Плёнка BAD

Шаги приближались. Мира замерла на стуле, не дыша. Пальцы, только что касавшиеся клавиш, застыли в воздухе, как будто время остановилось. Сердце колотилось где-то в горле, и каждый удар отдавался в висках глухим, пульсирующим стуком, который, казалось, могла слышать вся улица. Она сидела на стуле перед пианино, и её поза была неестественно прямой — спина вытянута, плечи расправлены, как в те времена, когда она выходила на сцену и знала, что на неё смотрят сотни глаз. Сейчас на неё никто не смотрел. Но кто-то шёл. Коридор был длинным. Она запомнила это вчера, когда он вёл её — бесконечные бетонные стены, выкрашенные в бледно-зелёный казённый цвет, голые лампы под потолком, которые горели ровным, мёртвым светом, не знающим ни дня, ни ночи. Запах краски, хлорки, чего-то холодного и металлического. Её босые ступни помнили холод бетона, когда она переступала с ноги на ногу, стараясь не отставать. Шаги звучали гулко, с эхом, которое разлеталось по коридору, ударялось в стены, возвращалось обратно, множилось, создавая иллюзию, что идёт не один человек, а целая толпа. Но Мира уже научилась различать. По этому эху можно было определить количество шагающих, их вес, их скорость, даже их настроение. Один человек. Мужчина. Шаги были тяжёлыми, уверенными, неторопливыми. Каблуки — нет, не каблуки, жёсткая подошва дорогих ботинок — ударяли о бетон с глухим, плотным звуком, который бывает, когда человек не крадётся и не спешит, а идёт открыто, не скрывая своего присутствия. Идёт так, как ходят хозяева. С хрустом гравия на бетонном полу — кто-то принёс с улицы грязь на подошвах, потому что утро только началось, и дорожки перед зданием ещё не подмели. Мира знала, кто это. Она узнала его походку ещё вчера, когда он стоял за дверью гримёрной и говорил низким, властным голосом, от которого хотелось сжаться в комок и стать невидимой. Фрэнк ДиЛео. Тот, кто управлял расписанием Майкла, его деньгами, его жизнью, его дыханием. Тот, кто мог заставить человека исчезнуть — не угрожая, не повышая голоса, а просто потому, что у него были нужные связи и полное отсутствие сомнений. Шаги приближались. Медленно, методично, как отсчёт до взрыва. Мира смотрела на дверь. Старая, тяжёлая, из тёмного дерева, которое потрескалось от времени и перепадов температуры. Ручка — медная, потёртая, с зеленоватым налётом окиси на изгибах. На ней остались отпечатки тысяч пальцев тех, кто входил в эту комнату за те годы, что она стояла здесь. Ручка медленно повернулась. Металл скрипнул — коротко, жалобно, как мышь, попавшая в капкан. Где-то в механизме замка щёлкнула пружина, и этот звук показался Мире оглушительным. Она не закричала. Не метнулась к окну — оно было высоко, почти под самым потолком, и даже если бы она достала до него, её колено не позволило бы прыгать. Не спряталась — в комнате не было ни шкафа, ни занавесок, только диван, пианино и стол, под которым невозможно было уместиться. Она просто сидела, выпрямив спину, сжав пальцы в кулаки так сильно, что ногти впились в ладони, и ждала. Дверь открылась. Фрэнк ДиЛео стоял на пороге. Свет из коридора упал на его фигуру, выхватив из полумрака массивные плечи, короткую мощную шею, квадратную челюсть, которую он, казалось, держал вечно сжатой, как капкан. Он был крупным мужчиной — не толстым, нет, в нём не было рыхлости или мягкости. Он был тяжёлым. Как мешок с песком. Как кусок гранита. Как человек, который привык, что пространство вокруг него уступает, потому что он просто больше и сильнее. Короткая стрижка — волосы тёмные, с ранней сединой на висках, зачёсаны назад и зафиксированы гелем, который поблёскивал в свете ламп. Брови густые, нависающие над глазами, создающие постоянную тень. Глаза — маленькие, глубоко посаженные, почти чёрные, с красными прожилками на белках, как у человека, который не высыпается, но не потому, что не может, а потому, что не считает нужным. Костюм. Всегда костюм — даже вчера, в