Андердог

На седьмой день мой телефон зазвонил. Я подскочила на кровати, как ужаленная, схватила аппарат, надеясь увидеть имя Вити... Но на экране высветилось: «Бек». Сердце упало куда-то в живот. Зачем он звонит? Мы не общались с того самого вечера, с той самой ночи, когда всё началось. Я даже не знала, в курсе ли он вообще, что произошло. Я сбросила вызов. Не готова. Не сейчас. Телефон зазвонил снова. Снова сбросила. И снова. На пятый раз я поняла — он не отстанет. Нажала на зелёную кнопку и поднесла трубку к уху. — Алло? — Аня, — голос Бека был каким-то странным — не обычным, развязным, а напряжённым, почти испуганным. — Нам надо встретиться. Срочно. — Бек, я не могу, — начала я. — У меня... — Дело не в тебе! — перебил он. — Дело во всех нас. Ты знаешь, что происходит? У меня внутри всё похолодело. — Что происходит? — спросила осторожно. — Не по телефону, — отрезал он. — Встречаемся через час в парке, у входа. Приходи одна. И он повесил трубку. Я смотрела на телефон и чувствовала, как страх поднимается откуда-то из живота, ледяными пальцами сжимает сердце. Бек знает. Или догадывается. Или уже всё выяснил. Оделась за пять минут — те же джинсы, тот же свитер, тот же опустошённый взгляд в зеркало. Волосы кое-как завязала в хвост. Выскочила на улицу. Дождь моросил, как и все эти дни. Питерское небо плакало надо мной, издевалось, напоминало о том, что я натворила. Я шла почти бегом. Не потому что спешила — потому что если остановлюсь, разревусь. Бек стоял у входа в парк, нахохлившись, в накинутом на голову капюшоне. Увидев меня, он дёрнулся, будто хотел броситься навстречу, но сдержался. Я подошла. Мы смотрели друг на друга несколько секунд. В его глазах я увидела то, чего не ожидала — страх. — Ты знаешь? — спросил он без предисловий. — О чём? — попыталась изобразить непонимание. — Не ври мне, — его голос сорвался. — Не ври, Аня. Ко мне сегодня приходили менты. Расспрашивали про Егу, про игры, про людей. Спрашивали, кто ещё был замешан. И назвали твоё имя. У меня подкосились ноги. — Что? — выдохнула я. — Они... они назвали меня? — Да, — Бек смотрел на меня в упор. — И я не дурак, Аня. Я знаю, что ты не просто так ко мне подкатывала. Знаю, что ты всё это время собирала информацию. И теперь сдала их. Всех. Я молчала. Что тут можно сказать? Он был прав. — Ты понимаешь, что наделала? — Бек шагнул ко мне, схватил за плечи. — Ты понимаешь, что теперь менты придут ко всем? К Еге, к Лере, ко всем, кто хоть раз там был? Ты подставила не только себя — ты подставила всех нас! — Я не хотела... — начала я, но он перебил. — Не хотела?! — закричал он. — А что ты хотела? Поиграть в благородную мстительницу? Посадить плохих дядек? А то, что среди них есть люди, которые просто работали, просто подрабатывали, просто хотели есть — это тебя не волновало?! — Лера... — прошептала я, вспомнив девушку-дилера, с которой мы так мило общались. — Да, Лера! — Бек дёрнул меня за плечи так, что я чуть не упала. — Она просто карты раздавала, понятно? Ей платили за работу! А теперь её тоже будут таскать по допросам, может, и статью пришьют! И Витя... При звуке этого имени сердце остановилось. — Витя? — переспросила я. — Витя здесь при чём? — А ты думаешь, ментам есть дело до того, что он просто брат Еги и ни во что не влезал? — Бег горько усмехнулся. — Для них он теперь — свидетель. Или сообщник. Или просто тот, кого можно прижать, чтобы на брата дал показания. Ты его видела? Он из дома не выходит! Он даже мне дверь не открыл, когда я приходил! А теперь к нему менты придут, начнут трясти — и что с ним будет? Я почувствовала, как земля уходит из-под ног. — Бек, — прошептала я. — Бек, я не думала... я хотела как лучше... — Лучше? — он отшвырнул меня, будто я была прокажённой. — Ты всё разрушила, Аня. Из-за твоего «лучше» теперь пострадают люди, которые ничего не делали. И Витя... ты же знаешь, какой он. Он же сломается. Окончательно. Я закрыла лицо руками. Слёзы текли сквозь пальцы. — Я не хотела, — повторяла, как заведённая. — Не хотела, чтобы Витя пострадал. Я люблю его. — Любишь? — Бек усмехнулся. — Ты его используешь с самого первого дня. И сейчас используешь, прикрываясь