Последняя перемотка.

Минхо с тяжелым, почти музыкальным металлическим лязгом опустил железную роллету своей небольшой кассетной лавки. Ключ повернулся в старом замке дважды, ставя жирную точку в очередном рабочем дне, насквозь пропитанном запахом пыльного пластика и бесконечным шуршанием магнитных лент. Сегодня у него был долгожданный выходной, и это пьянящее чувство свободы кружило голову сильнее, чем самый крепкий кофе из автомата на углу. Джисон ждал его на тротуаре, лениво прислонившись спиной к исписанной граффити стене. Он сосредоточенно подбрасывал в руке почти пустую пачку вишнёвой жвачки «Love is...», и его глаза мгновенно загорелись, стоило Минхо выйти на свет уличного фонаря. На Хане была та самая безразмерная джинсовка с потертыми локтями, которая в косых лучах заходящего солнца казалась отлитой из чистого золота. — Ну что, Ли Минхо, готов сбежать из этого душного города? — Джисон широко и открыто улыбнулся, демонстрируя свои фирменные беличьи щечки. — Успеем на последний рейс в сторону полей? Минхо усмехнулся, привычным жестом поправляя лямку сумки, в которой при каждом движении глухо и ритмично застучали кассеты. — Успеем. Этот трамвай всегда опаздывает ровно на пять минут. Прямо как ты на наши прогулки, Сон-и. Когда старый, дребезжащий вагон подкатил к остановке, обдавая их запахом нагретого железа, они запрыгнули внутрь, едва не споткнувшись о высокую подножку. Трамвай был абсолютно пуст. Внутри царил уютный полумрак, а воздух был наполнен ароматом старых кожаных сидений и пыли, которая искрилась в заходящих лучах, словно волшебная пыльца. Минхо достал из кармана куртки потертый кассетный плеер, разделил наушники на двоих и, дождавшись, пока Джисон устроится на соседнем кресле, нажал «Play». «Перемен требуют наши сердца…» — низкий, пронзительный голос Цоя мгновенно заполнил пространство между ними, заглушая скрежет колес и дребезжание старых оконных рам. Джисон доверчиво прислонился головой к плечу Минхо, чувствуя тепло его тела сквозь ткань. За окном серые бетонные коробки пятиэтажек постепенно сменялись буйными зелеными зарослями, покосившимися деревянными заборами и бескрайними полями, уходящими за горизонт. Ветер из приоткрытого окна трепал их волосы, принося с собой горьковатый запах луговых трав и предчувствие грозы. — Знаешь, — прошептал Джисон, почти не слыша собственного голоса из-за гитарного соло, — мне кажется, этот трамвай везет нас прямиком в лето, которое никогда не закончится. Мы просто будем ехать так вечно, пока пленка в твоем плеере не сотрется в пыль. Минхо ничего не ответил, лишь крепче сжал ладонь Джисона, переплетая их пальцы так сильно, будто боялся, что тот исчезнет. Он смотрел, как красное солнце медленно тонет в высокой траве, и в этот момент ему тоже до боли в сердце казалось, что у этого маршрута нет и не может быть конечной остановки. Они спрыгнули с высокой подножки трамвая прямо в густую, пахучую траву, которая тут же облепила их кеды липкими семенами и желтой цветочной пыльцой. Трамвай, звякнув на прощание своим медным колокольчиком, медленно скрылся за поворотом, оставляя парней в абсолютной, звенящей тишине подмосковных полей. Воздух здесь был совсем иным — густым, сладким, насквозь пропитанным ароматом нагретого за день клевера и дикой мяты. Дорога к речке петляла узкой, едва заметной тропкой через бесконечное белое море ромашек. Джисон, не выдержав этой красоты, то и дело присаживался на корточки, выбирая самые крупные цветы с идеально ровными белыми лепестками. — Эй, Ли Минхо, не иди так быстро! Глянь, какая огромная, прямо как блюдце, — Джисон протянул сорванный цветок, сияя улыбкой ярче самого полуденного солнца. Вскоре у него в руках оказался внушительный, слегка растрепанный букет, который он бережно прижимал к груди, словно это было самое дорогое сокровище в мире. При каждом шаге в сумке Минхо слышался глухой, мерный пластиковый стук — это его