«Шалость удалась» или «Всегда читайте мелкий шрифт!»

      Я лежал с закрытыми глазами и слушал, как мадам Помфри возится у своего стола. Кажется, она перебирала склянки. Ещё под нос себе напевала, чем-то шуршала. Я ждал, когда она поднимется, когда закроется дверь, когда её шаги стихнут в коридоре. Всё время слежу за её графиком. Мне нужно всего лишь десять минут…              Дверь хлопнула. Шаги стихли. Я открыл глаза.       В лазарете было темно и тихо. Луна заливала своим светом пустые койки.       Я сел, превозмогая боль в груди. Швы натянулись, стало очень больно, но оставаться здесь – ещё больнее. Что мне делать? Ждать, пока он снова придёт и скажет всё то же самое? Что он не помнит, ничего не чувствует, и что я для него – пустое место?              Хватит. С меня хватит.              Я спустил ноги на холодный пол. Голова закружилась, перед глазами заплясали чёрные точки. Где-то здесь, на тумбочке, должна быть моя одежда... А, да. Никакой одежды. Мадам Помфри сказала, что всё выбросили. Я остался в больничной сорочке, которая была мне велика и которую я ненавидел всеми фибрами души.       Плевать. Я не собирался расхаживать по замку. Мне хочется исчезнуть, найти место, где меня никто не найдёт, и там, тихонько, без свидетелей, развалиться на куски.              Босиком я побрёл в сторону лестниц. Интересно, как будет выглядеть художество, подаренное оборотнями, когда раны заживут? Мадам Помфри сказала, швы снимут только через неделю, и что сейчас мне нужен покой. Сказала, я чудом выжил.              Чудом. Угу.              Чудо заключалось в том, что я, будущий глава семейства, гордость Слизерина, – закрыл собой Гарри Поттера и вызвал Патронуса в виде оленя. Оленя! Как у него. Как у его драгоценного папочки. Магия решила поиздеваться надо мной и выставить напоказ всё, что я так старательно прятал. Я не хотел этого Патронуса, но в тот миг ничто не имело значения, кроме Гарри.              И теперь он ничего не помнит. А я так просил его остаться, так просил не прогонять меня…              Я дошкандыбал до лестницы и остановился, чтобы перевести дыхание. Грудь горела. Мне надо потерпеть ещё немного. Мне надо в Выручай-комнату, в единственное место, где можно спрятаться от всех.              «Мне нужно место, где меня никто не найдёт. Мне нужно место, где меня никто не найдёт. Мне нужно...»              Дверь появилась. Я толкнул её. Внутри было темно, но едва я переступил порог, как в камине вспыхнул огонь, а рядом возникло тёмно-зелёное высокое кресло, почти как в гостиной Слизерина. Комната знала, что мне нужно.       Я рухнул в кресло, не заботясь о том, что сорочка задралась, что босые ноги запачкались, что волосы – Мерлин, мои волосы! – наверняка выглядят как гнездо.       Отец. Что скажет отец?       Он уже знает. Снейп наверняка доложил. Или Рита Скитер напишет очередную статью – «Наследник Малфоев опозорен: Патронус в виде оленя и связь с Избранным». О, Мерлин, он же меня буквально убьёт. Сначала снимет с семейного древа, потом запрёт в подвале, а потом...       Я зажмурился. Мама... мама бы поняла. Она поцелует меня в лоб, когда он выйдет из комнаты, и напомнит, что всё будет хорошо. Но как мне теперь быть здесь, в школе? Все всё видели. Все всё слышали. Все всё знают. Я больше не тот Драко Малфой, который держал факультет в ежовых рукавицах. Я теперь… посмешище, влюблённое в гриффиндорца. Наследник, который променял честь семьи на зелёные глаза. Идиот, который поверил.              Я закрыл лицо руками и разрешил себе заплакать.       Как я мог позволить ему одурачить себя? Как я мог поверить, что это всё по-настоящему? Что его слова – не просто действие свитка? Что его губы – не случайность? Что его руки, его глаза, его дыхание – всё это не исчезнет? Неужели навсегда действительно ничего не бывает?       Как я мог ему поверить?.. Рассказать то, о чём стоило молчать?.. Я вырвал из груди своё сердце, вложил ему в руки, а он взял, подержал, уронил и не заметил. Моё сердце ничего не значит?..       Лучше бы я умер. Честное слово, лучше бы Смеркут сделал своё дело. Тогда мне не пришлось бы лежать в лазарете и понимать, что Гарри не придёт. А если придёт – не вспомнит. А если вспомнит – не поверит.              Патронус – мой смертный приговор. Весь мир узнает то, что я сам понял только в ту секунду, когда закрыл Гарри собой.              Я люблю его.              Люблю его тупую храбрость, его вечно растрёпанные волосы, его голос, даже когда он орёт на меня. Люблю его руки, даже когда они бьют.              И я ненавижу его.              Ненавижу за то, что он заставил меня чувствовать. Ненавижу за то, что я боюсь. Боюсь любить. Боюсь быть любимым. Боюсь, что всё – ошибка, бред, и что я снова останусь один.       