любовью. Если бы правда любила, не втянула бы его во всё это. Слова били, как пощёчины. Каждое — в самое больное место, потому что он был прав. — Что мне делать? — спросила я, поднимая на него заплаканные глаза. — Бек, скажи, что мне делать? Я всё исправлю. Я всё сделаю. Он покачал головой. — Ничего не делай, — сказал он устало. — Уже поздно. Менты запустили дело. Теперь остаётся только ждать и надеяться на то, что Витю не зацепят. Он развернулся и пошёл прочь. Через несколько шагов остановился, обернулся. — Знаешь, Аня, — сказал он. — Ты мне нравилась. Правда. Я думал, может, что-то получится. А ты просто использовала меня. Как и всех. И ушёл. Я осталась одна под дождём. Стояла посреди парка, мокла, плакала и не знала, что делать. Не помню, как добралась до дома. Очнулась уже в своей комнате, на полу, с телефоном в руках. На экране — наш с Витей чат. Последнее сообщение от меня, отправленное несколько дней назад, всё ещё висело с одной серой галочкой. Он вообще не заходил в чат. Я представила, как к нему приходят полицейские. Как он бледный, измученный открывает. Как они начинают задавать вопросы. Как он не понимает, что происходит. Как его забирают в отделение, допрашивают, давят... А он не выдержит. Я знала. Он слишком хрупкий, слишком ранимый. Он сломается. И всё из-за меня. — Витя, — выла я. — Витя, прости меня... Прости... Я не хотела... Я не думала, что так выйдет... Но он не слышал. И никогда не услышит. Ночью я снова не спала, прокручивала в голове слова Бека. «Если бы ты правда его любила...» Он прав. Я не люблю — разрушаю. Я не спасаю — гублю. Всё, к чему прикасаюсь, превращается в прах. Я вспомнила, как мы познакомились. Как он смотрел на меня в тот первый вечер — испуганно, но с какой-то отчаянной решимостью. Как защитил. Как дрожал, но не отступил. А я... я с самого начала знала, кто он. Знала, что он брат Еги. Знала, что через него можно подобраться ближе. И я использовала это. Да, я влюбилась потом — по-настоящему, до дрожи, до боли. Но начало было лживым. И эта ложь отравила всё. Я перевернулась на живот, уткнулась лицом в подушку. — Прости меня, Витя, — прошептала я. — Прости, что впутала тебя в это. Прости, что не сказала правду раньше. Прости, что люблю тебя так, что от этой любви только боль. Подушка впитала слёзы, как впитывала все эти дни. За окном светало. Девятый день без него. Девятый день, как я медленно схожу с ума.

***

Я перестала считать дни. Они слились в одну серую массу, где утро ничем не отличалось от вечера, а ночь — от дня. Я спала урывками, просыпалась от каждого шороха, смотрела на телефон, ждала. Тело существовало отдельно — я заставляла себя есть, пить, иногда выходить на улицу, потому что если не выйду, сгнию в этих четырёх стенах. Но каждый выход был пыткой. Каждый прохожий мог оказаться им. Каждый тёмный силуэт заставлял сердце замирать. Я боялась встретить его. И хотела этого больше всего на свете. На десятый день я вышла из дома, чтобы не сидеть в четырёх стенах. Дождь моросил, как всегда в этом городе, и я шла, опустив голову, глядя под ноги, считая трещины в асфальте. Ноги несли сами, повинуясь какому-то внутреннему компасу, который я не контролировала. Очнулась только тогда, когда поняла, где нахожусь. Его дом. Я стояла напротив его подъезда, задрав голову кверху, и смотрела на его окна. Шторы были задёрнуты, свет не горел. Я не знала, дома ли он. Может, там, за этими стенами. А может, его нет. Может, он уехал куда-то, где нет меня. Я простояла так минут десять. Может, больше. Время снова потеряло смысл. А потом дверь подъезда открылась, вышел Витя. Я не узнала его сразу. Это было самое страшное. Что я — человек, который знал каждый сантиметр его лица, каждый изгиб его губ, каждую родинку на его коже, — не узнала его. Он страшно похудел, до провалившихся щёк, до торчащих скул, до того, что рубашка висела на нём, как на вешалке. Глаза были пустыми. В них не отражалось ничего. Он вышел из подъезда, сделал несколько шагов и остановился, заметив меня. Мы смотрели друг на друга. Расстояние между нами было метров пять, но казалось — пропасть. — Витя, — выдохнула я. Мой голос прозвучал жалко. Он