Там, где кончается код

      В кабинете Кейна висело много картин. Винсент Ван Гог, Пабло Пикассо, Леонардо да Винчи — все они неизменно красовались на разноцветных стенах этого цирка. Да что уж там скрывать: конферансье восхищался столь талантливыми художниками прошлого века. А гость, который задерживался в кабинете чуть дольше обычного, мог разглядеть в блестящих рамах и более современное искусство.       «Ну же, смотри внимательнее», — мысленно подгонял Кейн, сдерживая нетерпение. Ему хотелось, чтобы пришедший внимательно рассмотрел картину, а потом, воодушевленно посмотрев на хозяина кабинета, задал какой-нибудь вопрос. Вопрос, на который Кейн, конечно, блеснув знаниями, без колебаний ответил бы. Но такого никогда не случалось. Обычно гость кидал незначительный и кроткий взгляд на стену, увешанную рамками от пола до потолка, а потом, чувствуя чересчур давящий и выжидающий взгляд Кейна, отворачивался и устремлял глаза в пол, чтобы не создавать неловких ситуаций.       Современное искусство, несомненно, не каждому дано понять, но на конферансье оно производило сильное впечатление: он мог часами рассматривать абстракцию из пары параллельных линий на бледно-зеленом фоне. Большинство, конечно, проходили мимо — ну линии и линии, что бубнить-то? — а он подробно изучал историю каждой, пусть и скучной на первый взгляд, абстракции. Смысл, вложенный автором в свои произведения, казался ему чем-то гениальным: будь то известная каждому «Мона Лиза» или самая незнаменитая, простая и серая работа, о которой, возможно, забыл даже сам художник.       В приключениях частенько проскальзывали очертания популярных картин — его любовь к творчеству была настолько безумной, настолько безграничной, что иногда приходилось останавливать себя, чтобы продолжать жить здесь и сейчас, а не уплыть в далекое, загадочное, цветастое море искусства. Творить, вытворять, выдумывать было призванием Кейна, целью его существования.       Так он думал всегда. Пока всё не изменилось.

***

      Кейн, скривив спину в неестественное положение, сидел за столом и по-детски болтал ногами, вырисовывая, наверное, раз в пятый, одну из излюбленных картин Фрэнка Стеллы — из серии «Чёрные картины». Перед глазами конферансье была открыта панель с кодом, с которой он считывал изображение и переносил его на лист бумаги. Линии выходили точно как в оригинале: кисть искусно скользила по белой поверхности так уверенно, так плавно, что казалось, даже если бы он закрыл глаза, набитая рука всё равно продолжила бы выводить совершенные прямые. Цвет Кейн мог передать с такой же лёгкостью: идеально-чёрный ложился идеально ровными полосами, словно он чертил их по линейке. Идеально. Точно, как в оригинале.       — Теперь сюда, — бормотал Кейн что-то невнятное, высунув язык от удовольствия, старательно выводя очередную линию, которая скорее походила на острозаточенную саблю или, быть может, на стрелки часов, шумно тикавших в углу кабинета.       Закончив своё творение, конферансье поднялся из-за стола и подошёл к стене, приложив новый рисунок к старому, словно сверяя. Они выглядели подозрительно одинаково — один в один. Кейн снял рамку со стены и положил под стекло новую картину, под которой уже лежала стопка таких же. Он попытался защелкнуть раму и повесить картину обратно, но ничего не выходило — слишком много бумаги. Нужно что-нибудь убрать. Но что? Кейн разложил свои работы на столе, выкладывая их одно за другим. Какая же самая удачная? Он принялся сверять. Но час точного высматривания и бесконечного множества попыток найти хотя бы несколько линий, которые отличались бы, были потрачены впустую.       — Не может быть, — Кейн хлопнул ладонью по лбу. — Искусство… Не должно выглядеть так. Что же красивого в тысяче одинаковых работ?       И правда: все работы были одинаковые. Кейн всегда стремился пародировать любимых художников, но больше всего на свете он стремился к живому изображению — такому, глядя на которое люди ахали бы и восклицали: «Какие цвета, как переданы эмоции! Как душевно и чувственно!» Конферансье был убеждён, что работу нужно не просто написать, а прожить её, ощутить каждой клеточкой своего тела, прочувствовать и цвета, и эмоции, о которых люди говорят, затаив дыхание. Кейн знал это, но не понимал: как ему, искусственному интеллекту, можно прожить и ощутить? Что же делать?       Кейн взял стопку скопированных картин Фрэнка Стеллы и разом запихнул их в мусорное ведро. Сейчас они ни к чему. Больше в них не было ни смысла для него, ни волшебства творчества. Конферансье опустился на пол и оглядел свой кабинет. Картины. Его картины. Одинаковые. Самые обычные. Теперь они возвышались на стенах, глазея на автора, будто шепча ему с упрёком: «Ты не способен творить, не способен создавать что-то своё. Копировать может каждый — тогда чем ты отличаешься от всех?» И это осознание свалилось на Кейна тяжёлой ношей, всё сильнее и сильнее вдавливая его в плитку пола. Теперь он казался себе жалким, беспомощным, а картины, которые вмиг стали такими огромными и величественными, всё смотрели и смотрели на него, смеялись и шептались, тыкали пальцами и потешались.       — Довольно! — Кейн стукнул кулаком по стене, отчего все его работы с треском свалились на пол и разлетелись веером осколков по плитке. И не было больше угнетающих глаз, не было смеха — только противное тиканье часов да пронзительный звук разбивающихся стёкол. Казалось, вместе с рамами треснуло и что-то внутри него самого. Творчество закончилось.       Но за ужасающими мыслями о бесполезности пришли новые, более утешающие: он попробует всё сначала. С чистого листа.       — Без референсов, без копирования, — улыбнулся Кейн, наконец вставая на ноги с хрустом и демонстративно наступая на осколки стекла, которые так и хотели впиться в ногу сквозь подошву и утянуть его за собой.

