно перетекают из одного огромного зала в другой, подолгу замирая перед полотнами в тяжёлых рамах и странными инсталляциями из изогнутого металла. Тэхён под конец прогулки уже едва передвигает ноги, его спина начинает ныть от непривычно медленного шага, но он упрямо идёт следом за парнем. Отдохнуть они присаживаются в парке у ручья Хан. Чонгук перегибается через каменные перила невысокого моста, заворожённо глядя вниз. Наблюдает, как потоки воды разбиваются о гладкие валуны, лежащие в русле. Тэхён же, окончательно выдохшись, приваливается лопатками к камню моста, закидывает голову назад и начинает рассматривать верхушки деревьев на фоне неба. — Знаешь, — подаёт голос Чонгук, по-прежнему не отрывая взгляда от бегущей воды. — Этот ручей очень долго был замурован под толстой бетонной дорогой. Десятки лет люди просто ходили сверху и даже не подозревали, что прямо под их ногами течёт вода. Его освободили из-под бетона совсем недавно. Тэхён поворачивает голову вбок, разглядывая профиль парня. — И как долго его так прятали от людей? — спрашивает он, чувствуя, как неприятно гудят его ступни в ботинках. — Очень долго, — Чонгук медленно кивает. — Где-то с конца пятидесятых годов. Город тогда просто задыхался, нужно было место для машин, и они строили эстакады прямо поверх русла. Всем казалось, что так будет правильнее — закатывать всё живое в серый асфальт ради технического прогресса. — А тебе самому-то здесь по-настоящему нравится? — он заглядывает Чонгуку прямо в лицо, чуть прищуриваясь от солнечных бликов на поверхности воды. — Я имею в виду, не в истории этого места, а вообще. Тебе хорошо сейчас на этом мосту? — Наверное. Здесь и правда дышится немного легче. Ветер у самой воды становится ощутимо прохладнее, заставляя Тэхёна зябко повести плечами. Он глубоко засовывает руки в карманы брюк, наблюдая за тем, как Чонгук то и дело дёргает плечом, поправляя постоянно сползающую лямку своего рюкзака. — Ненавижу большие толпы, — внезапно бурчит Чонгук, кивнув подбородком в сторону прогуливающихся по набережной парочек. — Все эти острые локти, чужое дыхание прямо в затылок... Такое чувство, что тебя засунули в тесную жестяную банку с сардинами и вот-вот окончательно раздавят. — А мне, наоборот, нравится, — Тэхён качает головой, подставляя лицо лучам солнца. — В густой толпе ты становишься абсолютной невидимкой. Можно строить любые рожи прохожим, шептать под нос всякие гадости, и никто даже не поймёт, что это сделал именно ты. А природа — она слишком честная. Все эти деревья просто смотрят на тебя и молчат, как будто осуждают за то, что ты такой суетливый и шумный. Чонгук фыркает, пытаясь подавить смешок. — Деревья? Осуждают? Ты это сейчас серьёзно говоришь? — он на секунду замирает, внимательно разглядывая кривую сосну на другом берегу ручья. — В таком случае я всё же предпочитаю осуждающие сосны. Они хотя бы не наступают тебе на новые чистые кроссовки и от них не пахнет дешёвым одеколоном из подземного перехода. Тэхён смеётся, откидывая голову назад. От этого быстрого движения из-под воротника рубашки выскальзывает тонкая цепочка. Чонгук мгновенно замолкает. Его взгляд намертво приклеивается к блеснувшему на солнце кусочку металла. Он даже подаётся всем телом вперёд, протягивая руку к груди, но вовремя останавливается и сцепляет пальцы в замок за спиной. — Это… — Чонгук запинается, сильно прищуриваясь. — Это что, распятие? Но оно какое-то странное, я таких не видел. Тэхён опускает подбородок, разглядывая собственную грудь. Он подцепляет круглый медальон и вытягивает его вперёд. На нём изображена женщина — Дева Мария. В руках длинный меч, который пронзает голову извивающейся змеи. — Это? — Тэхён крутит безделушку в пальцах, подставляя её свету, чтобы были видны все мелкие детали. — Это мой сувенир из прошлого. Я украл его из одной старой католической церкви несколько лет назад. Там служил такой дряхлый отец Паоло, который вечно