молчал. — Витя, — повторила я, направляясь к нему. — Пожалуйста... — Не подходи, — отрезал он. Голос был безжизненным. Я замерла. — Витя, — прошептала я. — Я так хотела тебя увидеть. Я... — Зачем? — перебил он. Это слово ударило меня в солнечное сплетение. — Зачем? — повторил он. — Зачем ты пришла? Чтобы ещё что-то узнать? Чтобы записать в свой блокнот? — Нет! — выкрикнула я. — Витя, нет! Я не за этим. Я просто... я хотела увидеть тебя. Убедиться, что ты жив. Что с тобой всё... — Всё хорошо? — он безрадостно усмехнулся. — Ты думаешь, со мной может быть всё хорошо? Я молчала, так как знала ответ. — Я не сплю, — голос его дрогнул. — Не ем. Не могу ничего делать. Просто лежу и смотрю в потолок и думаю. Думаю о том, как я, идиот, поверил, что такая девушка, как ты, может меня полюбить. — Витя, — слёзы потекли по моим щекам. — Витя, я правда люблю тебя. Это была правда. Всё, что между нами... — Всё, что между нами, было ложью, — перебил он. — С самого начала. Ты пришла в тот вечер не случайно. Ты подошла ко мне не потому, что я тебе понравился. Ты использовала меня. — Нет, — я покачала головой. — Сначала — да. Сначала я правда пришла с другой целью. Но потом... когда я увидела тебя, когда ты вступился за меня, когда мы говорили в твоей комнате... всё изменилось. Я полюбила тебя по-настоящему. — Тогда почему ты не сказала? — спросил он. И в его голосе -то появилась боль, разрывающая мне сердце. — Почему ты молчала? — Я боялась, — прошептала я. — Боялась, что ты не поймёшь. Что уйдёшь. Что... — Я и ушёл, — тихо ответил он. — И уже не вернусь. Эти слова били прямо в сердце. — Витя, — я шагнула к нему, протянула руку. — Пожалуйста, дай мне шанс. Я всё объясню. Я... — Не трогай меня, — он отшатнулся, будто моё прикосновение могло его обжечь. — Не прикасайся ко мне. Никогда. Я замерла, протянув руку в пустоту. — Ты даже не представляешь, что ты со мной сделала, — продолжал он так же тихо. — Я только начал верить, что могу быть кому-то нужен. Что могу быть счастлив. А ты... ты отняла это. Ты разрушила всё. — Я знаю, — прошептала я. — Я знаю, Витя. И я готова делать что угодно, чтобы это исправить. Что угодно. — Ничего нельзя исправить, — сказал он. — Ты не понимаешь? Этого не вернуть. Того Вити, который верил тебе, который любил тебя, — больше нет. Ты убила его. — Я люблю тебя, — выдохнула в отчаянии. — Я буду ждать тебя. Сколько нужно. Год, два, десять лет. Я буду ждать, пока ты не сможешь простить меня. — Не жди, — отрезал он. — Не трать время. Я не смогу простить. Он развернулся и пошёл прочь. Я смотрела ему вслед на его худую спину, на опущенные плечи, на то, как медленно он идёт, будто каждый шаг даётся с трудом. Я стояла и смотрела ему вслед, пока он не скрылся за поворотом. — Витя, — прошептала в пустоту. — Прости меня. Пожалуйста, прости. Но он не слышал. Не знаю, сколько простояла на том перекрёстке. Вода стекала по волосам, по лицу, просачивалась под одежду, но я не чувствовала холода. Внутри было пусто. Холоднее, чем снаружи. Я вспоминала его глаза. Тот момент, когда в них появилась боль. Это было лучше, чем пустота, потому что это значит — ему не всё равно. Значит — я ещё что-то значу для него. Но что толку? Он ушёл. Он не хочет меня слушать. Не хочет видеть. Я медленно побрела домой. Ноги подкашивались, но я шла. В голове крутились его слова. «Я любил тебя больше жизни». «Ты была единственным светом». «Я им больше не верю». Я сделала это с ним. Я, которая говорила, что люблю, разрушила его. Вошла в квартиру, закрыла дверь, сползла по ней на пол и зарыдала. Наверное, сотый раз за последнюю неделю. — Я люблю тебя... Я никогда не перестану... Ночью мне снова приснился кошмар. Тот же зал суда. Та же скамья подсудимых. Витя в серой тюремной робе, с пустыми глазами. — Ты предала меня, — говорит он. — И я никогда тебя не прощу. — Витя, нет! — кричу я. — Я люблю тебя! Всегда любила! Но конвоиры уводят его, а я не могу догнать, не могу даже пошевелиться. Я проснулась от собственного крика, смотрела в потолок и пыталась отдышаться. — Витя, — прошептала в темноту. — Пожалуйста, пусть с тобой всё будет хорошо. Я не переживу, если с тобой что-то случится.