репетиционном зале, среди кед и спортивных штанов, даже сейчас, ранним утром, когда весь мир ещё спал. Тёмно-синий, дорогой, с идеально отутюженными стрелками на брюках и галстуком, завязанным идеальным узлом — не слишком широким, не слишком узким, таким, который показывают на картинках в журналах для начинающих бизнесменов. В руках он держал ключ. Большой, металлический, на массивном брелке с логотипом звукозаписывающей компании — серебристая пластинка с выбитым названием, которую можно было использовать как оружие, если ударить по голове. Ключ от этой комнаты. Ключ от всех комнат, наверное. У него был доступ. Конечно, у него был доступ. Он был тенью Майкла — везде, всегда, в любой точке его жизни, в любой комнате, в любом городе, в любой стране. Он появлялся из ниоткуда, когда его не ждали, и исчезал, когда его присутствие переставало быть нужным. Или не исчезал. Фрэнк смотрел на Миру. Его взгляд медленно, методично обвёл комнату — стену с зеркалами, пианино с поднятой крышкой, стол с нотами и двумя кружками кофе, одна из которых была нетронутой, диван со сползшим на пол пледом. Он проверял, не спрятался ли кто-то ещё. Не ведётся ли скрытая запись. Не оставил ли кто-то улик. Потом его глаза вернулись к ней. Остановились на её лице — бледном, растрёпанном, с красными глазами после бессонной ночи. Скользнули ниже — на футболку «The Cure», выцветшую, с дырочкой на плече и пятном от кофе на груди. На мягкие штаны, которые она носила дома, когда никто не видел. На эластичный бандаж на левом колене, выступающий из-под штанины. На босые ноги с грязными пятками. Ни один мускул не дрогнул на его лице. Ни удивления. Ни гнева. Ни интереса. Только холодная, профессиональная оценка. Он смотрел на неё так, как смотрят на мебель, которую собираются вынести на помойку — без злобы, без эмоций, просто констатируя факт. — Ты та, кто вчера был в гримёрной, — сказал он. Это был не вопрос. Голос его был ровным, без интонаций, как у диктора, читающего новости о погоде. Он не спрашивал — он утверждал. Он знал. Он всё знал, потому что ему платили за то, чтобы знать. Мира не ответила. Язык прилип к нёбу, горло сжалось, и единственное, что она могла сделать — смотреть на него в ответ, не отводя глаз. Она знала, что нельзя отводить взгляд от хищников. Они чувствуют страх. Они набрасываются, когда видят, что жертва боится. Она не боялась. Она умирала от страха, внутри всё кричало и рвалось наружу, но она не показывала этого. Спина оставалась прямой, плечи — расправленными, подбородок — приподнятым. Фрэнк сделал шаг в комнату. Один. Другой. Его ботинки — чёрные, кожаные, с идеально начищенным носком — оставляли на деревянном полу короткие, чёткие следы, которые сразу исчезали, потому что подошва была сухой и чистой. Он закрыл за собой дверь. Не спеша. Спокойно. Не оборачиваясь — просто протянул руку назад, нащупал ручку, потянул. Дверь закрылась с глухим, маслянистым щелчком, и этот звук был таким окончательным, таким неумолимым, что Мира почувствовала, как что-то сжалось у неё в груди. Теперь они были вдвоём. Он подошёл к столу. Остановился. Провёл пальцем по пыльной поверхности — медленно, задумчиво, как будто проверял, сколько времени прошло с тех пор, как здесь убирали. Палец был толстым, с аккуратно подстриженным ногтем, без колец. Он посмотрел на серую полоску на подушечке, потом на Миру. — Ты знаешь, что это частная территория? — спросил он. Голос всё так же ровен. — Сюда нельзя проходить без пропуска, без удостоверения личности, без сопровождения. Это правила безопасности. Они написаны для всех. Даже для друзей Майкла. Он сделал паузу. Выдержал. Ждал, что она скажет. Мира молчала. Он снова шагнул вперёд. Теперь он стоял в двух метрах от неё, и Мира чувствовала запах его одеколона — резкого, химического, с нотами мускуса и чего-то синтетически-сладкого. Так пахнут люди, которые хотят казаться богаче, чем они есть. Которым в детстве не хватало денег