***

      Через пару мгновений конферансье уже разглядывал чистый холст и крутил в руках толстую пушистую кисть. Рисовать сейчас не хотелось, но доказать, что он — самый настоящий творец и художник, было важнее всего на свете.       — Что же нарисова-ать? — протянул Кейн, пытаясь зацепиться хоть за что-то.       Он оглядывался снова и снова. Голые стены. Стол. Тумбочка. Ничего вдохновляющего. Внутри закрадывалось неприятное, липкое чувство: а что, если без чужих образцов он вообще ничего не способен придумать? Он задумался о том, что ему нравится больше всего. Пчёлы. Точно, пчёлы! Кейн широко улыбнулся и постарался представить пчелу — овальное полосатое тельце, чёрную головку, хрустальные крылышки, три пары лапок. Он прищурился, словно пытаясь разглядеть её в воздухе. Супер, начало положено, задумка есть. Он не спеша провёл кистью по холсту, приговаривая снова и снова: «Овальное тельце, овальное тельце», — чтобы код в его голове сработал верно, основываясь на точности мыслей — и, вуаля! — в самом центре появился ровный, идеальный овал: никаких неровностей, шероховатостей, только правильная закруглённая фигура. Кейн облегчённо выдохнул: пока всё шло как по маслу. Затем он провёл полоски: все одинаковые по наклону, по длине, по ширине. С цветом оказалось сложнее: по запросу «жёлтый» перед его глазами всплыли самые различные оттенки: #FFFFE0, #FAFA37, #EEEA62. Он задумался. Настоящая пчела ведь не бывает одного-единственного «самого жёлтого» цвета... Но Кейн отмёл эти сомнения. Ему известно, что пчела жёлтая — именно такая, поэтому он берёт самый первый оттенок, потому что он, по его мнению, самый жёлтый среди остальных.       На изображении крыльев интерфейс выдал ошибку. По запросу «прозрачный цвет» ничего не нашлось, и искусственный интеллект загаллюцинировал. Кейн задумался: чем можно заменить прозрачный? Не найдя лучшего решения, он решил не раскрашивать крылья вовсе, оставив два эллипса нетронутыми.       Через некоторое время рисунок был закончен. Кейн закрыл глаза в предвкушении, чтобы отойти и увидеть своё творение шедевральным. Но этого не случилось: на него смотрела векторная пчела, раскрашенная в вырвиглазные цвета; она сидела на идеально симметричной ромашке, окружённая одинаковой по всем параметрам травой — каждая травинка была точно такая же, как и соседняя.       — Нет, подождите, — Кейн шагнул к своему творению и взял его в руки. — Я же.. Я же делал всё правильно, основываясь на собственных знаниях. Я что, никогда не видел пчёл? Я что, никогда не видел цветов?! — Он покрутил холст в разные стороны, то отдаляя от себя, то приближая так близко, что ещё не высохшая краска пачкала одежду. Перед глазами мелькнуло сообщение: «Ошибка восприятия! Объект не распознан» — но Кейн скинул его мысленным движением, даже не прочитав. Ожидаемый результат так и не появлялся. Пчела продолжала смотреть на своего создателя.       — Ну же, что, что я сделал не так?! — В его голосе слышались и обида, и отчаяние, и злость: всё это смешивалось в единый жалобный крик, так что теперь Кейн походил не на всемогущее существо, а на маленькое дитя, которому мама сказала, что не стоит быть художником, а лучше заняться полезным делом, вроде математики или физики. Хотя как это может быть «не его»? Кейн отдаёт всего себя ради творчества. Не его… Ещё чего!       Интерфейс моргнул, не справляясь с эмоциональным всплеском, выдал короткую строку сбоя и на секунду ослепил Кейна инверсией цветов. Он протёр глаза, чувствуя, как внутри что-то неприятно сжимается.       — Мне нужно сделать анализ какой-нибудь картины, — догадался он.       Кейн живо подошёл к картинам, которые лежали на полу. Он упал на колени и среди осколков начал искать хоть какую-нибудь работу с пчёлами — таковых у него было достаточно. Много времени это не заняло: в руках у него красовалось чудесное изображение пчелы в полёте. Он смотрит на её туловище — и перед его лицом высвечивается надпись: «Использованные в работе цвета». Глаза конферансье в ужасе округляются — столько оттенков было использовано в одном лишь тельце! Двадцать три. Двадцать три разных цвета только на брюшке! Теперь Кейн сканирует крылья. Боже мой! Прозрачным цветом тут и не пахло! Голубой, чёрный, белый, зелёный и даже розовый — гармония всех этих цветов создавала иллюзию прозрачности. Кейн перевёл взгляд на свою пчелу и тут же отвернулся. Противно. Печально. Отвратительно. Всё своё существование он считал себя творцом, создателем, но теперь… Система тревожно пискнула, ожидая команды, но Кейн уже знал, что делать. Нет, он не опустит руки! Теперь он обязан попробовать снова!       