Моно-но аварэ

      Проходит ровно месяц. Это срок, который Тэхён фиксирует в памяти с какой-то несвойственной ему дотошностью. Раньше его жизнь делилась только на скучные рабочие часы и редкие выходные, когда он отсыпался до полудня. Теперь всё иначе. Календарь в голове обретает своеобразный, но довольно чёткий ритм. Они видятся почти каждый вечер. Первые пару ночей Тэхён ещё пытается сдерживаться: заставляет себя не подходить к окну кафе каждые пять минут, не высматривать знакомый силуэт в толпе прохожих. Но быстро сдаётся.       Они становятся похожи на старых приятелей, чья дружба держится на странных контрастах. Чонгук бывает невыносимо занудным: он может полчаса читать нотации о том, что дешёвый кофе из автомата — это яд для желудка. Бывает мрачным, когда просто сидит и смотрит в одну точку, не реагируя на шутки. Но стоит в нём прорезаться живому настроению, как Тэхён ловит себя на мысли: ради этих минут он готов выходить на улицу даже после самой двенадцатичасовой смены.       Чонгук не раз говорит, что с появлением Тэхёна он наконец закрыл ту самую пустую графу в своей жизни, где должно было стоять слово «друзья». Эти бесконечные прогулки по ночным набережным, дурацкие споры о том, какая лапша быстрого приготовления — в красной или синей пачке — вкуснее, и долгое совместное молчание под козырьками во время дождя становятся чем-то вроде жизненно важного ресурса.       Тэхёну тоже нужно это общение, этот живой отклик в глазах другого человека. Хотя где-то глубоко в мозгу бьётся одна и та же мысль: это закончится плохо. Очень плохо. Но он не хочет останавливаться. Тэхён упорно продолжает сближаться с парнем, будто специально копит внутри будущую боль от расставания, чтобы потом она ударила по нему как можно сильнее и он больше не наступал на эти грабли.       Пик этого странного чувства настигает его на старой школьной спортплощадке. Солнце опускается за многоэтажки, окрашивая краску на трибунах в оранжевый цвет. Внизу несколько школьников доигрывают футбольный матч. Чонгук долго рассматривает свои ладони, на которых видны мелкие шрамы, а потом произносит то, что Тэхён до сих пор переваривает: «Эта весна заберёт тебя отсюда. Когда ты уедешь, я снова стану обычным парнем, который умеет только верить в Бога и подчиняться отцу. Грустно».       После этого они ещё долго бродят по району, мимо гаражей и продуктовых лавок. Тэхён слушает рассказы Чонгука о его детстве, о том, как он по звуку шагов в коридоре учился определять настроение отца. Тэхён ловит себя на том, что запоминает запах чужой куртки и то, как смешно Чонгук щурится от света фар. И это пугает его посильнее, чем перспектива остаться без копейки в чужом городе.

Ты шепчешь: «Нам нельзя, прости…» но не уходишь всё равно.

