Плёнка BAD

Следующие три дня прошли как один длинный, тягучий сон, в котором время текло иначе — медленнее, гуще, как патока, которую льют в ложку. Мира перестала замечать, когда наступает утро и когда вечер. В студии не было окон, из которых можно было бы увидеть небо, только узкие щели под самым потолком, затянутые плотными шторами. Свет в них пробивался серый, рассветный, или золотой, полуденный, или багровый, закатный — Мира научилась определять время суток по цвету этих полосок. Майкл приходил каждый день. Всегда под вечер, когда солнце уже садилось и город затихал, готовясь ко сну. Он приносил еду в бумажных пакетах, с логотипами кафе, названий которых Мира не знала. Иногда это был сэндвич с индейкой и авокадо, иногда салат в пластиковом контейнере, иногда горячая пицца, которую он прятал под курткой, чтобы не остыла, и когда доставал, сыр тянулся длинными жёлтыми нитями, пахнущими тмином и маслом. Он приносил кофе — всегда разный, всегда горячий, всегда в бумажных стаканчиках с картонными держателями, чтобы не обжечь пальцы. Однажды он принёс чай — мятный, в прозрачном стакане, сквозь который был виден мутный зелёный настой, и когда Мира спросила, почему чай, он сказал: «Ты вчера кашляла. Я подумал, горло болит». Она не кашляла. Но он услышал. Он всегда слышал то, чего другие не замечали. Они не говорили о будущем. После того утра, когда Фрэнк привёл охранников и Майкл встал между ними, тема будущего стала запретной. Мира чувствовала, что он хочет спросить — каждый вечер, когда они сидели на диване, пили остывающий кофе и смотрели, как золотые полосы под потолком темнеют, становясь фиолетовыми, потом синими, потом чёрными. Вопрос висел в воздухе между ними, тяжёлый, как облако перед грозой. Но он не спрашивал. Она не предлагала. Вместо этого они говорили о ерунде. О музыке, которая играла на маленьком катушечном магнитофоне в углу. О танцах — он показывал ей движения, она смотрела, подмечала ошибки, подсказывала. О книгах, которые он читал — он удивил её, сказав, что любит Эдгара По и что иногда перечитывает «Золотого жука» перед сном, потому что эта история напоминает ему о том, что разгадка всегда рядом, просто её нужно увидеть. Она рассказывала ему о своей бабушке. О том, как они вместе слушали его пластинки, когда Мира была маленькой. Как бабушка говорила: «Запомни это, Саша. Это не просто музыка. Это человек, который говорит с миром. И мир слушает». Он слушал. Не перебивал. Иногда улыбался — той улыбкой, которая делала его лицо мальчишеским. Иногда смотрел в сторону, в стену, в пол, как будто видел что-то, чего она не видит. — Твоя бабушка была умной женщиной, — сказал он однажды. — Была, — ответила Мира. — Её не стало? — Три года назад. Он кивнул. Не сказал «мне жаль». Не сказал «она на небесах». Просто кивнул. Мира была благодарна ему за это. На четвёртый день он пришёл раньше обычного. Солнце ещё не село — полосы под потолком были золотыми, яркими, почти живыми. Он вошёл без стука — последние дни он уже не стучал, просто открывал дверь ключом и входил, иногда говоря «это я», иногда просто молча садясь на диван. Но в этот раз он не сел. Он стоял посреди комнаты, и Мира сразу поняла — что-то случилось. Его плечи были напряжены, руки сжаты в кулаки, челюсть стиснута так, что желваки ходили под тонкой кожей. — Что? — спросила она, вставая с дивана. Он молчал. Смотрел в пол. — Майкл. Что случилось? Он поднял глаза. В его взгляде было что-то, чего она никогда не видела — не на экране, не на фотографиях, не в своём воображении. Страх. Настоящий, живой страх, который не имеют ничего общего со страхом перед камерами или перед толпой. — Фрэнк узнал, — сказал он. — Не всё. Не про будущее. Но он узнал, что ты не хореограф. Что в Нью-Йорке никто о тебе не слышал. Что «Алвин Эйли» никогда не работал с тобой. Мира почувствовала, как холодок пробежал по спине. — И что теперь? — Он хочет с тобой поговорить. Без меня. — Когда? — Завтра утром. — Майкл провёл рукой по лицу — жест усталости, который стал привычным за последние дни. — Он сказал, что если ты не придёшь сама, он найдёт способ привести тебя силой. Мира села обратно на диван. Она вдруг почувствовала, как тяжело ей дышать. Воздух в комнате стал плотным, вязким, как желе. — Ты не должна идти, — сказал Майкл. — Я не позволю. — Ты не можешь это контролировать, — повторила Мира. — Ты уже