на хороший парфюм, а теперь они покупают самый дорогой, какой могут найти, не понимая, что дорогой не значит хороший. Он смотрел на неё сверху вниз. Она сидела на стуле, он стоял — разница в росте была огромной, и он использовал это. Использовал своё тело как инструмент давления, как дубину, которой можно бить, даже не прикасаясь. — Как ты сюда попала? — спросил он. Мира открыла рот. Воздух вышел с тихим, свистящим звуком — горло пересохло так, что язык прилип к нёбу. — Я... — Не ври, — перебил он. Голос стал жёстче, хотя тон не изменился ни на полтона. — Я ненавижу враньё. Враньё отнимает время. Время — это деньги. Твоё враньё стоит мне денег. Если скажешь правду, возможно, я позволю тебе уйти своими ногами. Он кивнул на дверь. Жест был коротким, почти незаметным — но Мира поняла. Он давал ей выбор. Или она говорит, или он решает за неё. Что она могла сказать? Что она из 2026 года? Что её засосало в видеокассету, как в водоворот? Что она упала с неба на пол репетиционного зала, и Майкл подхватил её, не дав разбиться? Что он привёл её сюда, дал плед, принёс кофе, поставил две кружки, чтобы выбрать ту, которая ей нравится? Это было правдой. Но эта правда звучала как бред. Она сама не верила в неё, а пережила. И произнести её означало предать доверие человека, который рисковал всем, чтобы помочь ей. Который встал между ней и этим человеком, даже не зная её имени. Который сказал «оставайся», когда мог сказать «уходи». — Я не знаю, как я здесь оказалась, — сказала она. Фрэнк усмехнулся. Коротко, без веселья, одними уголками губ, которые даже не поднялись — просто растянулись в горизонтальную линию. — Все так говорят, — сказал он. Он сел на край дивана. Того самого дивана, на котором час назад сидел Майкл. Разница была огромной, почти оскорбительной. Майкл сидел на краю, легко, почти невесомо, как птица, готовая взлететь в любую секунду. Его тело не продавливало подушки — он просто касался их, как будто боялся оставить след. Фрэнк же опустился тяжело, всем телом, всей своей массой. Диван жалобно скрипнул, пружины застонали, подушки прогнулись под его весом, принимая форму его широкой спины и тяжёлых бёдер. Он откинулся на спинку, положил ногу на ногу, сложил руки на коленях — короткие, толстые пальцы с аккуратными ногтями и золотым перстнем на мизинце, в котором, должно быть, было выгравировано что-то важное. Он сидел так, как сидят в своём кресле у камина — расслабленно, властно, уверенно. Как будто эта комната принадлежала ему, а не Майклу. Как будто вся эта студия, все эти стены, все эти зеркала были куплены на его деньги, охранялись его людьми, существовали только потому, что он позволял. — Майкл сказал, что ты ассистент хореографа из Чикаго, — сказал он, глядя на свои пальцы. Голос его звучал почти скучающе. — Но я проверил. Он поднял глаза на Миру. — В Чикаго нет танцевальной труппы, которая работала бы с нами. Никогда не было. И нет ассистентов хореографов с твоим именем. Я обзвонил все студии, какие смог найти за ночь. Он выдержал паузу. Длинную. Тяжёлую. — Я бы сказал, что тебя вообще не существует. Мира молчала. Ей нечего было сказать — он был прав. Её не существовало в этом времени. У неё не было документов, не было прошлого, не было имени, которое можно было бы проверить. Она была призраком. Ошибкой системы. Теневой фигурой, которая не должна была здесь находиться. Фрэнк наклонился вперёд. Теперь его лицо было совсем близко — Мира видела поры на его коже, крупные, как кратеры на луне, красные прожилки в глазах, капельку пота на верхней губе, застрявшую в короткой светлой щетине, которую он не успел сбрить утром. Она чувствовала его дыхание — кисловатое, с запахом кофе и табака. Он курил. Или курил когда-то. Или начал курить снова, потому что ночь была долгой, и он не спал, проверяя её личность. — Кто ты? — спросил он. Голос стал тише, но от этого только страшнее. — Журналистка? Частный детектив? Фанатка, которая решила