любимые кассеты в коробочках бились друг о друга точно в такт их шагам. — Слышишь? — Джисон негромко рассмеялся, указывая подбородком на сумку. — Мы даже идем в ритме какого-то альбома. Постукивает, как метроном. Это будет наш личный саундтрек для прогулки. — Это звук моего долгожданного выходного, Сон-и. Звук того, что я наконец-то не за прилавком, а здесь, с тобой, — Минхо мягко улыбнулся, щурясь от слепящего света, и легонько подтолкнул Джисона плечом, заставляя того чуть пошатнуться. Когда они наконец вышли к высокому, обрывистому берегу, внизу сверкнула река, лениво перекатывая свои темные воды между поросшими изумрудным мохом камней. Прямо над водой, на толстой, узловатой ветке древней плакучей ивы, висела самодельная тарзанка — грубый пеньковый канат с привязанной на конце отполированной до блеска палкой. Минхо замер на краю, и в его глазах мгновенно вспыхнул тот самый опасный, мальчишеский азартный огонек. — Ого, она всё еще здесь! — выдохнул он, сбрасывая сумку с кассетами на мягкий мох под ноги. — Помнишь, как мы в детстве до хрипоты спорили, кто прыгнет дальше и не струсит? Джисон опасливо заглянул вниз, в темную глубину, еще крепче сжимая свои ромашки. — Хо, нет… Посмотри на эту веревку, она же старше нас обоих вместе взятых! Она выглядит так, будто рассыплется в труху, как только ты до неё дотронешься. Давай просто посидим на берегу, а? — Ну уж нет, трусишка Хан, — Минхо уже лихорадочно стягивал кроссовки.— Кто последний в воду, тот покупает жвачку на всю неделю вперед! Он уверенно перехватил грубый канат, проверяя его на прочность всем своим весом. Один мощный толчок ногами от земли — и Минхо с победным, оглушительным криком взмыл высоко над рекой, описывая в воздухе безумную широкую дугу. На долю секунды он словно завис в высшей точке, полностью залитый золотым светом, а затем просто разжал руки. Громкий шумный всплеск, тысячи сверкающих на солнце брызг — и он с головой скрылся под водой. Джисон замер на самом краю обрыва, почти перестав дышать. Через пару секунд мокрая макушка Минхо показалась над поверхностью. Он резко откинул прилипшие к лицу пряди волос и задорно крикнул, разбрызгивая воду вокруг себя: — Сон-и! Вода — просто космос! Если не прыгнешь сейчас сам, я вылезу и затащу тебя прямо в одежде! Джисон замялся, с тоской глядя на свои чистые кеды и аккуратный букет, но азарт Минхо был слишком заразительным, чтобы устоять. Он осторожно положил ромашки на сумку, разбежался и, зажмурившись от дикого страха и восторга одновременно, вцепился в канат. Секунда невесомости, свист ветра в ушах — и он с громким «Плюх!» ушел в прохладную глубину вслед за своим Минхо. Когда они оба, мокрые до последней нитки, тяжело дыша и едва не давясь смехом, наконец выбрались на пологий берег, небо над полем внезапно и зловеще изменилось. Еще минуту назад оно было нежно-золотым, но теперь на него стремительно навалились тяжелые, свинцовые тучи, съедающие остатки света. Ветер в одно мгновение стал резким, холодным, он яростно пригибал высокую траву к самой земле и приносил с собой острый запах озона — верный признак того, что сейчас начнется настоящий шторм. — Кажется, мы немного просчитались с прогнозом, Сон-и, — выдохнул Минхо, глядя на первую ослепительную вспышку молнии, которая на мгновение разрезала горизонт пополам. Первые капли — тяжелые, размером с крупную монету — с сухим стуком ударили по пыльной тропинке. А через секунду на них обрушился сплошной, ревущий поток воды. Ливень был такой невероятной силы, что видимость упала до нескольких метров. Деревья зашумели, протестуя против порывов ветра, а кроссовки парней мгновенно превратились в маленькие хлюпающие аквариумы. — Моя сумка! Кассеты! — в ужасе почти прокричал Джисон, пытаясь прикрыть собой свой промокший и поникший букет ромашек. — К мельнице! Бежим, скорее! — Минхо мертвой хваткой вцепился в ледяную ладонь Джисона, и они, скользя по размокшей