Дом там, где ты

Обито выздоровел через три недели. Шрам на спине остался — широкий, розовый, через всю лопатку. Какаши видел его только однажды, когда меняли повязки, и потом три дня не мог смотреть на Обито, не краснея. — Ты чего такой странный? — спросил Обито, когда они сидели на крыше штаба, жуя онигири. — Опять не выспался? — Я всегда не выспался, — отрезал Какаши, но голос прозвучал мягче, чем хотелось. Обито хмыкнул. Откусил от своего онигири, прожевал, а потом вдруг спросил: — Какаши, а ты… ты бы хотел когда-нибудь жениться? Какаши поперхнулся. — Что? — Ну, — Обито покраснел, уставившись куда-то в горизонт, — я просто. Думал. У тебя же клан. Ты последний Хатаке. Рано или поздно тебе нужно будет… ну. Продолжить род. Какаши сжал онигири так, что рис начал вылезать из водорослей. — Я не буду жениться, — сказал он ровно. — Почему? — Потому что. Обито повернулся к нему. В его глазах за тёмными стёклами очков было что-то напряжённое, болезненное. — Потому что ты никого не любишь? — спросил Обито, и его голос дрогнул. — Или потому что любишь не того? Воздух стал ватным. Какаши медленно повернул голову. Встретился с глазами Обито. Сердце колотилось где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев. Если Обито знает. Если Обито видит. Если он сейчас скажет это вслух, и кто-то услышит, и… — Не говори ерунды, — выдохнул Какаши. — Любовь — это слабость. Он встал. Сделал шаг к краю крыши, собираясь уйти, но Обито схватил его за запястье. — Не уходи, — сказал Обити. — Пожалуйста. Я не… Я не хочу, чтобы ты снова прятался. Я просто хочу знать, что… что я не один такой. Какаши замер. — Какой? — спросил он, не оборачиваясь. Обито молчал. Какаши чувствовал тепло его пальцев на своей руке, слышал его дыхание — частое, неровное. — Такой, — наконец сказал Обито. — Кто смотрит на своего друга и не может дышать. Кто готов умереть, лишь бы он улыбнулся. Кто знает, что это неправильно, но ничего не может с собой поделать. Тишина. Какаши закрыл глаза. Если он обернётся, всё рухнет. Если он ответит, обратного пути не будет. — Обито, — сказал он тихо, — ты не знаешь, о чём говоришь. — Знаю, — голос Обито был твёрдым. — Я знаю, что люблю тебя. И ненавижу себя за это. Потому что ты — мальчик. Потому что клан Учиха… они убьют меня, если узнают. Потому что ты… ты даже не посмотришь на меня по-настоящему. Ты всегда смотришь в сторону. Ты боишься, Какаши. Я тоже боюсь. Но я устал прятаться. Хотя бы сейчас. Хотя бы здесь. Скажи мне, что я не один. Какаши медленно обернулся. Обито сидел на крыше, сжимая в руках остатки онигири, и его лицо было мокрым от слёз, которые текли из-под очков. Он не вытирал их. Он просто смотрел на Какаши снизу вверх, такой уязвимый, такой открытый, такой свой. Какаши опустился перед ним на колени. Пальцы сами потянулись к лицу Обито. Сняли очки. Аккуратно, будто боясь разбить, положили рядом. Вытерли слёзы с щёк — большим пальцем, медленно, нежно. — Ты идиот, — сказал Какаши, и его голос сломался. — Ты самый большой идиот из всех, кого я знаю. — Знаю, — всхлипнул Обито. — Ты опоздал, — продолжил Какаши, и слёзы потекли и у него, против воли, стекая под маску, — ты опоздал на несколько лет. Я люблю тебя с того дня, как ты притащил мне эти дурацкие цветы под дождём. Я люблю тебя, и я ненавижу себя за это каждый день. Я люблю тебя, и если кто-то узнает, они убьют нас. Не только меня. Тебя тоже. Твой клан… они не простят. — Мне плевать, — прошептал Обито. — А мне нет! — Какаши схватил его за плечи, встряхнул. — Ты не понимаешь! Если с тобой что-то случится из-за меня, я… Он не договорил. Обито закрыл ему рот поцелуем. Неумело, грубо, носы столкнулись, зубы стукнулись, и пахло от Обито рисом Какаши ответил. Он вцепился в Обито, притянул к себе, целуя так, будто это последний раз. Потому что, возможно, так и есть. Когда они отстранились, оба дрожали. — Мы будем осторожны, — сказал Обито, уткнувшись лбом в плечо Какаши. — Никто не узнает. Это будет наша тайна. — Секреты убивают, — прошептал Какаши. — Тогда умрём вместе, — ответил Обито.