***

После той встречи прошло три дня, которые слились в один бесконечный, тягучий кошмар. Я почти не вставала с кровати. И перестала есть совсем. Организм уже не требовал еды — только воду, которую я заставляла себя пить, чтобы не отключиться окончательно. Тело стало лёгким, будто не моим. Иногда я смотрела на свои руки и удивлялась, что они ещё двигаются, а я ещё живу. Телефон отключила. Не могла больше смотреть на этот чат. На «доставлено», которое так и не стало «прочитано». На его имя, которое теперь жгло экран. Лучше не знать. Лучше ничего не ждать. Я почти сдалась. На четвёртый день в дверь постучали. Я не открыла. Продолжала лежать, надеясь, что тот, кто там, уйдёт. Но стук повторился настойчивее. — Аня! — знакомый голос. — Аня, открой! Это Бек! Я зажмурилась. Только его мне не хватало. После нашей последней встречи, после его злых, справедливых слов, я меньше всего хотела его видеть. — Аня, я знаю, что ты там! — крикнул он. — Открой, это важно! Про Витю! Я села на кровати. Сердце, которое, казалось, уже перестало биться, вдруг заколотилось с новой силой. Витя. Что с Витей? Я вскочила, подбежала к двери, распахнула. Бек стоял на пороге, взъерошенный, запыхавшийся, с каким-то странным выражением лица — смесь злости и жалости. Он окинул меня взглядом и покачал головой. — Ты чего, с ума сошла? — спросил он. — На себя посмотри. Ты хоть ела? — Что с Витей? — перебила я. Голос сорвался на хрип. — Бек, что случилось? Он со вздохом провёл рукой по лицу. — Можно войти? Я отступила, пропуская его. Бек вошёл, огляделся, осмотрел разбросанные вещи, разбитый ноутбук в углу, пустые бутылки с водой на полу. Но ничего не сказав, сел на стул. Я опустилась на кровать напротив. — В общем, — начал он. — Я видел Витьку. Сердце пропустило удар. — Где? Когда? — Вчера. Заходил к Еге по делу. У них там сейчас... ну, ты знаешь. После твоего визита в ментовку все на ушах стоят. Ега бешеный ходит, ищет, кто мог сдать. Я сжалась. — А Витя? Он... он в порядке? Бек покачал головой. — В порядке? — переспросил он. — Ты бы видела его. — Я видела, — прошептала я. — Три дня назад. Он сказал... он сказал, чтобы я не ждала. — И правильно сказал, — жёстко ответил Бек. — Потому что ты заслужила, чтобы тебя послали. Я опустила голову. Не могла спорить. — Но, — добавил он, — я к тебе не за этим пришёл. Я подняла глаза. — Он в очень плохом состоянии, — сказал Бек. — Хуже, чем ты думаешь. Ега говорит, он из комнаты не выходит вообще. На учёбу забил, не ест, не спит. Просто лежит и смотрит в стену. У меня внутри всё оборвалось. — Ега пытался с ним поговорить, — продолжал Бек. — Думал, может, поссорились вы. А Витька молчит. Вообще. Ни слова. Просто смотрит сквозь. Ега психанул, сказал, что если он не возьмёт себя в руки, выгонит его к чёртовой матери. — Нет, — выдохнула я. — Он не может... он не выгонит... — Может, — отрезал Бек. — Ты Егу не знаешь. Ему плевать на брата, если тот мешает. А Витька сейчас — мешает. Лежит трупом, на вопросы не отвечает, только место занимает. Я зажмурилась, пытаясь не разреветься. Не получалось. — И самое хреновое, — сказал Бек. — Витька не просто молчит. Он... он плачет, Аня. По ночам. Ега слышал. Говорит, лежит и плачет. Тихо так, в подушку, чтобы никто не слышал. А утром встаёт с красными глазами и снова в стену смотрит. Эти слова разорвали меня на части. — Бек, — прошептала я. — Зачем ты мне это говоришь? Чтобы мне было ещё больнее? — Чтобы ты знала, — ответил он. — Чтобы понимала, что наделала. И чтобы... — он запнулся. — Чтобы ты не сдавалась, если тебе не всё равно. Я подняла на него глаза. — В смысле? — В том смысле, что он страдает, — сказал Бек. — Сильно. Может, даже сильнее, чем ты. И если ты правда его любишь, если тебе не насрать на него после всего — ты будешь бороться. А не лежать здесь трупом, как и он. — Я пыталась, — всхлипнула. — Я говорила с ним. Он сказал, что не простит. — А ты послушалась? — Бек усмехнулся. — Умная какая. Он тебе сказал — ты и уши развесила. А то, что ему плохо, тебе плевать? — Не плевать! — выкрикнула я. — Ты думаешь, мне легко? Я каждую ночь не сплю, каждую минуту о нём думаю, я... — Тогда докажи, — перебил Бек. — Не словами — делом. Напиши