скользкой глине и захлебываясь от летящих в лицо брызг, рванули вверх по холму. Тяжелая дубовая дверь старой мельницы поддалась с жалобным, протяжным скрипом. Они буквально ввалились внутрь, и Минхо навалился всем плечом на створку, отсекая яростный рев бушующей снаружи стихии. Внутри воцарилась оглушительная, почти физически давящая тишина, нарушаемая лишь мерным, барабанным стуком капель по прохудившейся крыше и их собственным загнанным, хриплым дыханием. В помещении густо пахло старым деревом, сухим зерном и пылью веков. — Черт, я промок просто до костей, — выдохнул Минхо. Он стянул с себя тяжелую от воды куртку и небрежно повесил её на какую-то балку. — Снимай верх, Сон-и, иначе завтра мы оба сляжем с жуткой лихорадкой. Они начали стягивать мокрую одежду, стараясь не смотреть друг на друга, но в тесном пространстве мельницы, где каждый шорох отдавался гулким эхом, возникло странное, почти осязаемое напряжение. Джисон остался в одной тонкой белой майке, которая полностью облепила его плечи, подчеркивая, какой он на самом деле хрупкий и беззащитный. Он сел прямо на пыльный деревянный пол, обхватив голые колени руками и глядя в узкую щель в стене, где то и дело сверкали холодные молнии. — Знаешь... — начал Джисон, и его голос в этой тишине прозвучал удивительно чисто и хрупко. — Странное чувство. Мы бежали от дождя, а кажется, что случайно убежали от всего остального мира. Там, в городе, всё такое... шумное, правильное. А здесь, на этой старой мельнице, время как будто рассыпалось на мелкие части. Как та самая зажеванная пленка в твоем любимом плеере. Минхо медленно сел рядом. Расстояние между ними сократилось до нескольких сантиметров. Он отчетливо чувствовал исходящий от Джисона холод и терпкий запах речной воды. — Может, это и к лучшему? — негромко ответил он, внимательно и долго изучая профиль младшего. — Иногда нужно, чтобы всё время мира остановилось, чтобы наконец увидеть то, что действительно важно. Без всех этих кассет, трамваев и бесконечных планов на завтра. Просто... то, что есть сейчас. Джисон медленно повернул к нему голову. Его зрачки были огромными, почти черными, а в глубине глаз отражался тусклый, серый свет угасающего дня. — А что важно для тебя, Хо? Прямо здесь и сейчас? Минхо не ответил словами. Он медленно, давая Джисону любую секунду, чтобы отстраниться, подался вперед. Его пальцы, всё еще прохладные от ледяного дождя, коснулись подбородка Хана, направляя его взгляд на себя. Джисон замер, полностью перестав дышать. В этот момент где-то совсем рядом ударил такой гром, что старый пол под ними ощутимо вздрогнул, но они этого даже не заметили. Минхо мягко, почти невесомо накрыл губы Джисона своими. Это был долгий поцелуй, в котором странным образом смешались вкус дождя, свежесть озона и та самая вечная вишневая жвачка. Джисон сначала судорожно вцепился пальцами в футболку Минхо, словно хотел оттолкнуть его, но через мгновение его ладони расслабились, и он ответил на поцелуй с такой отчаянной нежностью, будто ждал этого всё свое бесконечное лето. Минхо первым медленно отстранился, но не отпустил Джисона, продолжая придерживать его лицо. Джисон смотрел на него снизу вверх, и в его глазах плескалась такая искренняя, ничем не прикрытая влюбленность, что у Минхо на секунду перехватило дыхание. Сам же Минхо смотрел на него иначе. Его взгляд внезапно стал суровым, почти тяжелым — тем самым взглядом, которым он обычно проверял чистоту магнитной ленты в лавке. В этой суровости не было холода, в ней была пугающая честность и железобетонная решимость. — Сон-и, — его голос прозвучал низко и твердо, разрезая тишину мельницы. — Посмотри на меня внимательно. Я не собираюсь играть в «лучших друзей», которые просто слишком сильно промокли под дождем. Я не хочу завтра утром делать вид, что мы просто перегрелись на солнце у речки. Я хочу, чтобы ты был моим. Не на это короткое лето. И не до следующей купленной