говорил. — Я найду способ. — Он сел рядом с ней, взял её за руку. Пальцы его были холодными. — Я поговорю с ним. Объясню. Скажу, что ты нужна мне. Что я не буду работать без тебя. — Он не поверит. — Тогда я скажу правду. Мира посмотрела на него. — Какую правду? Он молчал. Потом сказал: — Что ты — единственный человек, который видит меня. Не Майкла Джексона. Меня. Настоящего. И что я не готов тебя потерять. Слова повисли в воздухе. Мира смотрела на его лицо — серьёзное, бледное, с тенями под глазами, которые стали глубже за эти четыре дня. На его губы, которые дрожали — чуть-чуть, едва заметно. На его руки, сжимающие её руку так сильно, что пальцы побелели. — Ты не можешь ему этого сказать, — сказала она. — Он использует это против тебя. — Пусть использует. — В его голосе появилась та самая сталь, что прозвучала в день, когда он встал между ней и охранниками. — Я устал бояться. Я устал прятаться. Я устал жить так, как будто всё, что я делаю, должно быть одобрено кем-то, кто не знает меня. Он замолчал. Перевёл дыхание. — Вчера я не спал всю ночь, — сказал он. — Сидел на диване и думал. О тебе. О том, что ты сказала про будущее. О том, что я буду один. О том, что никто не увидит меня настоящего. Он повернулся к ней. — А потом я подумал: а что, если я уже не один? Что, если ты — это ответ? Что, если ты пришла не случайно? Что, если всё это — не просто так? Мира смотрела на него, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. — Майкл... — Я знаю, это звучит безумно. — Он улыбнулся — грустно, уголками губ. — Я знаю, что знаю тебя всего четыре дня. Я знаю, что ты из будущего. Я знаю, что у тебя нет документов, и тебя не существует, и что Фрэнк прав, когда говорит, что ты — угроза. Он сжал её руку. — Но я также знаю, что когда ты смотришь на меня, я чувствую себя человеком. Не иконой. Не брендом. Не товаром. А человеком. И это стоит всего. Всех денег. Всей славы. Всех рисков. Мира не могла говорить. Горло сжалось, глаза защипало, и она вдруг поняла, что плачет. — Не плачь, — сказал он, вытирая её слезы большим пальцем. — Ты же говорила, что не умеешь плакать. — Это ты виноват, — всхлипнула она. — Говоришь такие вещи... Он улыбнулся шире. — Так что? Идём завтра к Фрэнку? Мира вытерла слёзы тыльной стороной ладони. Вдохнула. Выдохнула. — Идём.

***

Они пришли в офис в девять утра. Здание было высоким, стеклянным, с зеркальными стенами, в которых отражалось облачное небо. Мира чувствовала себя маленькой и грязной — она была в той же футболке «The Cure», потому что другой одежды у неё не было. Майкл заметил её взгляд в зеркальную стену и сказал: «Ты красивая». Она не поверила. Фрэнк ждал их в кабинете на двенадцатом этаже. Комната была большой — просторной, с панорамными окнами, из которых открывался вид на город. Дорогая мебель, кожаные кресла, стол из тёмного дерева, на котором не было ни пылинки. Картины на стенах — абстракции, которые Мира не понимала. Фрэнк сидел за столом. В том же тёмно-синем костюме, с тем же идеальным узлом на галстуке. Его лицо было спокойным — слишком спокойным. — Садитесь, — сказал он, кивнув на два кресла напротив. Майкл сел первым. Мира — рядом с ним. Фрэнк смотрел на них. Переводил взгляд с одного на другого, изучал, оценивал. — Я думал, ты придёшь один, — сказал он Майклу. — Она часть этого разговора, — ответил Майкл. — Или мы говорим при ней, или не говорим вообще. Фрэнк усмехнулся. — Ты стал смелым. — Я всегда был смелым. Просто ты не замечал. Фрэнк откинулся на спинку кресла. Сложил руки на груди. — Хорошо. Будем говорить при ней. — Он посмотрел на Миру. — Я проверил твою историю. Ничего нет. Ни документов, ни записей, ни рекомендаций. Ты — пустое место. Ты вообще существуешь? — Существую, — сказала Мира. — Докажи. — Как? — Назови своё полное имя. Дай адрес. Социальный номер. Что-нибудь, что можно проверить. Мира молчала. Фрэнк кивнул, как будто ожидал этого. — Я знал, — сказал он. — Знал с самого начала. Ты — не та, за кого себя выдаёшь. Вопрос только — кто ты на самом деле. Он наклонился вперёд. — Я даю тебе один шанс. Скажи правду. Всю. И, может быть, я позволю тебе уйти. Майкл хотел что-то сказать, но Мира положила руку на его колено — успокаивающий жест. — Правда? — спросила она. — Ты хочешь правду? — Да. — Ты не готов её услышать. Фрэнк усмехнулся. — Я готов ко всему. Мира посмотрела на Майкла. Он кивнул. Она