залезть туда, куда не просят? Он ждал. Мира молчала. — Папарацци? — он перечислял спокойно, методично, как прокурор, зачитывающий статьи обвинения. — Шпионка от конкурентов? Сумасшедшая, которая хочет доказать, что она его жена? У меня были такие. Я с ними разговаривал. Потом они уезжали в другие города. Или в другие страны. Он усмехнулся снова. — Молчишь? — он откинулся на спинку дивана, и дерево жалобно скрипнуло под его весом. — Правильно. Умные девушки молчат. Умные девушки знают, что если открыть рот в неподходящее время, можно потерять зубы. Он говорил это спокойно, как о чём-то обыденном — о погоде, о пробках на дорогах, о том, что кофе в автомате снова пересолен. И это спокойствие было страшнее любых угроз. Он посмотрел на свои ботинки. Провёл носком по полу, стирая невидимую пылинку. Потом снова поднял глаза на Миру. — Я мог бы вызвать полицию, — сказал он как бы между прочим. — Ты проникла на частную территорию. Это уголовное преступление. Тебя посадят на несколько месяцев, пока будет идти следствие. Или депортируют, если ты не гражданка. А ты не гражданка, верно? Он угадал. Или просто блефовал. Но Мира знала, что если полиция начнёт проверять её личность, они не найдут ничего. Потому что в 1987 году её ещё не родилось. Её отпечатков пальцев нет в базах данных. Её ДНК не существует. Её лицо не зарегистрировано ни в одной системе. Она была никем. Она не ответила. Фрэнк вздохнул — тяжело, протяжно, с каким-то театральным отчаянием, как будто она была капризным ребёнком, который не хочет признаваться в шалости, и он уже устал с ней возиться. — Хорошо, — сказал он. — Будем решать по-другому. Он встал с дивана. Подошёл к двери. Открыл её — рывком, резко, и дверь ударилась о стену с глухим грохотом, от которого Мира вздрогнула. Он крикнул в коридор, не повышая голоса, но так, что его было слышно на другом конце здания: — Войдите. Мира услышала шаги. Сначала ей показалось, что она ослышалась — может быть, это эхо, может быть, сердце стучит так громко, что она принимает его удары за чужие шаги. Но нет. Шаги были настоящими. Двое. Нет, трое. Тяжёлые ботинки по бетонному полу, дробный, частый звук — они шли быстро, почти бежали, потому что Фрэнк позвал, а Фрэнка нельзя заставлять ждать. Шорох одежды — куртки «Gore-Tex», которые шелестят при каждом движении. Приглушённые голоса — короткие, деловые фразы, которые Мира не могла разобрать, но чувствовала их смысл. «Кто?», «Где?», «Что делать?». Она вскочила. Колено прострелило острой, ослепительной болью — от ступни до поясницы, как удар тока. Она прикусила губу, чтобы не вскрикнуть, и на языке выступила кровь — солёная, тёплая, отрезвляющая. Она оглянулась на окно. Высоко — почти под самым потолком, узкое, как бойница, затянутое плотной шторой, сквозь которую пробивался серый утренний свет. Даже если бы она достала до него, даже если бы влезла в эту узкую щель — три метра вниз, на асфальт, с больным коленом. Она сломает вторую ногу. Или шею. На дверь. Там уже стояли люди. Трое охранников. Они заполнили дверной проём, как будто выросли из земли — широкоплечие, в чёрных форменных куртках с логотипом службы безопасности на груди, с рациями на поясах и с лицами, которые ничего не выражали. Ни злобы. Ни сочувствия. Ничего. Профессиональные лица людей, которые привыкли делать то, что им говорят, и не задавать вопросов. У одного были чёрные усики, аккуратно подстриженные, как у сержанта из американского кино. У второго — шрам над бровью, белый, блестящий, как у человека, который не в первый раз ввязывается в драку. Третий стоял чуть позади, выше и шире остальных, и его лицо было в тени, так что Мира видела только массивный подбородок и тяжёлые веки, прикрывающие глаза. Фрэнк кивнул в сторону Миры. Жест был коротким, едва заметным — поворот головы, движение бровей. Но охранники поняли. — Уведите её, — сказал он. — В комнату для допросов. И обыщите. Может быть, при ней есть камера или