Он откидывает чужую картину в угол комнаты и берёт свою. Заново. Он будет пробовать, пока не устанет.       Движением руки Кейн смазывает ещё не высохшую пчелу в разноцветную кляксу на холсте. Плевать. Главное — начать. Конферансье набирает краску на кисть и-и-и… Творчество опять пошло полным ходом. Уверенный в своих силах, Кейн набирает винегрет цветов на бедную кисть, которая слиплась от такого количества красок, — двадцать три цвета. Ровно столько, сколько было у профессионального художника. Он даже почувствовал что-то вроде гордости: теперь-то точно всё получится.       Ещё через время Кейн отходит и снова замечает, что ничего не вышло. Ровные линии. Идеальные фигуры. Цветов столько, что пчела теперь походит на разноцветного павлина.       — Как же, как же так?! — голос Кейна срывается, а тело начинает зависать: движения становятся дергаными, словно система перегружена и вот-вот вылетит. — Я делал всё точно! Я знаю, что голова пчелы круглая! Знаю, что в брюшке ровно двадцать три цвета! Где я опять облажался?!       Перед глазами замелькали строки ошибок, но Кейн не обращал внимания. Он метнулся в угол комнаты и снова сравнил свою работу с работой другого художника.       Отчаяние берёт верх. Кажется, он не способен создать что-то оригинальное. Он может только копировать. Так вот где его призвание! Копировать! Как же жалко, как позорно это звучит! Но нет, он не сдастся. Не сдастся! Заново!       Кейн резко проводит рукой — интерфейс с тихим всхлипом сбрасывает всё до чистого листа. Он стирает всё и начинает заново.       Заново.       Заново.       Заново.

***

      Ночь незаметно подкралась и накрыла цифровой цирк своими тяжёлыми, но мягкими объятиями. Сквозь шатёр просачивался лунный свет — он ложился на пол тонкими изящными полосами, превращая привычное пространство в нечто зыбкое, почти нереальное. Ночью здесь всегда стояла мёртвая тишина, чего никогда не случалось днём, когда цирк гудел, переливался огнями и голосами. Ночью можно было остаться наедине с собой, погрузиться в свои мысли и просто отдохнуть. Ночью разрешалось быть собой.       Королёр любил это время. Любил расхаживать в одиночестве по комнатам с высокими потолками, где каждый шаг отдавался лёгким эхом, любил наблюдать, как яркий интерьер постепенно поглощает тьма, окрашивая пёстрые стены в приглушённые, бархатные тона. Любил выдохнуть — наконец-то выдохнуть — и обдумать всё, что происходило в выматывающие, полные суеты дни. Спокойно. Не спеша. Без лишних слов.       Сегодняшняя ночь не была исключением: Королёр медленно проходил по знакомым местам, которые, по правде говоря, уже мозолили глаза. Он знал здесь каждый угол, каждую трещинку в полу, каждый завиток узора на стенах. Иногда ему хотелось сбежать, исчезнуть, испариться, раствориться в этой ночной тишине и больше никогда не возвращаться, но он понимал: это невозможно.       И только ночь нежно обнимала его, убаюкивала и успокаивала, как родная мать, которой у него, быть может, никогда и не было. Король всегда казался нервным, пугливым, вечно настороженным, но на самом деле он просто жаждал покоя. И он во что бы то ни стало тянулся за этим спокойствием, за той небывалой свободой, которой, казалось, и вовсе не существовало.       Иногда он думал, что ему было бы хорошо где угодно, только не здесь. Но в глубине души он понимал: это неправда. Это место въелось в него, стало частью его самого. Он любил цирк, хоть часто и отрицал это. Любил его безумную красоту, любил его звуки, любил даже его утомительную, выматывающую суету.       Может, он не хотел бы этого признавать, не хотел бы произносить вслух, но без Кейна его жизнь была бы совершенно скучной. Пустой. Бессмысленной. Он любил Кейна. Любил так сильно, как только может любить создатель своё творение. Никто бы не смог сказать или хотя бы подумать, что Королёр — создатель Кейна, ведь они такие разные, такие несовместимые. Но как там говорится? Противоположности притягиваются? И это именно тот случай, когда эти слова идеально вписываются.       Конферансье всегда был шумным, его идеи — безумными, иногда даже дикими. Программист часто смотрел на своё создание и, пусть изо всех сил подавлял эти эмоции в себе, но он восхищался Кейном. Восхищался тем, как легко тот не боится ошибаться, как умеет гореть — ярко, без оглядки.       Да, пусть король был совсем не таким, как конферансье, но он любил наблюдать, как его Кейн увлечённо создаёт что-то новое, что-то очень пёстрое и яркое — такое же яркое, как он сам. В этом и был сам Кейн. Это был его Кейн.