кассеты. Будешь со мной встречаться? По-настоящему. Чтобы каждый чертов трамвай, каждая сорванная ромашка и каждая песня Цоя были нашими официально. Минхо резко вскинул руку, пытаясь рассмотреть циферблат своих старых часов в сгущающемся полумраке мельницы. Стекло безнадежно запотело изнутри, но цифры были неумолимы. — Сон-и, твою налево! Трамвай! — выпалил он, мгновенно вскакивая с пыльного деревянного пола. — Если мы не вылетим из этой дыры прямо сейчас, следующий рейс будет только на рассвете, и твоя мама объявит нас в международный розыск до конца столетия! Джисон подпрыгнул, лихорадочно натягивая всё ещё влажную, неприятно липкую и холодную куртку. — Мои ромашки! Где сумка? Кассеты?! Черт, Минхо, мы пропали! Они в полной панике начали собирать свои разбросанные вещи, спотыкаясь в темноте о старые балки и не переставая приглушенно, почти истерически хохотать от собственной неуклюжести. Дождь снаружи уже не ревел, а превратился в нежную, обволакивающую серую изморось. Когда они распахнули тяжелую дверь мельницы, перед ними открылось бескрайнее поле, до краев утопающее в молочно-белом, густом тумане. — На счет три! Раз, два… три! Бежим! И они рванули вниз по скользкому холму. Кеды с хлюпаньем погружались в размокшую глину, брызги летели во все стороны, а Джисон на бегу отчаянно пытался застегнуть сумку, в которой ритмично, как второе сердцебиение, гремели кассеты. Вдалеке, сквозь пелену тумана, наконец показался одинокий, тусклый желтый глаз трамвая. Он медленно полз по путям, позвякивая на стыках рельсов. — Быстрее, Ли Минхо! Он же сейчас закроет двери и уедет в вечность! — задыхаясь от бега и обжигающего счастья, крикнул Джисон. Они запрыгнули на подножку в самый последний момент, когда двери уже начали со скрежетом смыкаться, едва не прищемив полу куртки Минхо. Вагон был абсолютно пуст и залит тусклым, уютным желтым светом. Они рухнули на заднее сиденье, тяжело дыша и глядя друг на друга — мокрые, взъерошенные, с абсолютно безумными, горящими глазами. Минхо дотянулся до рамы и с усилием приоткрыл окно. В салон тут же ворвался свежий воздух, пахнущий озоном и мокрой землей, а из непроглядной темноты полей донесся оглушительный, звенящий стрекот кузнечиков. — Слушай, Сон-и.. — пробубнил минхо томным голосом. — Пойдем ко мне на ночевку? — Хо… — Джисон вдруг резко посерьезнел, глядя на свои чудовищно грязные кеды. — А как я домой-то зайду? Мама же меня живьем закопает под этой самой ивой. Она и так на взводе из-за грозы. Какая ночевка, Ли? Она меня под домашний арест посадит до конца лета! Минхо усмехнулся, нежно переплетая свои пальцы с пальцами Джисона. — Скажи, что спасал редкий вид исчезающих ромашек от глобального наводнения. А вообще… — его голос стал заговорщицким и тихим. — Сбеги. Зайди домой, переоденься, подожди, пока все точно лягут спать, и вылезай через окно или тихо прошмыгни через дверь. Я буду ждать тебя прямо под твоим фонарем. Хоть до самого рассвета, Сон-и. Мои родители на даче, весь дом в нашем распоряжении. Будем слушать музыку до утра. Когда трамвай наконец довез их до сонного города, они шмыгнули в густую тень у подъезда Хана. Джисон, затаив дыхание и стараясь не скрипеть ступенями, на цыпочках пробрался в квартиру. Там было подозрительно тихо — видимо, пронесло. Он пулей влетел в свою комнату, сбросил пахнущую рекой и дождем одежду и лихорадочно натянул чистую толстовку. Сердце колотилось где-то в самом горле. Глянув в окно, он увидел внизу темную, неподвижную фигуру Минхо — тот стоял под оранжевым светом фонаря, засунув руки в карманы, и преданно ждал своего бельчонка. Джисон бесшумной тенью выскользнул из квартиры, чувствуя себя героем шпионского боевика, и они почти бегом рванули к дому Ли. Квартира Минхо встретила их запахом заваренного чая и старой бумаги. — Сбрасывай обувь и чувствуй себя как дома, — Минхо бросил ключи на тумбочку и сразу направился к массивному телевизору «Горизонт» в углу комнаты. Через пару минут гостиная наполнилась мерцающим синеватым светом выпуклого экрана и характерным писком загрузки восьмибитной игры. Минхо протянул Джисону потертый пластмассовый джойстик. — Ну что, Сон-и? Покажи, на что ты способен. В этой игре я — абсолютный монарх, но сегодня у тебя есть шанс на королевское помилование. Они уселись прямо на ворсистый ковер, плечом к плечу. Пальцы лихорадочно колотили по кнопкам, на экране мелькали пиксели, а комната оглашалась криками Джисона: «Да как так?!», «Хо, ты явно читер!» и «Ну подожди, сейчас я отыграюсь!». Но удача была не на его стороне. Когда на экране в третий раз подряд вспыхнула надпись «GAME OVER» в пользу Минхо, Джисон с досадой отбросил джойстик и скрестил руки на груди. — Всё, я больше не играю! Ли Минхо, это издевательство! Ты сто процентов тренировался по ночам, пока я ромашки собирал. Ты всегда выигрываешь, это невыносимо! Минхо медленно отложил свой контроллер. Он повернулся к Джисону, и в синем свете телевизора его глаза опасно и маняще блеснули. Он подался вперед, сокращая расстояние до минимума, и его голос стал низким, бархатистым: — Сон-и… а кто тебе сказал, что в этом доме награда — это только победа в игре? Прежде чем Джисон успел возмутиться, Минхо резко, но бережно повалил его на мягкий ковер, нависая сверху. Джойстики были забыты, синее мерцание озаряло их лица. — У меня есть идея для приза получше, — прошептал Минхо прямо в губы опешившему Джисону. И он снова накрыл его рот своими губами — на этот раз настойчиво и собственнически, окончательно стирая все правила их старой игры. Минхо нехотя отстранился первым, тяжело дыша и глядя на растрепанного, совершенно сонного Джисона. Его пальцы всё еще бережно перебирали пушистые пряди на затылке младшего, не желая прерывать этот момент. — Сон-и… — тихо, почти шепотом позвал он, и в его голосе больше не было той суровости с мельницы. — Ты как? Живой? Кажется, наше сегодняшнее приключение вымотало тебя окончательно. Может, перекусим? У меня в холодильнике должно быть что-то съедобное, если только мои всё не подъели перед отъездом. Джисон сонно моргнул, его веки стали невыносимо тяжелыми от пережитого адреналина и тепла комнаты. — Поесть — это хорошая мысль, Хо… — пробормотал он, потягиваясь на мягком ковре. — Кажется, я готов съесть даже твою коллекцию редких кассет, такой я голодный. Минхо негромко рассмеялся, поднялся на ноги и, шутливо щелкнув Джисона по носу, направился в сторону кухни. — Кассеты не трогай, это святое! Жди здесь, я сейчас соображу какой-нибудь ужин для великого искателя ромашек. Джисон остался один в комнате, залитой мерцающим синеватым светом телевизора. Он лениво перекатился на бок, чувствуя приятную ломоту в мышцах. Засунув руку в карман своих уже сухих джинсов, он вдруг наткнулся пальцами на что-то тонкое и хрупкое. Он осторожно вытащил находку на свет. Это была одна единственная ромашка — та самая, которая чудом уцелела во время их безумного бега под ливнем и не потерялась в складках одежды. Её белые лепестки немного помялись, а стебель согнулся, но она всё еще пахла тем самым полем и речной водой. Джисон улыбнулся, глядя на цветок. Ему захотелось оставить Минхо что-то на память об этом сумасшедшем дне, что-то такое же хрупкое и настоящее, как их чувства. Он огляделся и заметил на прикроватной тумбочке Минхо старую, потрепанную книгу в твердом переплете. Стараясь не шуметь, Джисон дотянулся до книги, наугад открыл её где-то посередине и бережно вложил ромашку между страниц. — Пусть живет здесь, — прошептал он, аккуратно закрывая книгу и разглаживая обложку ладонью. — Будет напоминать тебе о том, как мы тонули в тумане. Через минуту из кухни донесся аппетитный запах жареного хлеба и звон тарелок. Минхо вернулся с двумя огромными бутербродами и горячим чаем, даже не подозревая, что теперь его любимая книга хранит маленькую тайну их общего лета.