диктофон. Или оружие. Охранники шагнули вперёд. Они двигались синхронно, как механизм — первый и второй вошли в комнату, третий остался у двери, перекрывая выход. У них был план, и они выполняли его молча, без слов, одними движениями. Первый охранник — тот, с усиками — протянул руку, чтобы схватить Миру за плечо. Мира отступила. Её спина ударилась о стену — холодный бетон, шершавый, с мелкими трещинами. Она прижалась к нему, как будто стена могла защитить. Колено дрожало, ноги не слушались, по щеке скатилась слеза — она не заметила, когда начала плакать. Охранник шагнул ближе. Его пальцы уже почти касались её плеча — Мира видела широкий ноготь, чёрные волоски на тыльной стороне ладони, старые часы «Casio» на запястье с потрескавшимся ремешком. — Не трогайте её. Голос раздался из коридора. Тихий. Такой тихий, что сначала Мира подумала — ей показалось. Такой тихий, что охранники не остановились. Только замедлились на долю секунды, как будто их мозг обрабатывал звук и не мог поверить, что этот звук — команда. Но Мира узнала этот голос. Она слышала его во сне, сквозь сон, сквозь время, сквозь расстояние в сорок лет. — Я сказал — не трогайте её. Теперь голос был громче. Твёрже. В нём появилось что-то, чего Мира никогда не слышала — даже на записях, даже в самых эмоциональных интервью, даже в песнях, где он кричал о боли и несправедливости. Сталь. Майкл стоял на пороге. Он был бледен. Бледнее, чем утром, когда принёс ей кофе. Бледнее, чем вчера, когда она упала на пол репетиционного зала, и он подхватил её, не дав разбиться. Бледнее, чем Мира могла себе представить. Его лицо было белым, как бумага, как простыня, как снег, которого в этом городе не бывает. Тени под глазами стали глубже, почти чёрными, как синяки после драки. Губы побелели и сжались в тонкую нитку. Только глаза горели. Чёрным, лихорадочным, страшным огнём. Он тяжело дышал — Мира видела, как его грудная клетка поднимается и опускается под белой футболкой, как расширяются ноздри, как вздымаются плечи. На лбу выступили капли пота, влажные пряди прилипли ко лбу и вискам. Он бежал. Всю дорогу от машины до этой комнаты — через парковку, через коридоры, через лестницы — бежал, не останавливаясь, не сбавляя шага, не обращая внимания на охрану, которая пыталась его остановить. Кто-то позвонил ему. Сказал, что Фрэнк здесь. Что он привёл людей. Что они собираются сделать с ней что-то плохое. Майкл смотрел на охранников. Не на Фрэнка. На тех, кто стоял между ним и Мирой. И охранники отступили. Не потому, что он был их начальником — он не был. Не потому, что он был сильнее — он был тоньше, ниже, легче каждого из них в два раза. А потому, что в его взгляде было что-то, что заставляло даже таких людей, как они, чувствовать себя маленькими. Взгляд хищника, который защищает свою территорию. — Майкл, — Фрэнк повернулся к нему, и его лицо моментально сменило выражение. Холодная, угрожающая маска исчезла, сменившись заботливой, почти отеческой улыбкой. Он мог переключаться между этими лицами быстрее, чем Мира успевала моргнуть. — Ты должен быть на репетиции. Мы договорились, что ты приедешь в девять. Сейчас без пятнадцати. Твои танцоры ждут. — Я сказал — не трогайте её. Голос Майкла дрожал. Но не от страха. От гнева. Того гнева, который копится годами, который не находит выхода, который застревает в горле, в груди, в сжатых кулаках. — Майкл, послушай, — Фрэнк сделал шаг к нему, протягивая руки ладонями вверх — успокаивающий жест, который должен был показать, что он друг, что он на его стороне, что он хочет только добра. — Эта женщина — угроза. Она проникла сюда без разрешения. У неё нет документов. Она не прошла проверку. Я выяснил это за ночь. Я не спал, Майкл. Ради тебя. Майкл смотрел на него. — Она работает на меня. — В каком качестве? — В качестве хореографа. — У нас уже есть хореографы. — А теперь есть ещё один. Фрэнк усмехнулся. Но усмешка вышла натянутой, нервной. Мира видела, как