      На улице уже давно стемнело. Тэхён вырывается на пару шагов вперёд по тротуару. Он широко расставляет локти в стороны, закладывает ладони за затылок и с наслаждением тянется всем телом.       — Чёрт, это было реально круто, — со свистом выдыхает он. — Ночь просто бешеная. Знаешь, такую точно не выкинешь из головы, даже если очень сильно захочешь.       Чонгук плетётся чуть сзади.       — Не забудешь? — переспрашивает он. — Даже когда переедешь в другой город? Даже когда сменишь кучу работ и со временем окончательно забудешь моё имя?       Тэхён не оборачивается. Он продолжает идти вперёд по прямой линии, слегка покачиваясь с пятки на носок.       — Да, — кивает самому себе, глядя на светящиеся окна домов впереди. — Запомню её навсегда. Прямо по секундам. Тех ребят с гитарами трудно из головы выкинуть. Тебе же тоже зашло?       — Угу.       — Вот и мне. Такое не забывается.       — Лучше бы ты забыл об этом городе абсолютно всё, Тэхён-а.       — Чего? — снова разворачивается на пятках, опуская руки.        Чонгук замирает в паре метров от него. Он не поднимает глаз, уставившись в серый асфальт, по которому ветер гонит пустую жестянку из-под газировки.       — Я говорю — забудь всё это, — повторяет он. — Пусть из твоей памяти сотрётся каждый кирпич в этом районе. Каждое дерево, каждый фонарь. Просто вычеркни.       — Я тебя вообще не догоняю сейчас. Что на тебя вдруг нашло?       — Мне очень жаль, — Чонгук наконец вскидывает голову. — Мне правда жаль, что я так паршиво с тобой поступил.       Какая тут серьёзность, если ты ни черта не соображаешь. Тэхён то недоверчиво хмурится, то скептично выгибает бровь. О чём они вообще говорят?       — Ты о чём вообще? Какое «поступил»?       — Я специально это делал, — Чонгук снова шумно дышит через нос. — Нарочно вываливал на тебя всё это. Каждую гадкую подробность про себя... Я всё это рассказывал только для того, чтобы ты прирос ко мне. Чтобы тебе стало жалко меня. Я специально караулил твои смены в этом кафе, каждый день там торчал. Просто чтобы тебе стало физически невыносимо завести мотор и уехать.       Он делает какой-то ломаный жест рукой в сторону, будто хочет что-то показать, но тут же роняет её вдоль туловища.       — Я хотел, чтобы ты не смог меня просто так выкинуть из головы. Кому вообще захочется, чтобы единственный нормальный человек в жизни... просто взял и стёр тебя? Я же дышу нормально только тогда, когда ты рядом стоишь.       — Чонгук... — слишком устало, это не раз повторяется.        — Ты теперь за это меня ненавидишь? За то, что я привязал тебя к себе всеми этими историями? За то, что я такой эгоист? Ну? Скажи честно, ты ведь теперь меня ненавидишь?       Смотреть на такого Чонгука — дёрганого, бледного, несущего какую-то околесицу — совсем не нравится. Тэхёну хочется просто подойти и хорошенько встряхнуть его за плечи, чтобы тот пришёл в себя.       — Я бы не стал тебя ненавидеть за это, — честно отвечает и делает ещё один шаг навстречу. — Слышишь? Тебя вообще не за что ненавидеть.       — Почему? — он опускает лицо так низко, что подбородок почти касается воротника. — Я же тебя обманул. Использовал твою доброту. Почему не злишься?       Тэхён качает головой. Если и стоило кого-то винить в этом, то только себя самого. Прекрасно понимает: не будь у него этого зудящего желания чувствовать себя нужным хоть кому-то, никакой дружбы бы не получилось. Он сам каждый раз открывал дверь кафе, сам сыпал этот лишний сахар в кофе и сам добровольно шёл на каждый из этих долгих ночных разговоров.       Он делает ещё шаг, теперь их разделяет меньше метра. Тэхён выставляет руки перед собой, ладонями вверх, как бы показывая, что он не опасен.       — Эй, Чонгук, кончай нести этот бред про «использовал». Мы оба этого хотели, хорошо? Я торчу здесь не потому, что ты меня заставил своими историями, а потому что мне самому это было нужно. Всё общение держится на том, что обоим это нужно. В одну калитку это не работает.       Тэхён начинает разводить руки в стороны, намереваясь просто крепко сгрести парня в охапку и прижать к себе. Но Чонгук реагирует быстро: он отпрыгивает назад, едва не спотыкаясь о собственный кроссовок, и выставляет перед собой ладони.       — Нет. Не надо. — машет головой. — Я больше так не хочу. Не хочу тебя видеть.       Тэхён стоит на месте с полураскрытыми руками. Брови сначала взлетают вверх от удивления, а потом сползают к переносице.       — Чонгук, послушай…       — У меня в голове полный бардак с тех самых пор, как ты тут появился, — Чонгук на долю секунды прижимает ладонь к щеке, но тут же отдёргивает руку. — Ты притащился со своим кафе, со своими дурацкими открытками из Японии и этой своей свободой. И теперь я просто не могу дышать в собственном доме. Это сводит меня с ума. Я не сплю по ночам, я только и делаю, что жду вечера, чтобы поговорить, а потом ненавижу себя за эту слабость. Нам лучше вообще не быть друзьями. Никем не быть. Так будет привычнее.       Чонгук так и не поднимает взгляда. Он сверлит глазами трещину в тротуаре, кончики их обуви, какую-то выцветшую этикетку от сигарет под ногами — что угодно, лишь бы не столкнуться с глазами Тэхёна.       — Уезжай отсюда, пожалуйста, — бросает он напоследок, разворачивается и почти бегом припускает в сторону своего квартала.