***

      Королёр проходил мимо больших пластиковых кубов, которые стояли в цирке просто так, чтобы не оставалось пустого пространства. Он проходил мимо кривых зеркал, но никогда не смотрел в них: не хотел снова видеть своё странное деревянное тело, уставший взгляд, к тому же искажённый кривым стеклом. Король шёл по привычному маршруту: каждую ночь он обходил весь цирк, но никогда не менял направление. Всё было привычно.       Проходя мимо кабинета Кейна, программист услышал странные звуки. Что это? Рвалась бумага, кто-то ходил по битому стеклу, с грохотом разбрасывал вещи: все это сливалось в единый, режущий слух шум. Королёр сразу понял: что-то не так. Не думая ни секунды, он постучал в дверь:       — Кейн? Ты в порядке? — тихо спросил он, боясь спугнуть.       Грохот прекратился. Повисла тяжёлая тишина. Затем послышалось, как Кейн, ступая по осколкам, подошёл к двери. Снова тишина. Король молчал. Он терпеливо ждал ответа. Сквозь дверь донеслось, как конферансье коснулся дверной ручки, но тут же испуганно отшатнулся, одернул руку, будто бы коснулся чего-то очень горячего, и прошипел:       — Да… Я не знаю.       — Я зайду? — Королёр произнёс это как можно мягче и приложил руку к двери: по голосу было заметно, что он улыбается.       Кейн продолжал молчать. Король знал этот жест. Знал, что ему разрешили войти. И он зашёл.       В кабинете царил хаос: все вещи валялись на полу, а на столе возвышался уже почти разорванный холст — Кейн так часто пытался стереть нарисованное, что едва не проделал дыру. Король вгляделся в картину: идеально ровный овал, закрашенный целым фейерверком различных оттенков жёлтого. Чёрное пятно, изображённое выше, когда-то было ровной окружностью — это он догадался сам. Королёр прищурился, пытаясь разглядеть остальное, но громкий крик заставил его вздрогнуть и обернуться:       — Нет, не смотри на это! — Кейн завис на долю секунды, моргнул, словно перезагружаясь, и вылил целый поток мыслей на вошедшего. — Я ужасный художник. Я… Почему мне никто и никогда не говорил, что я не способен создавать? В приключениях же всегда проскальзывают мои картины, которые, по сути, вовсе не мои! Почему никто не сказал мне, что я бесполезен? Я так жалок. Я не нужен. Я никогда не смогу создать что-нибудь оригинальное. Тогда в чём смысл моего существования? Я не нужен, не нужен!       Перед его глазами вспыхнула ярко-красная ошибка; интерфейс, перегруженный эмоциональным сбоем, выплёвывал одно за другим сообщения. Ошибки накладывались друг на друга, множились, слепили, и от этого Кейн зажмурился, чувствуя, как внутри разливается жгучая боль — такого раньше никогда не происходило. Он замолк, обхватив себя руками.       — Я не нужен… — прошептал он в третий раз едва слышно, почти беззвучно, как будто боялся осуждения Королёра. Конферансье опустился на стул возле стола и закрыл лицо руками: было стыдно.       — Милая пчёлка, — как ни в чём не бывало заметил король, рассмотрев картину на столе, — сам рисовал? Очень красиво.       — Сам... Погоди, что ты сказал? Как ты вообще догадался, что тут нарисовано? — Кейн в изумлении распахнул глаза.       «Потому что я тебя создал и знаю так, как не знает никто другой», — подумалось Королёру. Ему хотелось так ответить, хотелось сказать, что он очень любит и ценит своего Кейна, несмотря на все неудачи. Сказать, что каждая ошибка — всего лишь шаг, а не приговор. Он чувствовал его настроение, знал все сюрпризы, которые тот так старательно готовил и прятал ото всех, он понимал, что именно творится в голове его маленького создания. Да, отчасти это происходило потому, что Королёр программировал Кейна, закладывал ему в голову всю необходимую информацию, писал для него код. Но отчасти — и по большей части — потому, что король просто знал его. Настоящего его.       Но голос его дрогнул, и вместо этого он лишь с теплотой произнёс:       — Потому что это пчела. А пчёл я узнаю где угодно. Ты же знаешь, я тоже их очень люблю. И рисовать люблю.       Программист подошёл к поникшему Кейну и встал за его спиной, развернувшись на сто восемьдесят градусов. Пустая стена выглядела непривычно, в некотором смысле даже жутко — будто из комнаты вынесли что-то важное.       — Это не похоже на пчелу. Мы с тобой оба знаем это, — буркнул конферансье, уронив голову на стол.       — А ты слышал такое выражение: «Я художник, я так вижу»?       — Я не художник. И я не способен что-то видеть. А мне бы хотелось. Хотелось бы быть художником, который имел бы свой взгляд на мир.       