ему. Позвони. Приди. Стучись в дверь, пока не откроет. Объясни. Извинись. Сделай что угодно, только не лежи здесь и не жди, когда всё само рассосётся. Я смотрела на него и чувствовала, как внутри пытается проснуться надежда. — Ты думаешь... у меня есть шанс? — прошептала я. — Не знаю, — честно ответил Бек. — Может, да. Может, нет. Но если ты ничего не будешь делать — точно нет. Он так и будет лежать и плакать в подушку, пока не сломается окончательно. А ты будешь лежать здесь и жалеть себя. И что с того? Я молчала. Переваривала. — Слушай, — добавил Бек. — Я на тебя зол. Очень зол. Ты подставила меня, и если менты придут снова, мне придётся несладко. Но Витька... он не заслужил всего этого. Он вообще ни при чём. И если ты можешь ему помочь — помогай. Не ради себя — ради него. Он встал. — Мне пора. А ты думай. У двери обернулся. — И поешь, — добавил он. — На себя посмотри — скелет скелетом. Ему от этого легче не станет. Дверь закрылась. Бек ушёл, а я впервые за много дней почувствовала голод. Я доплелась до кухни, взяла кусок хлеба, откусила. Жевала медленно, чувствуя, как еда проходит в пустой желудок, как тело начинает оживать. Я думала о Вите. О том, как он сидит в своей тёмной комнате и медленно убивает себя. И о том, что Бек прав — я должна бороться. Должна достучаться. Даже если он вышвырнет меня. Даже если плюнет в лицо. Даже если никогда не простит. Должна попытаться, потому что я люблю его. Я доела хлеб, выпила йогурт, съела яблоко. Потом встала, подошла к зеркалу. На меня смотрела осунувшаяся, бледная, страшная девушка. Но в её глазах появилось что-то живое. — Ты справишься, — сказала я своему отражению. — Ты должна. Отражение кивнуло. Я начала медленно собираться. Выбрала одежду, причесалась, умылась. Снова посмотрела на себя — чуть лучше, но всё ещё ужасно. Ничего. Главное, чтобы он увидел — я пришла. Взяла телефон и написала Беку: «Спасибо. Я иду к нему». Он ответил почти сразу: «Удачи. Дай знать, если что». Я убрала телефон в карман, надела куртку и вышла. На улице была уже привычная морось. Я подняла лицо к небу, позволила каплям упасть на щёки. Они смешались со слезами, которые уже текли от страха, надежды и любви.

***

Я шла к нему, но ноги принесли меня совсем в другое место. Наверное, подсознание решило, что я не готова. Что мне нужно ещё немного времени, ещё немного сил, ещё немного уверенности, прежде чем стоять перед его дверью и молить о прощении. Я остановилась у знакомого подъезда. Того, где жила Лера. Мы не виделись с того вечера на игре, когда я обменялась с ней номерами. Потом было столько всего — Витя, его признания, наши ночи, блокнот, та ужасная ссора... Я совсем забыла про неё. Про девушку, которая единственная во всём этом аду была обычным человеком. Я замерла у подъезда, раздумывая. Может, не стоит? Может, ей всё равно? Может, она тоже ненавидит меня за то, что я сделала? Но ноги уже сами вели меня вверх по лестнице. Я нажала кнопку звонка её двери и затаила дыхание. Дверь открылась почти сразу. Лера стояла в домашних спортивных штанах и растянутой футболке, с мокрыми после душа волосами. Увидев меня, она замерла. — Аня? — спросила она. Я молчала. Не знала, что сказать. Она внимательно смотрела на меня. Я чувствовала, как её взгляд скользит по моему осунувшемуся лицу, по тёмным кругам под глазами, по тому, как я дрожу. — Проходи, — сказала она наконец. — Только тихо, дочка спит. Я вошла. Квартира у Леры была маленькой, но уютной. Я огляделась — детские рисунки на холодильнике, разбросанные игрушки в углу, стопка книг на тумбочке. — Садись, — Лера указала на диван. — Чай будешь? Я кивнула, но не потому что хотела, а потому что нужно было чем-то занять руки. Она ушла на кухню, а я осталась сидеть, сжимая край дивана. В голове было пусто. Мысли разбегались, как тараканы при включённом свете. Лера вернулась через пару минут с двумя кружками. Поставила одну передо мной, села в кресло напротив. — Ну, — сказала она. — Рассказывай. Я посмотрела на неё. Она не злилась, была спокойна. — Ты... ты знаешь? — спросила я. — Догадываюсь, — она пожала плечами. — Бек заходил, рассказал про облавы. Сказал, что кто-то сдал все точки. Я не дура, Аня. Я сразу поняла, кто. Я опустила