дёрнулась щека под его левым глазом — маленький, почти незаметный тик, который выдавал напряжение. Он не привык, чтобы ему перечили. — Майкл, — голос Фрэнка стал мягче, почти ласковым, как у терпеливого учителя, который объясняет прописные истины нерадивому ученику. — Я забочусь о твоей безопасности. О твоей карьере. О твоём будущем. Каждый день, каждую минуту я думаю о том, как защитить тебя от мира, который хочет тебя уничтожить. Эта женщина — риск. Ты не можешь просто взять и привести с улицы кого попало. Ты не можешь доверять незнакомцам. Ты — не обычный человек. Ты — Майкл Джексон. За тобой охотятся. Каждый день. Он говорил искренне. В этом и была его сила — он верил в то, что говорил. Он действительно думал, что защищает. Он действительно думал, что имеет право. — Я не с улицы, — сказала Мира. Все повернулись к ней. Она стояла, прижавшись к холодной стене, босая, растрёпанная, в мятой футболке с дырочкой на плече. Её лицо было мокрым от слёз — она не вытирала их. Ноги дрожали, колено ныло, спина затекла от напряжения. Но её голос не дрожал. — Я не с улицы, — повторила она. — Я хореограф. Я работала с... — она запнулась, лихорадочно придумывая. — С труппой в Нью-Йорке. «Алвин Эйли». Майкл видел мои работы. Он пригласил меня помочь с номером «Smooth Criminal». У меня есть рекомендации. Я могу их предоставить. Фрэнк смотрел на неё. Его маленькие глазки сузились ещё больше, превратившись в две чёрные щёлочки, в которых нельзя было прочитать ничего, кроме холода. — Алвин Эйли, — повторил он. — Дорогая труппа. — Да, — сказала Мира. — Очень дорогая. У меня есть рекомендательные письма от хореографов, которых вы знаете. Если вы дадите мне время, я могу их привезти. Она блефовала. Он знал, что она блефует. У неё не было никаких писем, потому что в 1987 году она ещё не родилась, и в «Алвин Эйли» она не работала никогда в жизни. Но он не мог этого доказать. Не сейчас. Не на месте. Чтобы проверить её слова, нужно было звонить в Нью-Йорк, искать людей, задавать вопросы, тратить время. А время работало против него. Каждая минута, которую он тратил на неё, была минутой, которую он не тратил на дела, приносящие деньги. — Мы это проверим, — сказал он. — Проверяйте, — ответила Мира, и в её голосе прозвучала такая уверенность, что даже Майкл посмотрел на неё с удивлением. — Я никуда не уйду. Тишина, наступившая в комнате, была плотной, как резина. Она давила на уши, на грудь, на позвоночник. Мира слышала своё сердце — оно стучало где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев. Фрэнк смотрел на неё. Мира смотрела на Фрэнка. Между ними — Майкл, который переводил взгляд с одного на другого, готовый вмешаться, если понадобится. Тишина длилась вечность. Потом Фрэнк кивнул. Коротко, резко. Охранникам. — Выйдите, — сказал он. Они вышли. Молча, быстро, не оглядываясь. Тяжёлые ботинки застучали по бетонному полу, удаляясь, и звук становился всё тише, пока не растворился в глубине коридора. Дверь закрылась. Фрэнк повернулся к Майклу. Теперь его лицо снова изменилось — холод ушёл, осталась только усталость. Усталость человека, который слишком долго носит на себе чужую тяжесть. — Мы поговорим об этом позже, — сказал он. Голос его был мягким, почти усталым. — Не здесь. Не при ней. — Поговорим, — согласился Майкл. Фрэнк посмотрел на Миру. В последний раз — долгим, изучающим взглядом, как будто он запоминал каждую чёрточку её лица, каждый волос, каждую веснушку на носу. Как будто он делал ментальную фотографию, чтобы потом, если понадобится, найти её в любой точке мира. Потом вышел. Дверь закрылась. Мира стояла, прижавшись к стене, и смотрела на дверь. Её тело дрожало — мелкой, судорожной дрожью, которую невозможно было остановить. Зубы стучали, пальцы не слушались, колено подкашивалось. — Ушёл? — спросила она. — Ушёл, — сказал Майкл. Он стоял в двух шагах от неё. Его лицо всё ещё было бледным, но в глазах уже не было того лихорадочного