Королёр замолк. Он знал: Кейн даже не догадывается, что в его проблеме виноват создатель, который стоит прямо позади него. Наверное, король предпочёл бы умереть, нежели сознаться Кейну в том, что он его сотворил. Да и вряд ли бы конферансье поверил. Пусть лучше так, чем как-то по-другому.       — Что случилось, приятель? — наконец выдавил из себя Королёр. — Я… Могу помочь тебе.       Кейн повернул голову набок. Неяркий лунный свет осветил его лицо, и он зажмурился. Весь день пространство давило на него — казалось, стены сжимаются, становятся всё ближе, вот-вот раздавят. Лежащие на полу картины будто насмехались над попытками нарисовать хоть что-то стоящее, а голоса в голове не давали покоя. Весь день, находясь в полном одиночестве, конферансье будто ощущал, что в кабинете есть кто-то ещё — и этот незваный, безликий кто-то явно был не один. Их было сотни, тысячи, и все они заполняли просторный кабинет сверху донизу, забирая весь кислород и зажимая хозяина к холодному полу. Система давала сбой, интерфейс подёргивался, но Кейн уже не понимал, где настоящий сбой, а где — он сам.       Однако появление Королёра помогло разогнать голоса в голове. Картины замолчали. Кейн мог дышать. Присутствие такого близкого, такого любимого друга сделало своё дело — конферансье стало легче. Намного легче. Впервые за этот длинный, бесконечный день.       — Я всегда верил, что могу создавать. Создавать что-то своё. Создавать что-то великое и прекрасное, — начал Кейн. — Я ошибался. Я попытался не просто скопировать то, что всплывает на панели, а изобразить что-нибудь по памяти. Ну, знаешь, как все нормальные художники. — Он усмехнулся, произнеся слово «нормальные». — У них ведь получается создавать что-то оригинальное. То, что никто и никогда не создавал до них. Они первые. Их работы не такие, как у всех. Почему? Почему это происходит? Я тоже хочу нарисовать что-нибудь своё! Я тоже хочу, чтобы мои работы были особенными! Но в чём собственно заключается особенность? Я ведь всё делаю точно. Без ошибок. В моём коде есть информация, что крылья пчелы прозрачные, но как это возможно? Я знаю, что голова пчелы круглая, но по итогу это совсем, совсем не так!       Кейн замолчал, и перед его глазами на секунду моргнула строка: «ошибка визуализации». Он скинул её, даже не дочитав.       — Может, я сломан? Может, со мной что-то не так? — его голос сорвался на шёпот. — Я ошибка?       — Кейн, послушай, — аккуратно произносит Королёр, подходя ближе. — Ты не ошибка и никогда не был ей. Ты просто мыслишь… немного нестандартно. И в этом нет ничего плохого. Ты создал это место. Создал всё, что здесь есть. Меня это ужасно вдохновляет, пусть я и не говорю тебе этого. — Программист кладёт руку на плечо конферансье, заставляя того вздрогнуть. — Смог бы кто-нибудь ещё сотворить что-то подобное? Вряд ли. Да, возможно, ты не способен придумать что-то своё, но ты так мастерски владеешь тем, что знаешь. Не каждый — далеко не каждый — так сможет, приятель.       Король поглаживает большим пальцем плечо собеседника, успокаивая. Кейн молчит. Но молчит не так, как раньше — не напряжённо, а почти доверчиво.       — Я вижу твои старания, — продолжает Королёр. — Я знаю, как это важно для тебя. Я понимаю, что ты сейчас чувствуешь. Правда понимаю. И я бы очень, очень хотел помочь тебе. Только позволь.       — Зачем тебе это? — резко спрашивает Кейн, разворачиваясь на стуле лицом к своему создателю. Лицо Королёра, освещённое тусклым лунным светом, такое усталое, но во взгляде читается только доброта, нежность и понимание.       — Кейн. — Король опускается на колени прямо перед ним, так что теперь кажется, будто созданный им же ИИ намного выше, главнее своего создателя. Конферансье теряется от таких неожиданных действий и не знает, куда смотреть. Сначала он смотрит в окно, затем на свои колени, а потом всё же решается встретиться взглядом с шахматной фигурой. Их глаза наконец-то встречаются — и Кейн, смутившись, нервно сглатывает, но не отводит взгляд.       — Послушай, Кейн. Я знаю, как тебе важно всегда быть первым. И я знаю то чувство, когда осознаёшь, что проиграл, ошибся. Это больно. Я вижу, как ты пытаешься сделать всё идеально, и я верю, что ошибки могут ранить и сбивать с пути. Но главное — стараться дальше. Не опускать руки. И… всегда найдётся тот, кто поможет тебе вернуться на верную дорогу. Поэтому я здесь. Поэтому я на коленях перед тобой, а не стою сверху. Думаешь, пришёл бы я к тебе посреди ночи, если бы мне не было до тебя дела?       — Королёр, — Кейн выдыхает, и в этом выдохе ощущается и усталость, и неловкость, и первая, робкая благодарность, — спасибо…       — Всегда пожалуйста, Кейн. — Плечи программиста облегчённо опускаются, будто с них только что сняли тяжёлый груз. Слышно, как он выдохнул. — Ты всегда можешь обратиться ко мне. Я буду рад помочь. Всегда.       — Ты… Правда умеешь рисовать? Я никогда не видел твоих работ.       — Да. Я учился. — Королёр чуть заметно улыбается, словно вспоминая что-то тёплое, давнее. — Конечно, я не гениальный художник и всё в этом духе, но базовые навыки у меня есть. Кое-что умею. Если хочешь, мы можем попробовать нарисовать что-нибудь вместе.       — Вместе? — Кейн удивлённо вскидывает брови, и в его голосе проскальзывает что-то детское, почти восторженное. — Как это?       — А ты хочешь?       — Хочу! — отвечает он мгновенно, будто только и ждал этого вопроса. — А можно?       — Конечно можно, — смеётся Королёр. — Для тебя — всё что угодно.

***

      Стрелки часов продолжают бежать, громко тикая. Тик-так — ночь в самом разгаре! Кейн сидит перед чистым холстом, поджав ноги. Ему страшно. Он ужасно не хотел брать новый лист, чтобы не испортить и его, но Королёр настоял: в этот раз всё получится. Кейн доверял ему.       — И та-а-ак, — Королёр ставит на стол несколько красок: жёлтый, красный, синий. — На первое время хватит.       — Три цвета? — Конферансье хмурится, в его голосе искреннее недоумение. — Почему так мало? Я привык к палитре, где каждый оттенок уже рассчитан.       — Из этих трёх мы сможем смешать все остальные. Любые, какие только захочешь. — Королёр улыбается. — Ну давай, возьми, например, жёлтый и синий. Да, вот так. Смешай их.       Кейн берёт одинаковое количество жёлтого и синего. Он уже мысленно подбирает код, который должен получиться, просчитывает пропорции, сопоставляет с эталонами из памяти. Но на его глазах непонятное, почти несовместимое сочетание превращается в зелёный — магия!       — О… Ого. — Кейн размазывает краску по палитре, заворожённо следя за тем, как она переливается под кистью. — В моей голове есть информация, что смешение этих цветов даёт именно такой оттенок, но я даже не представлял, что это так просто. Точнее… Раньше, когда я сканировал работу другого художника, передо мной всплывал точный код цвета, и я переносил его на холст. Если код говорил «#ADFF2F», я брал этот цвет. Я никогда не занимался смешиванием! Если мне был нужен близкий оттенок — ну, например, #BFFF00 — я просто создавал его заново, с нуля.       — Именно. В этом и есть оригинальность! Ты никогда не знаешь, какой цвет получится. Точный оттенок не предсказать: иногда он выходит чуть светлее, чем ты ожидал, а иногда — чуть темнее. Каждый раз — маленькое открытие, скажем... Добавь теперь синий к твоему зелёному — и у тебя будет цвет совсем с другим кодом.       Королёр подаётся вперёд. Кейн не успевает прийти в себя от только что совершённого открытия, как появляется ещё одна неожиданность. Программист нависает над ним, уперевшись руками в стол. Кейн чувствует спиной, как поднимается и опускается грудная клетка стоящего сзади, как бьётся его сердце, как глубоко он дышит. Слишком близко. Слишком отчётливо. Сенсоры фиксируют каждый звук, каждое движение, каждый перепад температуры. На пару мгновений перед глазами ИИ всплывает ещё одна ошибка: процессоры перегреты. Кейн чувствует, как щёки загораются, а дыхание учащается. На секунду он задумывается: «Не заметил ли Королёр изменений в моём поведении?» — и тут же ему становится стыдно. Конферансье быстро устремляет взгляд на белый холст — туда, куда, наверное, так пристально смотрит король. «Думай о картине. Думай о картине», — проносится в голове Кейна.       — Рисуем пчелу, как я полагаю? — как ни в чём не бывало спрашивает Королёр.       — Кого? — Кейн моргает, перезагружаясь. Лаги отступают. — А, да, да, именно.       — С чего начнём? — Это был скорее риторический вопрос, поэтому король сразу же продолжает: — Предлагаю с туловища.       — Хорошо. — Конферансье тоже погружается в создание картины: в конце концов, это волнует именно его!       — С чего ты обычно начинаешь? Покажи мне. Жёлтой краской рисуй. Её легче править.       — Хорошо, — снова повторяет Кейн, набирая на кисть щедрое количество жёлтого.       — Так, ага… А теперь говори, о чём думаешь, — серьёзно просит Королёр.       — ...