Недостаточно просто выжить

Говорят, что утро вечера мудренее. Зря говорят. Потому что утром лучше не стало: всё оказалось не сном, а очень даже взаправду. Вот разве что Одноглазый Джон как-то притих, будто о чём-то крепко думал. О чём же? Марли не стала докучать. Захочет — расскажет. Дело группы небольшое: выступить, спектакль показать, на инструментах побренчать, чтобы умаслить бандитов. Все любят представления, даже разбойники с большой дороги. А дальше? А дальше видно будет. Однако после немудрёного завтрака на скорую руку Одноглазый Джон подозвал всех, попросил встать в круг, и вот что сказал: — Мы с вами должны были показать привычное в этом сезоне, — это он сильно отхватил: «сезон», — Гюго «Отверженные». Но я вот что предлагаю. И он посмотрел на Марли. — Гюго может не выстрелить. Мы ставим классику, потому что она заставляет задумываться, вызывает потом застольные дискуссии, а дискуссии могут не туда завести в сложившихся обстоятельствах. Если мы начнём надавливать на совесть не с той стороны и не теми инструментами, для всех это может плохо закончиться. Поэтому первой пойдёт Марли. А чтобы она не слишком уставала, будем разбавлять репертуар. Плюс, — Одноглазый Джон указал на Марли, — ты наш весомый аргумент и козырь. Попытка не пытка. Достань-ка то платье Гэтсби, которое в пол. Подчеркнёт все козыри. Особо никто и не стал спорить, все понимали, что выживание требует жертв. Примерно через полчаса Саймон и несколько его людей пришли за труппой. Помощи, конечно, не предложили, но ничего, справились сами. Марли осталась переодеваться в амбаре, пока остальные таскали музыкальные инструменты и прочий реквизит. На удачу в «Аркадии» ещё с прошлых разов осталось фортепиано, и его аккуратно перенесли на улицу. Конни осталась его проверять, Джек и пару людей устанавливали ширму — импровизированные кулисы из красной бархатной ткани. Из дома передали несколько вазонов с цветами. Очень кстати. Но вот что удивляло: Марли заметила, что никого из людей общины не подпускали к артистам, а артистов держали подальше от жителей. И дураку очевидно, что бандиты опасались заговора. И даже её стерегли у входа, чтобы ничего не удумала. Что ж, им ли не привыкать к разного рода форс-мажорам? Караван — это же просто находка для грабителей! И да, они, артисты, не ввязывались в междоусобицы, но очень даже активно защищали себя и своё имущество. Так что тот, кто скажет, что артист безобиден, то это не от большого ума. Мир изменился. Люди изменились. И продолжали меняться день за днём. Кто-то оскотинился, кто-то продолжал барахтаться между человечностью и концом света. И то, и другое теперь норма. Пока Марли прихорашивалась, отдыхала и распевалась, за забором послышался гул мотора. Машина. Ого! Стало быть, у кого-то есть бензин! Хлопнули двери. И совсем скоро донеслось: — Папочка вернулся! Не иначе биг босс вернулся. Марли вздохнула. Кажется, за утро она успела пообвыкнуться, принять, что пару дней точно придётся провести под дулом пистолетов да автоматов, а теперь вот придётся привыкать к присутствию биг босса. — Это что за тачки тут и там, за забором? — само собой спросил биг босс. И Саймон ему в ответ: — У нас гости! И не просто гости, а целая актёрская труппа! К твоему приезду вот готовятся, горят желанием выступить! — Отлично! А ну-ка, тащите мне сюда кресло и заварите кофе! Марли обошла матрас, встала у выхода и выглянула наружу. Какой-то весельчак, как Саймон. Биг босса она заприметила сразу. И сразу отошла в сторонку, чтобы её не заметили. Плохо дело. Даже не так: хреново. А тут как раз и