огня. Только усталость. Бесконечная, глубокая усталость человека, который слишком часто сражается за то, что другие получают просто так. Мира медленно сползла по стене на пол. Не села — упала. Ноги подкосились, и она опустилась на холодный бетон, как тряпичная кукла, у которой вырезали нитки. Колено прострелило острой болью, но она даже не вздрогнула. Боль была где-то далеко, за горизонтом её сознания, там, где кончалось её тело и начиналась пустота. Она сидела на полу, босиком, и смотрела в свои колени. Руки безвольно лежали на бёдрах. Голова была опущена, волосы падали на лицо, закрывая его, как занавес. Майкл опустился рядом с ней. Не на корточки — на колени. Одно колено коснулось пола, потом второе. Он сел перед ней, на уровне её глаз, и смотрел на неё снизу вверх. — Ты как? — спросил он. — Не знаю, — сказала Мира. Голос её был безжизненным, как будто она разговаривала во сне. — Наверное, в порядке. Наверное. — Ты дрожишь. — Это пройдёт. Он протянул руку. Осторожно, как будто боялся спугнуть, коснулся её плеча — там, где футболка сползла, открывая ключицу. Пальцы его были холодными, и Мира поняла, что он тоже дрожит. Он тоже боится. Он тоже не знает, что будет дальше. — Он не тронет тебя, — сказал Майкл. — Я не позволю. — Ты не можешь это контролировать, — сказала Мира, поднимая на него глаза. — Он твой менеджер. Он управляет твоей жизнью. Если он захочет от меня избавиться, он найдёт способ. Вызвать полицию. Подкупить кого-нибудь. Сделать так, чтобы я исчезла, и никто не спросил. — Я не позволю, — повторил он, но в его голосе уже не было той уверенности, что минуту назад. Майкл молчал. Потому что знал — она права. Он опустился на пол рядом с ней. Сел, прислонившись спиной к стене. Их плечи почти касались. Мира чувствовала тепло его тела через тонкую ткань футболки, и это было единственное, что мешало ей развалиться на куски. Они сидели на холодном бетоне, в маленькой студии, в чужом городе, в чужом времени. Где-то наверху, над их головами, просыпался Лос-Анджелес — машины сигналили на перекрёстках, дети собирались в школу, люди спешили на работу. Никто из них не знал, что здесь, в полуподвале старого здания, сидят двое — мужчина, на плечах которого лежал весь мир, и женщина, у которой не было ничего, кроме надежды. — Ты должна уйти, — сказал Майкл. Голос его был тихим, почти беззвучным, как будто он боялся, что стены услышат. Мира повернула голову. Посмотрела на него. Он сидел, глядя прямо перед собой, на зеркальную стену, в которой отражались они оба — бледные, растрёпанные, чужие друг другу и в то же время такие близкие. — Что? — Ты должна уйти, — повторил он. — Отсюда. Из города. Из страны. Вернуться в своё время. Фрэнк не остановится. Он будет копать. Он найдёт, что ты не та, за кого себя выдаёшь. И тогда... Он не договорил. — Я не могу уйти, — сказала Мира. — Я не знаю как. Кассета... она осталась в моём времени. Плеер... я не знаю, как открыть портал обратно. Может быть, он открывается только в одну сторону. Может быть, я застряла здесь навсегда. — Тогда я найду способ. — Он повернулся к ней. — Я найду учёных, физиков, кого угодно. Кто-то же должен знать, как это работает. Как путешествие во времени. Это возможно, да? Наука говорит, что это возможно. Эйнштейн. Теория относительности. Я читал. Она покачала головой. — В моём времени никто не умеет путешествовать во времени. Если бы умели, я бы знала. Он замолчал. Потом встал. Отошёл к окну, раздвинул шторы. Утренний свет упал на его лицо, и Мира увидела, как он стар. Не возрастом, а годами, которых он ещё не прожил, но которые уже легли на его плечи тяжёлым грузом. Морщины, которых не должно было быть в двадцать девять лет. Тени под глазами, которые не проходят даже после долгого сна. Губы, которые разучились улыбаться без надрыва. — Я не хочу, чтобы тебе навредили из-за меня, — сказал он, не оборачиваясь. — А я не хочу уходить. Он обернулся. В его глазах было