глаза. Стыд жег щёки. — Ты злишься? — прошептала я. — Злюсь? — Лера задумалась. — Наверное, должна. Но нет. Не злюсь. — Почему? Она отпила чай, посмотрела куда-то в сторону. — Потому что я всегда знала, что этим кончится, — сказала она. — Эти игры... они неправильные. Я просто делала свою работу, потому что надо было кормить дочку. Но я никогда не верила, что это продлится долго. — Но я подставила тебя. Ты можешь потерять работу. У тебя могут быть проблемы. — Работу я найду, — Лера усмехнулась. — Я диплом получаю через полгода. А проблемы... ну, выкручусь. Привыкла. Я смотрела на неё и чувствовала, как внутри всё сжимается. Она была такой спокойной и уверенной, несмотря ни на что. — Лера, ты сразу поняла, что я не просто так хожу на игры? Она кивнула. — С первого раза, — призналась она. — Когда ты подошла ко мне с той дурацкой шуткой про дилеров. Ты слишком внимательно смотрела на игроков. Слишком много запоминала. Такие, как ты, не ходят на подпольные игры ради интереса. — И ты молчала? — А зачем мне было говорить? — она пожала плечами. — Ты никому не желала зла. Я видела. Ты просто хотела справедливости. Я такие глаза узнаю. — Но ты же могла пострадать. — Могла, — согласилась Лера. — Но я умею за себя постоять. И потом... — она замолчала, потом добавила тише: — Ты мне понравилась. По-настоящему. Не как шпионка, а как человек. И я подумала: если у тебя есть цель, если ты ради неё готова рисковать — значит, ты заслуживаешь шанса. У меня защипало в глазах. — Спасибо, — прошептала я. — Ты даже не представляешь, как много это для меня значит. — Представляю, — Лера улыбнулась. — Я тоже была молодой и глупой. Тоже верила в справедливость, пока жизнь не научила, что её не существует. — А сейчас? — спросила я. — Ты не веришь? Она посмотрела на меня, перевела взгляд на закрытую дверь комнаты, за которой спала её дочь. — Сейчас верю только в неё, — сказала Лера. — Всё остальное... оно приходит и уходит. А она остаётся. Мы сидели молча. Я пила чай, хотя не чувствовала вкуса. Мысли не давали покоя. — Лера, — неуверенно начала я. — Можно у тебя спросить? — Валяй. — Как ты... как ты справляешься? Одна, с ребёнком, без поддержки? Лера горько усмехнулась. — Плохо справляюсь, — призналась она. — Если честно. Иногда мне кажется, что я разваливаюсь на части, а потом смотрю на неё, и понимаю, что не имею права. Приходится собирать себя заново. Каждый день. — Это тяжело. — Тяжело, — согласилась Лера. — Но выбора нет. Знаешь, что самое страшное в одиночестве? — Что? — Что некому сказать: «Я устала». Не потому что они решат проблемы, а просто чтобы услышали. Чтобы обняли. Чтобы сказали: «Ты справишься». У меня снова защипало в глазах. — Я знаю это чувство, — прошептала я. — Знаешь, — кивнула Лера. — Я вижу. Поэтому ты здесь. Она помолчала, потом добавила: — Это из-за Вити, да? Я вздрогнула. — Откуда ты... — Я же видела, как вы смотрите друг на друга, — Лера улыбнулась. — На игре. Я тогда ещё подумала: странные они. Слишком настоящие для этого места. — Я предала его, — выдохнула я. — Он узнал про то, зачем я вообще пришла. И теперь... теперь он не хочет меня видеть. Говорит, что никогда не простит. Лера смотрела на меня внимательно. — А ты? — спросила она. — Ты готова ждать? — Я готова на всё, но он сказал «не жди». Сказал, что того Вити, который любил меня, больше нет. Что я убила его. — Глупый, — сказала Лера. — Оба вы глупые. — Что? — Он говорит, что его нет, — она покачала головой. — А сам сидит в комнате и убивается по тебе. Если бы его правда не было, ему было бы всё равно. А ему не всё равно. Значит, есть за что бороться. — Но что мне делать? — спросила я. — Как до него достучаться? Лера вздохнула. — Аня, я не в том положении, чтобы учить кого-то жизни, — сказала она. — Я мать-одиночка, у которой за душой ни гроша. Я столько ошибок наделала, что хватило бы на десятерых. Если бы я знала, как надо, не сидела бы здесь. — Но ты же как-то живёшь, — возразила я. — Как-то справляешься. Значит, знаешь что-то, чего не знаю я. Лера снова перевела глаза на закрытую дверь детской. — Хочешь историю? — спросила она. — Хочу. Лера откинулась на спинку кресла. — Мне было семнадцать, — начала она. — Одиннадцатый