Одноглазый Джон вошёл в амбар. — Ты чего тут жмёшься? — Замени меня кем-нибудь! — взмолилась Марли. Одноглазый Джон вскинул руки. — Об этом и речи быть не может! При других обстоятельствах мы что угодно бы сделали, но не сегодня! Точно не сегодня! Быть беде! — Хокай, миленький! — так они звали Одноглазого Джона, когда шутили или когда просили о чём-то, что стоило жизни или смерти. — Мэрилин! — поднял руки индеец к потолку. — Нам всем страшно! Мы все не знаем, как выберемся из этой задницы и выберемся ли вообще! Надо взять себя в руки и умаслить негодяев! Мы ставим тебя первой не из вредности, а потому, что многие из них застали былые времена, и как раз музыка и песни из прошлого могут что-то да пробудить в их очерствевших душах! — Да разве ж этих что-то возьмёт… — ответила Марли и давай носком пол ковырять. Одноглазый Джон помолчал, а потом спросил тихо и по-отечески: — Девиз у нас какой, помнишь? Как не помнить? Он же у них на всех фургонах красной краской вымалеван: «Недостаточно просто выжить». Да, они это понимали, а вот бандюги эти — как знать. Сегодня живы, завтра нет, любое убийство им за милую душу. Но Марли кивнула, потупив глаза. И вроде всё понятно, уж очень Одноглазый Джон хотел их всех спасти. Вытащить из задницы. Значит, надо ему довериться, как и всегда. У него, у собаки такой хитрожопой, словно глаз намётан на разного рода сук. Видит он их, что ли. И понимает, как надо выюлиться. — Можно я хотя бы из-за кулис выйду? — Да можно конечно, — вздохнул Одноглазый Джон. — Давай, десять минут у тебя. Главному их вон уже кресло тащат. И ушёл. Всё было готово. Скрипачка, Ингрид. Одноглазый Джон за фортепиано. Лилли с сангбаном — средним африканским барабаном. И Марли прошелестела за кулисы, стояла и ждала, когда Одноглазый Джон объявит. Сначала все галдели, кто куда встанет, жители тоже пришли, но они под надзором автоматчиков стояли. И он. Биг босс этот. Расселся в кресле, ногу на ногу вальяжно закинул и биту рядом поставил. — Хватит тянуть кота за яйца! — гаркнул Саймон, встав по правую руку от биг босса. — Заткнули пасти все! Мы тут всё-таки окультуриваться собрались, да? — и махнул артистам. Одноглазый Джон встал впереди фортепиано и поклонился почтенной публике. — Мы странствующие музыканты и актёры! И мы мультиинструменталисты! Наша труппа «Чёртова дюжина» приветствует вас! Сегодня для вас играют: Ингрид! Ингрид поклонилась, сделав красивый вензель смычком. — Лилли! Лилли отстучала бодрый ритм. — И я, Джон, известный многим как Одноглазый Джон. Позвольте занять у вас ещё минуту, прежде чем мы начнём. Недостаточно просто выжить в нашем новом страшном мире, полном страданий и ходячих. Поэтому мы и странствуем по этой грешной земле, чтобы напоминать: человечность, гуманность и безграничное творчество. Одноглазый Джон ещё раз поклонился и вернулся к фортепиано. — Встречайте! Несравненная Мэрилин! Повисла тишина. Такая пряная, пьянящая, аж дрожь по телу и мурашки по коже. Ну, пора! Марли приоткрыла бархатную занавеску, шагнула вперёд и посмотрела перед собой. И полилась песня: — You and me, we used to be together every day together, always… И скрипка присоединилась к голосу. Скрипка осторожная, вкрадчивая, звук её мягкий, осторожно плыл, будто хотел разбудить. Но разбудить мягко. Так будит несмелая любовница. Целует, словно луч майского солнца касается щеки. И вслед за скрипкой вливается фортепиано. Так же певуче, по-ангельски. Так просыпался мир, когда ещё всё было хорошо. Все живы, все влюблены в жизнь, а пробуждение — это счастье, как глоток чистой родниковой воды. — Don't