удивление. Неподдельное, детское удивление, как будто он услышал что-то, чего никогда не ожидал услышать. — Почему? Мира хотела сказать «потому что я чувствую что-то, чего никогда не чувствовала». Хотела сказать «потому что ты первый человек за долгое время, который увидел во мне не калеку, не танцовщицу, которая сломалась, не неудачницу, которая бросила мечту, а просто человека». Хотела сказать «потому что ты смотрел на меня так, будто я была самой важной в комнате, и я не хочу, чтобы этот взгляд исчез». Но вместо этого она сказала: — Потому что ты остался, когда мог уйти. Потому что ты пришёл сюда, когда узнал, что Фрэнк здесь. Потому что ты встал между мной и его людьми, хотя мог бы сделать вид, что ничего не знаешь. Ты рисковал собой. Ради меня. Человека, которого ты знаешь меньше суток. Она перевела дыхание. — Теперь моя очередь. Он смотрел на неё долго. Так долго, что Мира начала считать удары своего сердца. Раз, два, три, четыре, пять, шесть... Он вернулся. Сел рядом с ней на пол — не на корточки, не на колено, а прямо на холодный бетон, скрестив ноги, как делал в детстве, когда никто не видел. Их плечи снова почти касались. — Ты странная, — сказал он. — Ты уже говорил. — Я повторю. Ты странная. — Он повернул голову, и теперь они смотрели друг на друга в упор. — Ты пришла из будущего, упала на пол моего зала, знаешь мои песни, которые я ещё не написал, встала между мной и Фрэнком, хотя могла бы сбежать, и теперь говоришь, что не хочешь уходить, хотя у тебя есть все причины хотеть. Он покачал головой. Улыбнулся — чуть, уголками губ. — Ты странная, Мира. — Может быть, — сказала она. — Но я здесь. Он улыбнулся шире. Устало, но тепло. Улыбка тронула уголки его губ, разгладила морщинки вокруг глаз, сделала его лицо моложе — почти мальчишеским. — Здесь, — повторил он. — Да. Они сидели на полу, прислонившись к холодной стене, и смотрели, как утро поднимается над городом. Золотой свет заливал комнату, делая её почти уютной. Пыль танцевала в лучах, оседая на пианино, на нотах, на их спутанных волосах, на их плечах. — Майкл. — Мм? Она не знала, зачем позвала. Просто хотела убедиться, что он всё ещё здесь. Что он не исчез. Что всё это — не сон, который закончится, когда она откроет глаза. — Ничего, — сказала она. — Просто... — Знаю, — сказал он. — Я тоже. Он протянул руку. Не для того, чтобы помочь встать — чтобы просто коснуться. Его пальцы накрыли её пальцы — короткое, почти случайное прикосновение, но Мира почувствовала его всем телом, от макушки до пяток, от кончиков волос до костей, которые ныли после бессонной ночи. Они сидели так — молча, неподвижно, глядя в одну точку. — Ты пожалеешь? — спросила она. — Что не дал им меня увести? Он повернул голову. Их лица были так близко, что Мира видела отражение света в его зрачках — маленькие золотые точки, горящие на тёмной глубине. — Никогда, — сказал он. И в этом слове не было ни капли сомнения. Через час он ушёл на репетицию. Оставил ей ключ тот самый, маленький, металлический, который выпал из пледа. Сказал, чтобы она никому не открывала. Даже если будут стучать. Даже если кто-то позовёт по имени. Даже если покажется, что это он вернулся. — Только мне, — сказал он. — И только когда я скажу пароль. — Какой пароль? Он подумал. — Smooth Criminal. — Серьёзно? — А что? — он улыбнулся. — Это никто не угадает. Она улыбнулась в ответ. — Хорошо. Smooth Criminal. Он коснулся её руки — коротко, почти случайно. Но Мира почувствовала этот жест всем телом. Тепло его пальцев осталось на её коже даже после того, как дверь закрылась. Она осталась одна. Мира сидела на диване, сжимая в пальцах маленький ключ. Он был тёплым от её ладони. Металл блестел в утреннем свете, отражая золотые блики. За окном шумел город. 1987 год. Люди спешили по своим делам, не зная, что где-то в маленькой студии сидит женщина из будущего и ждёт человека, который изменит её жизнь. Она ждала. И знала — она сделала правильный выбор.