класс. Я была влюблена по уши, как дура. В одноклассника. Звали его Паша. Красивый, спортивный, весь из себя правильный. Я думала, что это навсегда. Она замолчала, глядя в одну точку. — Мы встречались полгода. Я была счастлива. Думала, что знаю его. Что он меня любит. А потом я забеременела. У меня перехватило дыхание. — Лера... — Я сказала ему, — продолжала она, не останавливаясь. — Думала, он обрадуется. Мы же любим друг друга, да? Мы же вместе. А он... он просто исчез. На следующий день перестал отвечать на сообщения, в школе делал вид, что меня не существует. А через месяц его семья переехала в другой город. Я молчала. Слова застряли в горле. — После того как Паша исчез, — продолжила она, — я думала, что хуже быть не может. Наивная. Она усмехнулась, но в этой усмешке не было веселья. — Я пошла к родителям. Думала, они поймут. В конце концов, я их дочь. Они же любят меня, да? Она посмотрела на меня. В её глазах было столько боли, что у меня сердце сжалось. — Отец даже слушать не стал, — сказала она. — Сказал, что я опозорила их. Что вся родня будет пальцем показывать. Что лучше бы я вообще не рождалась. — Лера... — прошептала я. — Мать молчала. Просто стояла и смотрела в пол. А когда отец выставил меня за дверь, она даже не обернулась. Я представила эту картину. Семнадцатилетняя девчонка, беременная, одна, на улице. Мне стало дурно. — Потом были тётки, бабушки, — Лера говорила ровно, будто читала вслух чужую историю. — Все повторяли одно и то же. Позор. Бесстыжая. Сама виновата. Надо было думать раньше. Никто не спросил, как я себя чувствую. Нужна ли мне помощь. Что я буду есть завтра. — Как ты выжила? — спросила я. — Не знаю, — она пожала плечами. — Наверное, просто повезло. Сначала ночевала у подруг. Потом одна знакомая сдала комнату за копейки. Я устроилась уборщицей в какой-то офис и мыла полы по ночам, пока все спали. Потом официанткой. Потом нянечкой. Любая работа, лишь бы платили. — А учёба? Ты же говорила, диплом получаешь? — Учёбу пришлось бросить, — Лера покачала головой. — Какая учёба, когда есть нечего? Я потом экстерном сдавала, когда Юлька чуть подросла. До сих пор корю себя, что столько лет потеряла. — Ты не теряла, — сказала я. — Ты выживала. — Да, — она кивнула. — Выживала. Это если красиво называть. Она отпила чай. Я молча ждала. — В игры я попала случайно, — продолжала Лера. — Одна знакомая сказала, что нужны люди раздавать карты. Платят хорошо, можно по ночам. Я согласилась. Думала, ну покер, что там страшного? — А оказалось? — А оказалось, что это дно, — жёстко сказала она. — Люди, которые проигрывают последнее. Которые занимают, чтобы отыграться, и проигрывают ещё больше. Которые потом приходят с такими глазами... ты не представляешь. Я представила слишком хорошо. — Но я продолжала, — сказала Лера. — Потому что платили. Потому что надо было кормить дочку. Потому что выбора не было. — Ты не виновата, — сказала я. — Ты делала, что должна. — Знаю, — она кивнула. — Головой понимаю, а на душе всё равно противно. Она замолчала, опустила взгляд. — Аня, — сказала она вдруг. — Ты думаешь, я сильная? — Да, — ответила я честно. — Очень. — А я нет, — она покачала головой. — Я просто устала. Так устала, что иногда хочется лечь и не вставать, но нельзя. Потому что Юлька. Потому что если я лягу — кто её поднимет? Я смотрела на неё и чувствовала, как к глазам подступают слёзы. — Лера... — Я не к тому, чтобы ты жалела, — перебила она. — Я к тому, что ты спрашивала, как я справляюсь. Вот так. Просто встаю каждый день и делаю. Потому что надо. Потому что выбора нет. Она посмотрела на меня. — У тебя есть выбор, Аня. Ты можешь лечь и не вставать. Можешь плакать и жалеть себя. Можешь ждать, пока он простит тебя. А можешь встать и пойти. И делать каждый день, потому что ты любишь его. — А если не получится? — прошептала я. — Тогда будешь знать, что пыталась, — Лера пожала плечами. — Это лучше, чем всю жизнь гадать, что было бы, если бы ты тогда не сдалась. Я молчала. Переваривала. — Знаешь, что я поняла за эти годы? — спросила Лера. — Что? — Что надежда — это не когда ты ждёшь чуда, — сказала она. — Надежда — это когда ты делаешь каждый день маленькими шагами. Даже когда не веришь, что