засыпал прямо посреди исповеди. Я залез на территорию за яблоками, которые росли в их саду, а в итоге случайно оказался в ризнице. Увидел эту штуку в картонной коробке с металлическим ломом. Она лежала среди разбитых подсвечников и рваных грязных сутан. Я тогда подумал: «Богу она уже явно не служит, а мне на удачу точно пригодится». Сунул в карман и сразу ушёл. Он подносит кулон ближе к лицу Чонгука, почти касаясь его носа. — Красивая вещь, да? — Тэхён внимательно смотрит на парня, следя за его реакцией. — Говорят, это Скорбящая Матерь. Она вроде как защищает тех, кому совсем некуда идти. Иронично получается, если вспомнить твою семейку, не находишь? Твой отец бы, наверное, в обморок упал на месте, если бы узнал, что ты гуляешь с парнем, у которого на шее висит ворованный символ веры. Чонгук молчит, не отрывая глаз от металла. Тэхён вглядывается в его лицо, ловя каждое микродвижение его бровей или губ. Пауза затягивается и начинает казаться чересчур плотной. Тэхён мысленно называет себя идиотом. Ляпнуть про кражу парню, который, по его же словам, полжизни провёл на коленях перед алтарём — не самая лучшая идея. Он уже набирает в грудь воздуха, чтобы выдать какое-нибудь короткое и корявое извинение, как вдруг Чонгук издаёт звук, похожий на всхлип, а в следующую секунду заходится в заливистом смехе. Он резко отворачивается к воде, закрывая рот ладонью. Тэхён так и остаётся стоять с поднятой рукой, глупо хлопая ресницами. Он смотрит на взъерошенный затылок Чонгука, на то, как тот плечами вздрагивает от смеха и утирает пальцем выступившие на глазах слёзы. Внутри штырит покруче любого спиртного. Видеть, как «правильный» и забитый мальчик смеётся над историей об украденной святыне вместо того, чтобы читать нудные нотации о морали, оказывается лучшим моментом за весь день. — Это так… просто ужасно, Ким Тэхён, — Чонгук оборачивается, весь красный, не в силах перестать смеяться. Не давая Тэхёну времени что-то ответить, он хватает его за запястье правой руки. — Идём скорее, — командует он, настойчиво дёргая Тэхёна за собой в сторону выхода из парка. Чонгук лавирует между людьми с неожиданной ловкостью, не выпуская руки Тэхёна, и тому приходилось почти бежать следом, чтобы не споткнуться. — Эй, полегче на поворотах! — Тэхён рассмеялся, едва уворачиваясь от плеча какого-то рослого американца. — Куда мы так несёмся? Ты решил сдать меня ближайшему патрулю за кражу десятилетней давности? — Просто иди за мной, — бросает тот через плечо.как будто даже это — уже считается грехом.
Перед ними высится массивная белая церковь с острым шпилем. Тэхён замирает на самой нижней ступени, не решаясь сделать следующий шаг. Он никогда не был любителем таких мест. Более того, он вообще не понимает, что он, человек, который за всю свою жизнь не произнёс ни одной искренней молитвы, зато нарушил добрую половину заповедей просто по привычке, забыл здесь в такой час. Внутри шевелится странное, почти физическое отторжение. Тэхён не верит в мистику и не думает, что камни могут что-то чувствовать, но прямо сейчас ему кажется, что вору, беглецу и парню, у которого за спиной накопился приличный мешок мелких грехов, вход сюда просто заказан. Он всерьёз опасается, что его сейчас просто придавит тяжёлым дверным проёмом. Чонгук, не дожидаясь его, первым толкает дубовую дверь. Она поддаётся с натруженным скрипом петель. Изнутри пахнет холодным ладаном и старым деревом. Он оборачивается, заметив, что Тэхён так и застрял на пороге. Чонгук не произносит ни слова, он просто протягивает руку и ухватывает Тэхёна за край рубашки, потянув внутрь. Они оказываются в абсолютно пустом, высоком зале. Шаги по каменным плитам пола множатся и отражаются от сводчатого потолка. — Это то самое место, — негромко произносит Чонгук. — Церковь, которую я посещаю каждую неделю вместе с семьёй. И один. Тэхён идёт следом за ним. Крайне неуютно чувствует себя под неподвижными взглядами