Андердог

Дым был повсюду. Он пропитывал волосы, кожу, даже мысли, делая их вязкими и тяжёлыми. Я стоял в дверном проёме, в пространстве между своей комнатой-убежищем и гостиной-ареной, и пытался дышать реже. Каждый вдох обжигал лёгкие не только табаком, но и грубостью смеха, похабностью шуток, холодным потом азарта. В пальцах нервно закручивалась и вытягивалась бахрома с подушки, которую я, словно дурак, утащил из своей комнаты и теперь не знал, куда пристроить. Из-за стола грянул новый взрыв хохота. Кто-то грохнул кулаком по столу, звякнули стёкла. Я вздрогнул, всем телом, мелко и неприлично, как затравленный зверёк. Ненавидел эти вечера. Ненавидел до дрожи в своих жилах, до тяжести в животе. Это не просто неприязнь, это физическое отторжение. «Игроки». Егор обожал это слово. Оно придавало всему этому балагану налёт какой-то криминальной романтики. На деле же это была стая взрослых, не слишком удачливых мужчин, которые топили свою скуку и разочарование в покере и алкоголе. А я был смотрителем этого зверинца. «Шикарное место». Мысленно я повторил эту фразу брата, и на языке выступил вкус желчи. Это была обшарпанная трёшка в панельной многоэтажке, пропахшая вековой пылью. Мой дом. Моя клетка. — Вить, ты чего как столб застыл? Привычно снисходительный голос брата донёсся до моих ушей. Он прошёл на кухню, его движения были широкими, уверенными, он заполнял собой пространство, чего я никогда не умел. Я не сразу обернулся. — Стоишь как привидение. Портишь энергетику. «Я и есть привидение», — подумал я. Призрак, который бесшумно бродит по этой квартире, не оставляя следов. — Я ничего не делаю, — сипло выдавил я и посмотрел на его сильные руки с цепкой хваткой. Всё в нем было таким — уверенным. — Точно. В этом и проблема. Расслабься или иди в свою берлогу, не пугай клиентов своим постным видом. Его ладонь шлёпнулась мне на плечо не больно, а унизительно. Как хозяин хлопает собаку, которая мешается под ногами. Я снова вздрогнул. Это всегда так. Каждое неожиданное прикосновение заставляло мои нервы взрываться крошечными фейерверками паники. «Расслабься», — сказал он. Легко сказать. Моё тело было одним сплошным зажимом. Он отошёл, унося с собой запах пива, а я остался с трясущимися коленками и комом стыда в горле. И наконец выдохнул, даже не осознавая, что задерживал дыхание. Телефон в кармане отозвался вибрацией, и я едва не подпрыгнул. Сердце, и без того барахтавшееся где-то в горле, забилось с новой, лихорадочной силой. Сообщение от Бека. «Привет, братан! Я сегодня к вам подкину одну цыпочку. Прикольная, симпатичная. Скажи Еге, чтоб не грубил, ладно?» Слово «подкину» было таким же грубым и безразличным, как шлепок брата. Не «придёт», не «познакомлю», а «подкину». Как вещь. Пальцы сами потянулись набрать гневный ответ: «Ты с ума сошёл? Какая нафиг цыпочка? Тут же мужики, они её…» Но я стёр текст. Бесполезно, он не поймёт. Он живёт в другом измерении, где такие вещи — «прикольно». Я: «Она знает, куда идёт?» Бек: «Конечно! Я сказал, что тут тусовка. Шикарное место. Ты только встреть, ладно? Ты же самый адекватный из всех там.» «Самый адекватный». Эти слова звучали как «самый безопасный». Самый незаметный, безобидный. Не мужчина, а нечто нейтральное, этакий милый и пушистый привратник в этом царстве похабства. Ком в горле сжался так, что стало трудно дышать. Мне предстояло встретить незнакомку. Я представил её — наверное, яркую, громкую, уверенную в себе, как и все подружки Бека. Она войдёт, её взгляд скользнёт по замызганным стенам, по этим краснолицым, потным мужланам, по мне… и в её глазах я прочту то, чего боялся больше всего: смесь брезгливости и жалости. А может, она окажется одной из них — и её взгляд будет таким же наглым. От любой из этих мыслей меня тошнило. Я отступил в свою комнату, захлопнув за собой дверь, но она не могла заглушить грохот из гостиной. Я поймал своё отражение в потускневшем зеркале. Бледное лицо, слишком большие, как у испуганного ребёнка, глаза. Тёмные волосы, которые всегда лежали как попало, будто пытаясь спрятать меня от мира. Я провёл рукой по ним, пытаясь придать форму, но они безвольно упали обратно, и я увидел в своём отражении лишь жалкую пародию на мужчину. Всё во мне кричало о неправильности, о дисгармонии. Я был живым воплощением неловкости. — Боже, — прошептал я, и звук затерялся в грохоте за стеной. — Зачем? Зачем я это делаю? Ответа не было. Было привычное, гнетущее чувство долга перед братом, перед квартирой, перед жизнью, которую я не выбирал. И… крошечная, ядовитая искорка надежды. А что, если?.. Что если она окажется другой? Что если её взгляд не будет осуждающим? Что если, всего на один вечер, эта серая тень сможет притвориться кем-то? Хоть кем-то. Из гостиной донёсся особенно громкий, поистине звериный рёв. Кто-то выиграл или проиграл. Неважно. Я зажмурился, стиснув зубы, пытаясь сдержать дрожь и напряжение во всём теле. Каждый нерв затрепетал, умоляя о тишине, одиночестве, невидимости. Я снова посмотрел на телефон. Бек прислал адрес. Мой адрес. Как будто я мог забыть координаты своей тюрьмы. Я сделал глубокий, прерывистый вдох, пытаясь протолкнуть сквозь сжатое горло хоть немного воздуха. Комок нервов сидел там. Я вышел в коридор, прислонился лбом к прохладной поверхности входной двери и закрыл глаза. А за дверью, в подъезде, послышались осторожные, но твёрдые шаги.