Но ведь так и есть. Я остался один.              Дверь с грохотом распахнулась.              Я вздрогнул и обернулся. В проёме, тяжело дыша, с разбитой губой и красными глазами, стоял Гарри.       Не могу поверить своим глазам. Он здесь. Он пришёл. Моё сердце, глупый, бесполезный орган, снова захотело выпрыгнуть в его руки.       Я быстро вытер своё лицо. Не хочу, чтобы он видел меня таким.              — Поттер, — сказал я ледяным тоном, который дался мне с огромным трудом. — Какой приятный сюрприз. Решил добавить ещё немного унижений к уже имеющимся? Проходи, не стесняйся. У меня как раз закончились запасы самоуважения, сегодня акция – пригласи друга и унизь Малфоя.              — Драко, перестань, — он шагнул вперёд. — Я вспомнил.              — И решил, что обязан проявить благодарность? Так вот, спешу тебя разочаровать: я не нуждаюсь в твоей жалости. Можешь оставить её при себе. Как и всё остальное.              — Это не жалость, — его голос прозвучал хрипло. Он сделал ещё шаг.              — Три дня ты твердил мне, что я тебе нравлюсь, что ты меня хочешь, что ты готов ради меня на всё. А потом ты проснулся, и все твои чувства испарились. Ты понимаешь, каково это, слышать, как человек, которого ты... как человек, которому ты поверил, говорит, что ты для него – пустое место?              — Драко...              — Я не закончил! — я вскочил с кресла, игнорируя боль в груди, от которой мне аж затошнило. — Ты считаешь, это всё – шутка! Что я для тебя – враг! Ты готов отказаться от каждого слова, которое сказал мне в лесу! От каждой секунды, которую мы провели вместе! Ты даже не дал себе шанса поверить! Не дал мне шанса показать тебе, что я могу любить! Я могу быть покорным, Гарри. Я могу... Мерлин…              Я сглотнул и прикрыл глаза, собираясь с духом.              — Я никогда никому не доверял, Поттер, а тебе доверился. Я могу упасть к твоим ногам и не чувствовать себя побеждённым. Ты слышишь? Ты способен услышать, что я тебе говорю? Если бы ты любил меня, я бы заботился о тебе. Я бы помнил, что ты забываешь поесть, когда нервничаешь. Сидел бы рядом, если бы тебе снились кошмары. Знаешь, как я могу любить?! Ты не знаешь. Ты не дал мне возможности показать тебе, что было между нами. Ты очнулся, увидел меня рядом, и не удосужился пораскинуть мозгами, чтобы смекнуть, какой я. Ты снова увидел маску, так и не поинтересовавшись, что под ней.              Синяк заныл. На губе вновь проступила кровь. Что-то я слишком заболтался…              — Я могу быть тёплым. — надо заткнуться, но… — Если бы ты любил меня, я бы встречал тебя у входа в Большой зал и не язвил. Я бы не спорил в моменты твоей злости, а ждал, когда ты остынешь. Я бы обнимал тебя сзади и нежился щекой о твои скулы. Зачем тебе враждовать со мной? Я не поле битвы. Я могу быть разным, Гарри. Ты мог когда-нибудь допустить, что Малфой может быть тишиной, покоем, безопасностью? Я могу раствориться в тебе целиком, и мне не будет страшно. Понимаешь? Вот этому человеку, — я ткнул пальцем себе в грудь, — тому, кого ты знаешь как холодного, расчётливого ублюдка, ему не страшно потерять себя в тебе.              Я выдохнул. На реснице дрожала слеза. Вот-вот и сорвётся…              — Я бы любил тебя, Гарри, в ответ. Я бы всё отдал, лишь бы ты снова приходил в мою спальню. Я бы стал твоим, если бы ты, конечно, меня любил.              Он опустил глаза. Прикусил губу.       Заплакал первым.              — Я помню, как ты кормил меня рагу, — продолжил он дрожащим голосом. — Ты делал вид, что тебе всё равно, но ты так нервничал, так боялся, что мне не понравится... Я помню, как ты рассказывал мне про отца. Как ты плакал, Драко. Помню, как ты попросил меня погладить тебя по голове, и я гладил, и твои волосы были такими мягкими! Я думал: «Я никому его не отдам».              Он быстро зыркнул на меня и снова потупил взгляд в пол.              — Я помню, ты сказал: «Боюсь, что я влюблён в тебя, Поттер. Но я совершенно не умею любить». Я решил не приходить к тебе в лазарет, потому что струсил. Проснулся и понял, что всё, что было для меня важным – исчезло. Я не мог признать, что столько лет был слепым, что ненавидел тебя, потому что боялся, что люблю.              — Я не верю тебе. Ты уже один раз забыл. Что помешает тебе забыть снова?              Он пожал плечами и вытянул руку, раскрывая ладонь. Я увидел свой галстук. Выглядел он так же ужасно, как и я сам.              — Рон нашёл его в лесу, — сказал Гарри. — Там, где ты спас меня. Возьми, пожалуйста.              