получится. Просто делаешь. А однажды оборачиваешься и понимаешь — ты уже почти пришла. Она встала, подошла к окну. За ним моросил всё тот же бесконечный дождь. — Иди, — сказала она. — Иди к нему. Стучись. Говори. Делай. А когда устанешь — приходи, поплачем вместе. Я встала, подошла к ней и обняла крепко, от всей души. — Спасибо, — прошептала я. — Ты даже не представляешь, как ты мне помогла. — Представляю, — она улыбнулась. — Я знаю, каково это — чувствовать себя одной. Я уже взялась за дверную ручку, но что-то заставило меня обернуться. Лера стояла у окна, глядя на дождь. В этом свете — сером, безнадёжном — она казалась такой маленькой и хрупкой. Совсем не похожей на ту сильную женщину, которая только что говорила со мной. — Лера, — позвала я. Она обернулась. — Можно спросить? Она кивнула, возвращаясь к креслу. Я снова села на диван, но теперь смотрела на неё иначе. Не как на советчицу — как на человека. Такого же, как я. Который тоже ошибался, тоже страдал, тоже терял. — Я не понимаю одного, — сказала я. — Как они могли? Твои родители. Как они могли просто вышвырнуть тебя? Ты же их дочь. Ты была ребёнком. Лера хмыкнула. — Легко, — сказала она. — Оказывается, очень легко. Знаешь, что самое страшное в таких ситуациях? — Что? — Что они искренне считали себя правыми, — Лера вздохнула. — Для них позор был важнее меня. Важнее моей жизни. Важнее жизни их внучки. Они не злодеи, Аня. Они просто... обычные люди, для которых чужое мнение важнее собственного ребёнка. Я смотрела на неё и чувствовала, как в груди закипает злость на этих людей, которые бросили свою дочь в самое страшное время. — Но это же так несправедливо, — вырвалось у меня. — Ты не заслужила всего этого. Ты не заслужила, чтобы тебя бросили. — Жизнь вообще редко бывает справедливой, — Лера усмехнулась. — Я давно это поняла. Мы замолчали. Я смотрела на неё и думала о том, сколько в ней силы, достоинства. И боли, которую она носит в себе, но не позволяет ей управлять ею. — А если бы они вернулись? Если бы они однажды пришли и сказали: «Прости, мы были неправы, мы хотим снова быть семьёй» — ты бы простила их? Она замерла, посмотрела на меня внимательно и вдруг рассмеялась. — Аня, — сказала она, качая головой. — Ты сейчас не обо мне спрашиваешь, да? Я покраснела, потому что она была права. Я думала о Вите и о том, смогу ли когда-нибудь заслужить его прощение. — Я просто... — начала я. — Понимаю, — перебила Лера. — Ты хочешь знать, есть ли надежда. Прощают ли таких, как мы. — Таких, как мы? — переспросила я. — Предателей, — сказала Лера. — В их глазах мы предатели. Я предала семью, забеременев. Ты предала доверие. Вопрос в том, можно ли это искупить. — И можно? Она задумалась. — Если бы мои родители пришли ко мне, — сказала она наконец, — и сказали, что хотят наладить отношения, я бы дала им шанс. Но только при одном условии. — При каком? — Чтобы они были искренни. Чтобы они не делали вид, что ничего не было. Чтобы признали свою ошибку. И чтобы они хотели быть в моей жизни не потому, что им стыдно, а потому что они правда хотят знать меня и мою дочь. Я смотрела на неё, и в груди разгорался маленький огонёк надежды. — Ты думаешь, он сможет? Сможет когда-нибудь простить меня? — Не знаю, — честно сказала Лера. — Я не знаю его. Но я знаю, что если ты будешь честна, если будешь готова признать свою ошибку и делать всё, чтобы её исправить — у тебя есть шанс. Больше, чем если ты просто сдашься. Она встала, подошла ко мне, села рядом на диван. — Аня, — сказала она. — Посмотри на меня. Я посмотрела. — Я не знаю, простит ли он тебя, — сказала она. — Но я знаю одно: если ты не попытаешься, ты никогда не узнаешь и будешь жалеть об этом всю жизнь. А это хуже любого отказа. — Ты права, — прошептала я. — Конечно, права, — она усмехнулась. — Я вообще редко ошибаюсь, кроме случаев с мужиками. Я невольно улыбнулась. — Спасибо тебе, Лера. За всё. — Иди уже, — она махнула рукой. — Иди к нему. А если что — знаешь, где меня найти. Я крепко обняла её. — Ты невероятная, — прошептала я. — Знаю, — хихикнула она. — А теперь иди. Действуй. Я вышла от Леры с новым чувством — решимостью. Она права. Прощение возможно, если быть искренней, не сдаваться и бороться.