перевела взгляд на Фрэнка. — Я из 2026 года, — сказала она. Тишина. Фрэнк смотрел на неё, не мигая. — Я реставратор старых записей. Я нашла кассету с репетицией Майкла — «BAD rehearsals — private». Я поставила её, и меня засосало в портал. Я очнулась на полу репетиционного зала. Майкл меня нашёл. Он меня спрятал. Он ни в чём не виноват — я сама туда попала. Она перевела дыхание. — У меня нет документов, потому что в 1987 году я ещё не родилась. Меня не существует в вашей базе данных, потому что я появлюсь через тридцать восемь лет. Я из будущего. Я пришла сюда случайно. И я не знаю, как вернуться. Она замолчала. Фрэнк смотрел на неё. Потом перевёл взгляд на Майкла. — Она сумасшедшая, — сказал он. — Ты это понимаешь? Она сумасшедшая. Её надо сдать в психиатрическую клинику. — Она не сумасшедшая, — сказал Майкл. — Она говорит правду. Фрэнк встал. Подошёл к окну. Стоял, глядя на город, и Мира видела, как его плечи напряжены. — Ты веришь в путешествия во времени? — спросил он, не оборачиваясь. — Я верю ей. — Этого недостаточно. — А что достаточно? Фрэнк повернулся. — Доказательства. Он посмотрел на Миру. — Докажи. Скажи что-то, что знаешь только ты. Что-то о будущем. Что-то, что можно проверить. Если ты права — я поверю. Мира замерла. Что она могла сказать? Что завтра будет солнечно? Что на следующей неделе выйдет новый сингл? Что через год Майкл начнёт тур, который принесёт миллионы? Всё это можно было проверить, но не сразу. Она посмотрела на Майкла. — Ты умрёшь в 2009 году, — сказала она. Майкл побледнел. Мира видела, как его пальцы впились в подлокотники кресла. — Сейчас 1987, — продолжила Мира. — До этого осталось двадцать два года. Ты умрёшь от остановки сердца. Врачи скажут, что это была передозировка, но это неправда. Твоё сердце просто не выдержало. Слишком много лет. Слишком много боли. Слишком много одиночества. Она перевела дыхание. — Ты будешь обвинён в страшных вещах. Дважды. Первый раз в 1993 году, второй — в 2003. Обвинения будут ложными, но люди поверят. Потому что им нужен кто-то, кого можно ненавидеть. Кто-то, кто слишком знаменит, слишком богат, слишком странен. Голос её дрожал, но она продолжала. — Ты потеряешь дом. Ты потеряешь доверие. Ты потеряешь сон. Ты будешь жить на лекарствах, которые не помогают. Ты будешь просыпаться по ночам и слышать, как мир говорит о тебе гадости. Ты будешь улыбаться на камеру, а внутри будет пустота. Она сжала его руку. — И в 2009 году ты умрёшь. Один. В своём доме. В комнате, где никто не услышал твоего крика. Тишина. Майкл сидел неподвижно. Его лицо было белым, как бумага. Глаза — чёрными, пустыми. Фрэнк смотрел на неё. — Это... — начал он, но голос его сел. — Ты хотел правду? — сказала Мира. — Ты получил. Она встала. — Если я останусь здесь, ничего не изменится. Если я уйду — тоже. Будущее уже написано. Я ничего не могу с этим сделать. Она направилась к двери. Майкл схватил её за руку. — Подожди. Она обернулась. Он стоял, и его глаза были полны слёз. — Ты сказала, что будущее уже написано. — Голос его дрожал. — Но ты здесь. Ты пришла. Значит, что-то можно изменить. Он сжал её пальцы. — Останься. Помоги мне. Помоги мне изменить будущее. Мира смотрела на него. На его бледное, испуганное, но решительное лицо. На его руку, сжимающую её ладонь. На его глаза, в которых горел огонь — тот самый огонь, который она видела на записи. Тот, который заставил её влюбиться в его танец, ещё когда она была ребёнком. — Я не знаю, как, — сказала она. — Мы придумаем, — сказал он. Мира посмотрела на Фрэнка. Он стоял у окна, и его лицо было бледным. Он смотрел на неё так, будто видел призрака. — Вы верите мне? — спросила она. Фрэнк молчал долго. Так долго, что Мира начала считать секунды. — Нет, — сказал он наконец. — Но я верю Майклу. А он верит тебе. Он подошёл к столу. Открыл ящик. Достал ключ — такой же, как у Майкла. — Ты остаёшься, — сказал он. — Но под моим контролем. Ты не выходишь из студии без разрешения. Ты никому не говоришь о будущем. Ты работаешь с Майклом. Ты помогаешь ему с хореографией. И ты ничего не трогаешь, что не принадлежит тебе. Он протянул ключ. — Договорились? Мира взяла ключ. — Договорились. Фрэнк кивнул. Сел в кресло. Посмотрел на Майкла. — Ты уверен? — спросил он. — Уверен, — сказал Майкл. Фрэнк вздохнул. — Тогда пошли к чёрту эту репетицию. У нас есть будущее, которое нужно изменить.