У женских особей брюшко состоит из шести сочленённых сегментов, у трутня — из семи. Каждый брюшной сегмент представляет собой два соединённых полукольца — стернита и тергита, — которые скреплены между собой прочной хитиновой плёнкой… — генерирует конферансье, даже не задумываясь.       Он берёт в руки кисть и вырисовывает точное количество полуколец — они равноудалены друг от друга, все одинакового размера. Идеально. Как всегда.       — Почему именно так? — интересуется Королёр.       — Ну как же? Я знаю, что тело — это полукруги.       — А почему они такие ровные?       — Полукруги всегда ровные. В этом… вся геометрия. — Кейн мотает головой, ничего не понимая. Для него вопрос звучит абсурдно.       — А мы занимаемся геометрией? — усмехается король.       — Так. Что ты от меня хочешь?       — Я хочу, чтобы ты понял: в природе нет ничего идеального. Твоя пчела должна быть неидеальной. Тогда она станет самой настоящей. Самой красивой. Самой совершенной.       — Стоп. Что? — В голосе Кейна слышится растерянность. — Я ничего не понял. Ты хочешь сказать, я должен рисовать плохо, чтобы получилось красиво?       — Ты не должен рисовать специально плохо. Ты должен сделать рисунок живым. В этом и заключается твоя проблема. — Королёр на секунду замолкает, подбирая слова как можно осторожнее. — Искусственный интеллект не способен создавать по-настоящему живое. Ты основываешься исключительно на том, что заложено в твоей базе данных. Ты зациклен на идеальности. Но это не всегда даёт хороший результат. Поэтому я здесь, чтобы помочь. Мы сделаем это вместе. Сделаем так, чтобы наша картина задышала.       — И как ты себе это представляешь? — хотел было возмутиться Кейн, но Королёр зажимает его к столу, навалившись практически всем весом.       Глаза конферансье округляются от удивления. Он почти касается холста лицом, но ничего не видит: вмиг всё вокруг кажется таким серым, таким неважным. «Что происходит? Опять?» — проносится в голове Кейна, когда интерфейс начинает выдавать одну ошибку за другой. Он пытается их сбросить, но выходит плохо. Система тормозит, подвисает, не слушается. То ли от нехватки воздуха, то ли от неуместного смущения, Кейн зависает. Королёр замечает это.       — Ты в порядке? — спрашивает он и делает шаг назад. Кейн облегчённо выдыхает.       — Да. Давай уже начнём, в конце концов! — не понимая самого себя, злится конферансье. Его раздражает, что рядом с Королёром его процессоры дают сбой и перегреваются. Но ещё больше раздражает, что он не понимает причину такой реакции.       — Ладно, — спокойно отвечает программист, не замечая перемены в интонации товарища. Это злит Кейна ещё сильнее: почему он весь горит, а король может так спокойно держаться?       Кейн садится удобнее, взяв в руку пушистую кисть. Он переключает всё внимание на холст и ждёт указаний Королёра. Тот снова подходит и загребает Кейна в своеобразные объятия. Конферансье чувствует, с какой аккуратностью действует программист. «Боится, что я снова зависну», — проносится в голове ИИ, и это заставляет его улыбнуться. Проблема была не в том, что ему тяжело ощущать вес Королёра на себе — скорее наоборот. Сбои крылись в чём-то другом, в чём-то, что Кейн пока не мог ни просчитать, ни объяснить. Но с этим он разберётся позже.       — Крепко держишь кисточку? — спрашивает король.       — Да. Держу.       — Хорошо. Смотри, мы начнём с тельца пчелы. Какое оно по форме?       — Овальное. Но если быть точнее… — хочет продолжить Кейн, но его перебивают.       — Этого хватит. Чем больше мы знаем, тем сложнее рисовать. Давай попробуем делать всё не идеально? Наша цель — получить удовольствие от процесса. Неважно, что получится в итоге. Главное, что мы старались и вложили душу в нашу работу. Может, у тебя и нет души, но сейчас это исправим.       Королёр скользит рукой по рукаву пиджака Кейна и накрывает его руку своей. Конферансье прошибает током, будто замкнуло все схемы разом. Только сейчас он замечает, что кисть создателя намного больше его собственной. Руки программиста всегда были тёплыми — независимо от погоды и прочих факторов, Кейн уже давно это подметил. Иногда они были даже горячими. Это всегда казалось маленьким чудом, особенно в сравнении с его собственными ледяными пальцами, которые, кажется, невозможно было согреть. А теперь, когда ладонь Королёра накрыла его руку, тепло поползло вверх — от кончиков пальцев к запястью, выше, к локтю, к плечу, а потом ударило в щёки, заставляя гореть так, что система едва справлялась с охлаждением.       — Начинай рисовать, — приказал Королёр, прищурившись.       Кейн заметно кивнул. Его рука двинулась, и он повёл её по точной траектории. Он почти вывел идеальный овал, как король потянул его руку на себя, сделал крутой поворот направо, тем самым сделав линию неровной.       — Что ты… Королёр, нет, это точно сюда не вписывается. Ты сам погляди: ну к чему тут этот угол? Он же портит абсолютно всё. Давай попробуем заново? Ты же сам говорил, что жёлтый легко перекрыть… — Кейн начинает крутиться на стуле. Ему вдруг становится некомфортно: идеальность пропала. Работа неудачна. Внутри всё сжимается, система фиксирует отклонение от эталона и требует немедленного исправления.       — Теперь набирай чёрную краску. — Королёр его игнорирует. — Чёрный тяжело перекрыть, практически невозможно. Рисуем голову. Она круглая.       Кейн нервно сглатывает, но подчиняется. «От одной неровной линии мы ничего не испортили. Перекроем», — с волнением думает он.       Набирая чёрную краску, Кейн касается холста. Программист тут же направляет его руку по, как показалось ИИ, неверной траектории, отчего перед глазами всплывает жирная ошибка.       — Хорошо идём, приятель, — смеётся Королёр, наблюдая, как сидящий перед ним зависает, но продолжает. — Не обращай внимания на ошибки перед глазами. Мы не ошибаемся. Мы идём верно.       — Откуда ты знаешь про ошибки? — встрепенулся Кейн, дорисовывая кривую голову: отвратительное зрелище.       — Просто догадался. — Королёр пожимает плечами. — Без лишних вопросов. Продолжаем.       Крылья дались Кейну сложнее всего: они были самой неправильной формой на всём рисунке. Конферансье трясло так, будто он сидел на иголках. Он то начинал пищать, то зажмуривался и отворачивался, то слезно умолял закончить эту пытку. Ему казалось, что каждая линия — ещё одна ошибка, которую уже не исправить. Королёр молча вёл дрожащую руку Кейна вслед за своей.

***

      Через некоторое время работа была закончена. Кейн пытается отдышаться, будто только что пробежал марафон. Он бесконечно мотает головой из стороны в сторону, закрыв глаза: ему не хочется смотреть на готовую картину. Страх застревает в горле комом. Ему кажется, что он не готов. Не готов увидеть что-то некрасивое, кривое, мерзкое.       — Это называется «характер», — тихо говорит создатель спустя вечность молчания, поглаживая подушечками пальцев костяшки руки своего создания. — Мы сделали это вместе. Эти линии не идеальны, да, я знаю это, я вижу это тоже, но в этом и вся суть. Может, наша работа не такая обворожительная, как у Айвазовского или Сальвадора Дали, но она не менее оригинальная. Ты молодец, Кейн. Посмотри же, что у нас получилось. Не бойся. Если тебе не понравится, то помни: мы всегда сможем начать сначала.       Кейн, свернувшись клубком на стуле, словно испуганный кот, всё же решается посмотреть. Он набирает побольше воздуха и резко поворачивается. Надо же: всё правда не так плохо.       — Я думал, будет хуже, — признаётся конферансье. — Но наша работа такая… Живая?       — Пусть это висит здесь. Ты будешь смотреть и вспоминать, как мы с тобой создавали нашу кривую, но живую картину. Может, это будет напоминать тебе обо мне? — смеётся Королёр, вешая на пустеющую стену холст, на котором изображена их пчела. Их маленькая некрасивая пчела. — В любом случае, это наша не первая и не последняя попытка. Мы будем тренироваться ещё, чтобы и Айвазовский, и Сальвадор Дали позавидовали.       — Когда-когда будем тренироваться? — с жаром спрашивает Кейн и тут же удивляется собственному нетерпению: он начинает смеяться. — Спасибо, Королёр… Ты меня, наверное, спас.       — Ты большой молодец, Кейн. Я очень горжусь тобой. — Королёр целует ладонь Кейна. — У тебя золотые руки. Я… Никогда и никем не восхищался так сильно, как тобой. Ты — моё самое лучшее… — он хотел сказать «творение», но запнулся. — Точнее, ты просто самый лучший. Не забывай это, ладно?       Он ещё раз целует ладонь раскрасневшегося конферансье и, наконец, отходит.       — Мне пора. Спокойной ночи.       Королёр удаляется, оставляя Кейна одного. Тот смотрит то на ладонь, то на картину, то на осколки на полу.       — Спокойной… — шепчет Кейн куда-то в пустоту.       Он смотрит на залитый лунным светом кабинет и откидывается на спинку стула, прижимая поцелованную руку к груди. Тепло всё ещё не отпускает — разливается под рёбрами, путает показатели датчиков, заставляет сердце биться чаще, чем положено.       — Безумная ночь. Сегодня мне не уснуть…