деревянных распятий и гипсовых статуй святых. Он поправляет воротник, стараясь получше спрятать украденный кулон, который сейчас, как назло, кажется, стал весить в несколько раз больше обычного и неприятно холодит кожу. — И зачем мы здесь в субботу вечером? — шёпотом спрашивает Тэхён, постоянно оглядываясь на бесконечные ряды пустых тёмных скамей. — Ты что, решил устроить мне внеплановый сеанс экзорцизма? — Я просто хочу посидеть здесь вместе с тобой. Тэхён останавливается у самого края дубового ряда, переступая с ноги на ногу. Точно как сорняк на идеально выполотой и ухоженной клумбе — слишком яркий в своей поношенной одежде, слишком неправильный. Чонгук же, напротив, двигается по центральному проходу уверенно, хоть и очень мягко, почти не касаясь подошвами обуви плит. И первым замечает, как из-за боковой колонны выходит пожилой священник. — О, Чонгук-а, — старик тепло улыбается, подходя ближе. — Совсем не ожидал увидеть тебя сегодня. Мир твоему дому, сын мой. Чонгук останавливается в паре шагов от него, складывает руки перед собой и отвешивает глубокий, подчёркнуто вежливый поклон. — Здравствуйте, отец. Извините нас, пожалуйста, что мы беспокоим вас в такой поздний час, — Чонгук чуть оборачивается, мазнув взглядом по застывшему в стороне Тэхёну, и снова смотрит на священника. — Можно нам просто посидеть здесь в зале немного? — Разумеется, можно, — кротко отозвался старик, потирая сухие ладони. — Храм всегда открыт для каждого, чьё сердце ищет хотя бы капли покоя. Затем священник медленно переводит взгляд на Тэхёна. Тот под этим внимательным взглядом выпрямляется и торопливо вытаскивает руки из карманов, тайком вытирая ладони о бёдра. — А это… твой новый друг? — мягко спрашивает отец, снова переводя взгляд на Чонгука. — Это очень хорошо, что ты пришёл сегодня не один. Доброе слово верного друга порой лечит израненную душу лучше любой долгой молитвы. Старик поднимает правую руку в благословляющем жесте и едва заметно очерчивает в воздухе небольшой крест. — Не торопитесь уходить. Побудьте здесь ровно столько, сколько нужно вашим душам. Да хранит вас Господь на всех ваших путях. Только священник скрывается за тёмной алтарной частью — Тэхён шумно и облегчённо выдыхает через рот. — Ну и ну, — шепчет он, когда Чонгук возвращается к нему. — Я-то думал, он сейчас за версту учует во мне грешника, достанет кадило и вызовет святую инквизицию. А он… добрый какой-то. Мне даже не по себе. Они опускаются на четвёртый ряд дубовых скамей. Перед ними, в золотистом полумраке алтарной части, высится массивное распятие. Фигура Христа, застывшая в позе вечного страдания. Тэхён то и дело оглядывается, постоянно натыкаясь на лики икон, которые, кажется, не сводят с него глаз. Неуютно. — Моё самое первое отчётливое воспоминание об этом месте… мне тогда было всего семь лет, — начинает Чонгук негромко. — Мать с отцом тогда были для меня всем миром. Единственным абсолютом. Таким же незыблемым, как и этот Иисус на кресте. Я сидел здесь, слушал монотонные молитвы и впитывал каждое слово о существовании рая и вечного ада. Я верил в это без тени сомнения и думал, что всё это реально. Святой отец тогда сказал мне одну вещь… — Чонгук на секунду плотно прикрывает глаза. — Он сказал, что этот распятый Христос обязательно излечит мою болезнь. Если я буду очень послушным. Если буду часто приходить к нему в ризницу для молитвы. Он замолкает. Тэхён поворачивает голову. Парень вдруг качнул головой вбок и прищурился, рассматривая фигуру на кресте под другим углом. — Тот святой отец… он насиловал меня. Слова слишком отчётливо звучат в пустом зале и затихают где-то под сводами. Тэхён во все глаза уставляется на парня, а тот продолжает гипнотизировать Христа. — Сначала я думал… ну, знаешь, что это такой ритуал, — он начинает быстро-быстро тереть ладони друг о друга. — Я смотрел на других детей, которые ходили с нами на мессы… и я думал, что с ними происходит