И я ловлю твой страх губами, чтобы ты снова выбрал зло.

      Тэхён раздавливает окурок о перила заднего крыльца кафе, слушая надрывный монолог Хвана — своего сменщика.       — Понимаешь, она вцепилась в эти дурацкие обои с лилиями, как будто от них зависит вся наша жизнь! — Хван активно жестикулирует, едва не задевая Тэхёна локтем по лицу. — Я ей говорю: «Сун Хи, у нас кран на кухне протекает, нам нужен сантехник, а не цветочки на стенах!», а она сразу в слёзы. Третью ночь не разговариваем, спим по разным углам, как побитые собаки. Тьфу!       Тэхён тихо усмехается, не оборачиваясь. Он наваливается грудью на перила и начинает разглядывать прохожих на улице.       — Обои — дело серьёзное, Хван, — негромко отзывается он. — На них ведь каждый день смотреть. Куда важнее какого-то там крана.       Тот шумно чиркает зажигалкой, прикуривая новую сигарету, и с наслаждением затягивается первой порцией дыма. Он искоса глядит на Тэхёна, прищурив один глаз.       — Слышь, Ким... — он выпускает струю вверх, наблюдая, как она тает в воздухе. — Слухи ходят, ты того? Решил нас бросить? Расчёт уже затребовал у хозяина?       Тэхён начинает кивать. Взгляд уже цепляется за мужчину в плаще, который вместе с маленькой девочкой бежит по тротуару вслед за улетающим красным воздушным шариком. Они оба смеются — звонко, до икоты, — не замечая ничего вокруг.       — Ага. Пора двигаться дальше. Хотел поблагодарить... ну, за всё.       Хван хмыкает, поправляя свой грязный фартук.       — Жаль, — честно признаётся он, сплюнув в сторону. — Ты мне нравился. Собеседник из тебя не самый шумный, но слушать ты умеешь. Да и работник отменный. Куда хоть направляешься?       Тэхён пожимает плечами.       — Туда, куда руль поведёт, — бросает он, глядя, как красный шарик окончательно превращается в маленькую точку на голубом небе. — Главное — выехать за черту этого города.       Прошло ровно две недели. Эти четырнадцать дней превратились в бесконечную киноплёнку, которая прокручивается в голове снова и снова. Всё вернулось к тем временам, когда он только-только переехал в этот город — будни, тряска в душном автобусе до работы, бесконечная смена, снова автобус, ужин и провал в сон.       Чонгук исчез. Будто его и не существовало. Тэхён больше не видит знакомой тени у входа в кафе, не слышит тихого цоканья за спиной, не находит его за столиком у окна, где раньше он сидел с чашкой кофе. Город, который на мгновение показался почти родным, внезапно ощетинился чужими лицами. А виноватым себя чувствует до сих пор. Хотя повода вроде и нет. Злит это. Злит, что вместо привычного спокойствия внутри теперь чёрт-те что творится.

Я стану всем, что запрещали, чтобы ты больше не молился.