Я смотрел на галстук и не понимал, как мне сейчас быть. Гарри стоял передо мной, протягивая эту жалкую тряпку, и в его заплаканных глазах горела такая надежда, такая отчаянная, сумасшедшая надежда, что мне стало настолько больно, словно бы в солнечное сплетение с размаху ударили.              — Убери, — сказал я и оттолкнул его руку.              Правда, оттолкнул – громко сказано. Так, немного отвёл в сторону.       Его рука опустилась.              — Я думал, что ты... — я осёкся и отвёл взгляд. — Я думал, что твои чувства настоящие. Я поверил, что свиток только раскрывает тебя. Я….              Не договорил, потому что в следующую секунду Гарри упал на колени. Рухнул, как подкошенный. Он поднял свои мокрые глазища и мне захотелось застонать от очередного болезненного укола в области сердца.              — Встань, — прошептал я. — Встань, Поттер. Немедленно.              — Нет.              — Я сказал – встань!              — А я сказал – нет, — проворчал он. — Ты можешь не верить мне. Можешь ненавидеть меня. Можешь выгнать меня отсюда. Но я не встану, пока ты не примешь меня обратно.              Я попытался схватить его за плечи, поднять, но он упёрся, как баран! Гарри оттолкнул меня, и я плюхнулся обратно в кресло, не удержав равновесия. Он подполз ближе, остановился между моих ног, упёрся ладонями в мои колени и, впиваясь в меня взглядом, отрешённо прошептал:              — Я не помню только Смеркута. Я не помню, что случилось, когда он напал. Я помню, как ты ушёл искать мою палочку, как мне стало холодно, но потом – ничего.              Надо же. Вспомнил всё, кроме самого главного.       Я сполз с кресла на пол. Опустился рядом с ним – колени к коленям, глаза в глаза. Мадам Помфри будет в ярости. Судя по тому, как мою грудную клетку только что прошибло – один шовчик мог разойтись.              Я достал палочку и закрыл глаза, вспоминая всколоченного Гарри, орущего на весь мир, что я ему нравлюсь. Вспомнил, как задыхался от чувств перед нашим первым настоящим поцелуем. Вспомнил, как сладко он засыпал рядом со мной…              — Экспекто Патронум, — прошептал я.              Серебряный свет хлынул из палочки тонкой струйкой, а потом всё шире, всё ярче, пока не заполнил комнату. Я открыл глаза и увидел, как из света рождается мой олень, с гордо поднятой головой, сотканный из надежды и страха, из всего, что я не смог бы сказать словами.              Он был прекрасен. И он был точной копией оленя Гарри.       — Вот что было, Гарри. — смущённо ответил я.              Олень завершил свой величественный обход комнаты. Его выдох, полный потустороннего достоинства, заставил пламя в камине припасть к углям.              — Я не знал, какое моё самое счастливое воспоминание, — голос сорвался, пришлось прочистить горло. — Оказывается, ты и есть моё счастье. Я не говорил тебе «я люблю тебя», это слово ведь…              — … такое большое, а мы такие маленькие, — подхватил Гарри, и в том, как легко он продолжил фразу, как поймал её на лету, было столько пугающей близости, что сердце споткнулось о собственный ритм. Он смотрел в ответ, не моргая.              — Это всё, чем я могу доказать свои чувства, — договорил я, кивая на тающего оленя.              Серебряные искры, прощаясь, закружились в медленном танце, озарив комнату последней вспышкой сияния. Осталось только зарево земного огня, бросавшее на наши лица дрожащие оранжевые блики.              Взгляд Гарри скользнул к моим губам, задержавшись на два удара пульса, потом метнулся обратно к глазам, и снова вниз, беспомощный, пойманный врасплох собственной смущённостью. Я хотел улыбнуться, чтобы разрядить напряжение, но вышла жалкая пародия на ухмылку.              — Что, Поттер, снова не хватает смелости?              — Не хватает, — буркнул он, утыкаясь носом в воротник своей мантии.              Я нашёл стыдливое признание храбрее всех его подвигов.       Повинуясь порыву, который зрел с одиннадцати лет, я осторожно снял его очки. Без них он разом осунулся и помолодел. Гарри щурился, растерянно глядя на меня, а я только и мог думать о том, что он мой. Всё же мой. Такой, каким его точно не знает никто.              Я подался вперёд, преодолевая расстояние, которое мы оба, как дуэлянты по разные стороны барьера, хранили годами. Сантиметр за сантиметром исчезали в топком, обволакивающем безмолвии.              — Я тебя… — признание родилось в недрах души, вскормленное застарелой тоской и новообретённой надеждой, но умерло, едва коснувшись губ.              Такое простое слово, а застряло в горле больнее рыбьей кости. Я заткнулся, ненавидя себя за трусость.       — Что, Драко, не хватает смелости? — поддразнил Гарри.              — Не хватает…              Его горячие руки до сладкой боли обхватили мою шею, и он прошептал в поцелуй:              — Я тоже тебя, Драко. Я тоже…