Последняя перемотка.

Прошло пять долгих, наполненных музыкой и смехом лет. То бесконечное лето 90-х давно сменилось другими временами, но в их общей квартире время словно замерло. Солнечный свет лениво пробивался сквозь легкие занавески, подсвечивая миллионы пылинок, танцующих в воздухе. Джисон сидел прямо на полу перед огромным книжным шкафом, заваленный старыми тетрадями, кассетами без подписей и пожелтевшими журналами — он решил наконец навести порядок в их общем архиве воспоминаний. Перебирая старый, запыленный томик стихов, который Минхо когда-то читал по ночам, Джисон вдруг почувствовал, как его пальцы задели что-то необычайно хрупкое. Страница открылась сама собой, и на ладонь Джисона мягко скользнула сухая, почти прозрачная ромашка. Та самая, которую он тайно вложил в книгу в ту сумасшедшую ночь после побега. — Хо! Иди сюда скорее! Посмотри, что я нашел! — звонко крикнул Джисон, не сводя восторженных глаз с пожелтевшего цветка. Из кухни послышались мерные шаги, и через секунду в дверном проеме появился Минхо. Он стал старше, его плечи раздались, а взгляд стал спокойнее, но в уголках его глаз всё так же прятались те самые озорные искорки, которые Джисон полюбил пять лет назад. — Ты чего раскричался, Сон-и? Я думал, ты нашел заначку на новые наушники, — Минхо подошел ближе, вытирая руки полотенцем. — Посмотри, — Джисон благоговейно протянул ему ладонь с цветком. — Это та самая ромашка с берега реки. Пять лет, Хо! Она всё еще здесь, представляешь? Она не рассыпалась, она ждала, пока я её найду! Помнишь, ты обещал мне в мельнице собрать таких хоть целое поле? Минхо замер, вглядываясь в хрупкие лепестки. Он негромко ухмыльнулся своей характерной, немного дерзкой улыбкой и что-то неразборчиво буркнул под нос — что-то вроде «надо же, какая упрямая трава». Но вместо того чтобы просто вернуться к делам, он вдруг посерьезнел и медленно засунул руку в карман своих домашних брюк. — Раз уж мы заговорили о полях и старых обещаниях... — голос Минхо стал удивительно мягким. Он протянул Джисону маленькую бархатную коробочку. Внутри, в лучах утреннего солнца, тускло и благородно блеснули два простых, но изящных парных кольца. — Держи. А то всё ромашки да кассеты... Кажется, пришло время для чего-то более прочного, чем сухие цветы. Джисон замер, чувствуя, как к горлу подступает горячий ком радости, а в глазах начинает щипать. — Минхо... они просто невероятные. Спасибо, — он порывисто обнял его, утыкаясь носом в плечо, пахнущее родным домом и кофе, и звонко чмокнул его в щеку. — Ладно, заканчивай со своей макулатурой, — Минхо легонько отстранился, кивая в сторону окна, где на парковке стоял их старый кабриолет с откинутым верхом. — Погода сегодня почти один в один как в тот день на речке. Поехали прокатимся? Я нашел в лавке какую-то редкую запись, говорят, она звучит в точности как наш тот вечер. Джисон, сияя от счастья, бережно вложил ромашку обратно в книгу, надел кольцо на палец и схватил ключи. Они выбежали на улицу, и через пару минут машина уже неслась по загородному шоссе. Крыша была открыта, и теплый, нежный ветер трепал их волосы, принося с собой далекий стрекот кузнечиков и запах свежескошенной травы. Из динамиков хрипел старый добрый Цой: «Смерть стоит того, чтобы жить, а любовь стоит того, чтобы ждать...» Минхо на мгновение убрал руку с руля, переплетая свои пальцы с пальцами Джисона. Он посмотрел на него — не мимоходом, а глубоко, так, будто хотел запечатать этот образ в своей памяти навсегда. — Знаешь, Хани, — перекрикивая свист ветра, произнес Минхо. — Я тогда на мельнице не всё сказал. Я люблю тебя. Больше всех этих песен, больше этого лета. Больше самой жизни. Джисон только открыл рот, чтобы ответить, что чувствует то же самое, что его любовь бесконечна… но не успел. Из-за крутого поворота, ослепляя их яростным, нечеловеческим светом фар, на встречную полосу внезапно вылетел тяжелый грузовик. Визг тормозов на долю секунды разрезал тишину полей, а затем мир вокруг взорвался, превращаясь в безумный хаос из битого стекла, скрежета рвущегося металла и летящей во все стороны пыли. Последнее, что увидел Джисон перед тем, как небо над ними навсегда подернулось черной пеленой — это спокойные, полные нежности глаза Минхо, который так и не выпустил его руку. И ту самую сухую ромашку, которая каким-то чудом вылетела из книги в момент удара и теперь медленно, почти грациозно оседала на разбитую приборную панель, залитую их общей кровью и золотым светом заходящего солнца. Их песня оборвалась на самой высокой ноте. Пленка зажевалась навсегда.