      Тэхён глушит мотор. Он выходит из салона и первым делом подходит к боковому зеркалу, поправляет пальцами взлохмаченную чёлку и осматривает своё отражение. Он приваливается поясницей к капоту, скрещивая ноги в щиколотках. Взгляд падает на наручные часы: стрелки приближаются к одиннадцати вечера.       По воскресеньям, после вечерней мессы, Чонгук часто остаётся в церкви до самого закрытия, помогая отцу или просто прячась в рядах от очередного семейного ужина с родителями. Как он рассказывал.       Тэхён уже собрал все свои вещи. Со всеми пятью знакомыми, которых он умудрился завести в этом городе, прощания были короткими, но они были. Но нажать на газ и пересечь черту Сеула он не смог. Не получалось, пока внутри сидела эта заноза: уехать вот так, после той нелепой «ссоры», было равносильно трусости. Тэхён даже не считает, что они поссорились. Так, небольшое недопонимание, ничего серьёзного. Но ему просто до зареза нужно было ещё хоть раз увидеть эти огромные тёмные глаза. Тэхён ведь честно сказал, что уедет. Вроде как подстраховался. Но толку-то, если сам не оттолкнул, дал к себе привыкнуть? Сложно теперь разобраться, подонок он или нет. Да и есть ли в этом смысл — сейчас ярлыки вешать?       Тэхён отрывисто осматривает двухэтажный домик Чонгука. Аккуратный, до последней травинки выстриженный газон, идеально подстриженные кусты и белые садовые статуэтки ангелочков, застывших в нелепых, пасторальных позах. Со стороны это место выглядит как образец благополучия, сошедший с обложки журнала. Тэхён криво усмехается, засунув руки глубоко в карманы. За этими вылизанными белыми заборчиками столько гнили и неадекватов, что страшно представить.       Минуло примерно пятнадцать минут, прежде чем на углу улицы показался знакомый силуэт. Чонгук идёт медленно. На голове у него большие наушники, а провод от плеера ныряет в карман его кофты. Чонгук уже почти заносит ногу, чтобы свернуть на вымощенную плиткой дорожку, ведущую к его дому, как вдруг останавливается. Он неторопливо стягивает наушники, оставляя их висеть на шее, и застывает, прислушиваясь к ночным шорохам. Через секунду его голова поворачивается в сторону припаркованной машины. Тэхён, не меняя своей расслабленной позы, поднимает руку и коротко машет ладонью в воздухе.       — Ну ты точно какой-то Божий, Чонгук, — негромко произносит он. — Так затылком чувствовать чужое присутствие... Волшебный ты парень, честное слово, я в шоке.       Чонгук стоит неподвижно. Он не делает ни шага навстречу, но и не уходит, просто стоит и смотрит, как Тэхён отрывается от капота машины и делает первый шаг в его сторону. Глаза прилипают к шее, где замечают тонкую цепочку — значит, тот всё-таки оставил кулон. От этой мысли внутри почему-то сразу становится спокойнее.       Чонгук молчит.       — Послушай, — Тэхён первым нарушает паузу, чуть качнувшись вперёд. — Я приехал, потому что не мог просто так испариться. Я хотел нормально попрощаться и…       — Я с тобой, — перебивает его Чонгук.       — Что?       — Я поеду с тобой.       Тэхён всё-таки усмехается. Оглядывается по сторонам — никого, только пустая улица да забор — и снова утыкается взглядом в парня. Тот сама серьёзность, и это необъяснимо умиляет.       — Чонгук, ты в порядке? На тебя что, икона в церкви упала? Больной?       — Я не больной.       — Ты на полном серьёзе собрался ехать чёрт знает куда со мной, с человеком, которого ты почти не знаешь? Мы знакомы меньше двух месяцев.       — Погоди. Я только сумку соберу и выйду. Две минуты, не больше. Только не уезжай, слышишь? Ни в коем случае не заводи мотор.       Тэхён запрокидывает голову, и из него вырывается безудержный смех. Воздуха не хватает.       — Это бред какой-то, — говорит он, пытаясь пересилить собственный хохот, который мешает нормально вдохнуть. — Чонгук, это полнейший бред.       Чонгук уже добежал до крыльца своего дома, но на секунду оборачивается.       — Жить в комнате без двери и молиться по расписанию — вот это настоящий бред! — выкрикивает он в ответ. — А это — это мой единственный шанс. Жди!       Тэхён возвращается к машине, на ходу выбивая из пачки одну сигарету. Он чиркает зажигалкой, затягивается и приваливается плечом к водительской дверце.       Кочевать с кем-то вдвоём — мысль кажется инородной. Лишней. Она никак не клеится к его вечному одиночному маршруту. Но стоит представить, что этот «кто-то» — Чонгук, как мысль даже начинает формироваться. Тэхён бы не рискнул. Ни за что не предложил бы пареньку такой побег первым. Одно дело — самому срываться с места по старой привычке или от банальной скуки. И совсем другое — вырвать человека из его понятной жизни. Пускай душной, пускай серой, но стабильной. А этот парень, который ещё вчера вздрагивал от собственной тени и боялся гнева распятого Христа, вдруг решает поставить на кон всё. Ради чего? Тэхён думает о том, что обязательно спросит об этом позже, когда они отъедут подальше.       Проходит не две минуты, и даже не пять. Тэхён успевает до фильтра докурить сигарету, постоянно поглядывая на циферблат — минуло уже добрых четырнадцать минут. Он начинает всерьёз опасаться, что Чонгука поймали на горячем, скрутили и заперли в комнате. Тэхён уже делает шаг к калитке, как тишину разрезает шлепок чего-то мягкого об асфальт. Он метится за угол дома, на задний двор, стараясь не шуметь подошвами.       На траве, прямо под окном второго этажа, валяется раздутая спортивная сумка. А из самого проёма, цепляясь пальцами за край подоконника и скользкую водосточную трубу, вылезает Чонгук. Он на мгновение замирает на полпути, когда замечает внизу Тэхёна. Чонгук быстро прижимает указательный палец к губам, требуя тишины, и начинает аккуратно, дюйм за дюймом, сползать вниз по трубе. Зрелище до того нелепое, что Тэхён застывает на месте. Он изо всех сил закусывает нижнюю губу, чувствуя, как внутри всё клокочет от желания рассмеяться в голос.       Спустя минуту они уже у машины. Тэхён подхватывает тяжёлую сумку Чонгука и закидывает её в багажник, с силой придавливая свои пыльные баулы. Когда он запрыгивает на водительское сиденье, Чонгук уже там. Тот буквально вжимается спиной в кресло, стараясь стать меньше, незаметнее. Его ладони лежат на коленях, а пальцы впиваются в джинсу. Он не шевелится. Только голова повёрнута к окну.       Тэхён вставляет ключ в замок, но не проворачивает.       — Эй, — негромко зовёт он. Чонгук вздрагивает. — Ты точно в этом уверен? Обратного пути не будет, как только выедем на шоссе. Решай сейчас, пока мотор не заведён.       — Если мы сейчас же не тронемся, — выдыхает он прерывисто. — Я сам пересяду на твоё место, схвачусь за руль и выжму газ. Клянусь тебе.       Тэхён коротко смеётся. Напряжение в груди лопается. Он крутит ключ, и мотор отзывается ворчливым рыком.       — Ого, какие мы внезапно стали грозные, — Тэхён перехватывает руль поудобнее, проверяя передачу. — А ты хоть водить-то по-настоящему умеешь, «гонщик»? Или только на словах такой смелый?       Чонгук громко шмыгает носом и снова отворачивается к окну, поглубже кутаясь в широкий воротник своей большой кофты.       — Только на короткие расстояния, — бурчит он. — Отец учил меня немного в прошлом году, пока вдруг не решил, что машина — это ненужное искушение гордыней и лишняя трата времени.       — Ну, считай, замётано, — Тэхён подмигивает ему. — Будешь иногда подменять меня на трассе по ночам, чтобы я мог хоть пару часов вздремнуть на заднем сиденье и не влететь в какой-нибудь кювет.       Чонгук только едва заметно ведёт правым плечом, так и не оборачиваясь. Он прислоняется щекой к прохладному стеклу, провожая взглядом высокий забор своего дома. Тэхён отпускает сцепление и давит на газ. Машина медленно, с выключенными фарами, выкатывается со двора на пустую дорогу. Тэхён включает свет только тогда, когда они сворачивают на главную улицу, ведущую прочь из этого района.