то же самое. Что это наше общее «причастие», наша плата за вход в рай. Я ждал, что кто-то из них заплачет или подаст знак, но они смеялись, играли в футбол после службы… А потом до меня дошло. Только я. Только меня уводили в ту каморку за алтарем. Только мне он говорил, что я «особенный». И тогда я подумал: если Он выбрал только меня для этой боли, значит, Он хочет помочь именно мне. Значит, я такой грязный, такой испорченный внутри, что мне нужно гораздо больше «очищения», чем остальным. Я принимал это как высшую милость. Чонгук опускает голову вниз, вперив неподвижный взгляд в собственные ладони, лежащие на коленях. Он разглядывает линии на коже, а потом снова вскидывает глаза на распятие. — Это происходило прямо под ногами у этого Иисуса. Но я не мог рассказать об этом вообще никому, а особенно — своим родителям. Как я мог сказать им, что их главная святыня, их единственное спасение делает со мной вот это? Но несмотря ни на что, я обязан был приходить на мессы. Каждое воскресенье без исключений. И я шёл сюда, потому что… — он на мгновение запнулся, подбирая слова. — Я всерьёз думал, что так я смогу очистить себя. Он замолкает и поворачивает голову к Тэхёну. Тот сидит, низко наклонившись вперёд. Его локти с упираются в широко разведённые колени, а пальцы сцеплены в замок. Молчание ощутимо давит на барабанные перепонки, но спокойный тон Чонгука кажется ещё более убийственными. Тэхён и не знает, что в этой ситуации хуже: сидеть в этой мёртвой тишине храма или продолжать слушать. Чонгук пододвигается по скамье чуть ближе к нему. — Тэхён. Пожалуйста, перестань. Ты не должен сейчас выглядеть так виновато, — Чонгук ободряюще улыбается одними губами. — Я рассказал тебе всё это вовсе не для того, чтобы ты начал меня жалеть или сочувствовать. Я доверился тебе только потому, что точно знаю: однажды ты уедешь из этого города. Ты просто исчезнешь, а вместе с тобой навсегда исчезнет и эта моя тайна. И ещё… — запинается. — Потому что ты мой единственный друг. Тэхён продолжает молчать, не шевелясь. Он смотрит на полоску света, которая падает на пол между их ботинками. Прямо сейчас, в эту самую секунду, в голове пульсирует только одна мысль: он зря тогда, той первой ночью, повернул голову. Зря начал докапываться до этого странного парня и зря вообще позволил этому знакомству зайти так далеко. Знает по опыту, что любое «привет», любое приглашение в свою жизнь всегда заканчивается одинаково — ему становится невыносимо трудно заводить мотор своей машины и уезжать. Тэхён заводит обе руки за шею, нащупывая пальцами маленькое кольцо замка. Расстёгивает крепление, снимает кулон и набрасывает шнурок на чужую шею. Пальцы скользят по прохладной коже затылка. Он возится с мелким замком пару секунд. — Тебе она сейчас нужнее, — просто объясняет и сразу отворачивается. Тэхён снова садится прямо. Теперь деревянный Иисус смотрит на него со стены, а на груди Чонгука, прямо поверх тёмной кофты, покоится ворованный символ чужого горя. Потемневшая от времени Дева Мария с мечом в руках немного дрожит на чужой груди. В церкви становится невыносимо, до звона в ушах тихо. Слышно только, как где-то в глубине здания, за алтарём, тикают старые напольные часы, да под высоким сводом проносится случайный сквозняк. Внезапно снаружи раздаётся мягкий шлепок воды о стекло. За ним следует другой, и вскоре звуки сливаются в сплошной шум. — Дождь пошёл, — негромко произносит Тэхён. Чонгук поднимает руку и осторожно, подушечками пальцев, нащупывает металл кулона у себя на ключице. Он медленно ведёт по нему кожей, проверяя форму. — Весной здесь часто идёт такой дождь, — так же тихо отвечает он. — Это знак того, что зима в этом году окончательно закончилась. Она всегда так уходит из города — через воду. Тэхён смотрит на окно, где по стеклу змейками стекают первые капли весеннего дождя, и понимает, что время его пребывания в этом городе стремительно сокращается.