speak! И барабан. Не африканский мотив, а старый-добрый американский бас. — Don't speak! — тянет Марли. Голос сильный, звонкий, звучный. От самой себя мурашки. Сначала её руки подняты, помогают дирижировать, держать темп, потом Марли опускает их на живот. Округлый. Всё-таки срок: шесть месяцев. Платье на животе натянуто, но, как и говорил Одноглазый Джон, подчёркивало живот так, что не захочешь, да увидишь. Вот он козырь: беременную женщину не тронут. Музыка стихает. Марли замолкает. Сначала тишина, такая оглушительная, аж в висках стучит. «Чёртова дюжина» ждёт. И Лилли затаила дыхание, и Ингрид, и Одноглазый Джон, и Марли. Такая тишина в первые секунды — это всегда хорошо, потому что зрители переваривали свою жизнь, окунались в воспоминания, находясь там, в прошлом, когда всё было радужно и живо. Но всё равно «Чёртова дюжина» замирала, как в первый раз. — Блядь! — Саймон выдохнул, мотнул головой, согнулся и упёр руки в колени. И тут уж зрители от души захлопали. Свистели, радовались, приветствовали. Даже бандиты хлопали. — Ебать какие вы охуенные! — захлопал и биг босс. Затем поднялся из кресла, поднял руку, и всё смолкло. Снова тишина, но на этот раз нехорошая. — Вот это приём для меня! Чёрт! Прикиньте, я знаю эту песню! Настолько стар и настолько крут! — махнул рукой по-простецки, а потом дальше говорит: — Мы с вами не успели познакомиться. Точнее я-то с вами да, а вы со мной нет. Я Ниган! И хочу сказать, что вы охренеть какие крутые! Биг босс похвалил. У всех, наверное, отлегло, кроме Марли. Потому что ни Одноглазый Джон, ни остальные ещё не поняли, в какую глубокую и беспросветную задницу они попали. Но надо было держать марку, и музыканты раскланялись в благодарностях, и пришла пора ещё что-нибудь спеть. На этот раз Одноглазый Джон и играл, и пел, а Марли около него стояла и то до плеча дотронется, то руками опять себе дирижирует. — No expression, no expression. Hide my head I want to drown my sorrows. No tomorrow, no tomorrow, — поёт одноглазый Джон. И Марли ему в ответ: — When people run in circles it's a very very... Mad world... mad world... После песни передышка для Марли. В это время Одноглазый Джон взял укулеле, встал перед зрителями и затянул: — Somewhere over the rainbow way up high there's a land that I heard of once in a lullaby… Марли пока отошла передохнуть, всё-таки шесть месяцев — это не шутки, долго трудиться не получается. Тут-то её и подозвала к себе Мелисса, жительница Аркадии, пока все были заняты музыкой. Вроде как никто не должен их заметить. Она завела Марли за угол одной постройки, что-то пошарила под огромной кофтой и выудила оттуда банку. — Увидела, что ты в положении, — вполголоса проговорила Мелисса и протянула банку. Марли приняла её и прочитала: «Смесь для кормящих и беременных женщин». Как же это кстати! — Спасибо. — Эй! Что это вы там делаете? — окликнул их один из людей Нигана. Марли и Мелисса обернулись, мужчина стоял у них за спинами. Он протянул руку и забрал банку. Как раз и песня закончилась, и блюститель беспорядка окликнул биг босса: — Ниган! Смотри-ка сюда! Щедрые жители Аркадии обманули нас и не всё нам отдали! Надо ли говорить, какая тишина воцарилась! Ниган поднялся из кресла и подошёл ближе к своему человеку. — И что там такое у этих пташек? — Смесь для кормящих и беременных, — бандит повертел банку в руках. Наглая, ехидная, не предвещающая ничего хорошего улыбка сползла с лица Нигана, и он кивнул парню. — Отдай девчонке обратно. А с тобой… — он указал на Мелиссу, — мы потолкуем ещё. И ты, девочка, — указал на Марли, — тоже.