Енот и бог

Томми не двигался уже, по ощущениям, целую вечность. Нога горела в агонии, и каждое движение лишь усугубляло положение — железные лопасти вгрызались в податливую плоть, точно крыса, угодившая в мышеловку, ломает себе хребет, пытаясь выбраться. В лучшем случае он просто истечёт кровью. В худшем — долгая, мучительная смерть в одиночестве. Сладкий приторный запах ударил в нос. Яблочный сок пропитал футболку, расползся по грудине липкой лужей, смешиваясь с вонью прелой листвы. Тошнота подступила к горлу, делая ситуацию лишь омерзительней. Всё это выглядело как наказание, ниспосланное самим Богом Крови. И Томми начинал верить в это. «…охотники… — гудело в голове, заполняя череп мутной пеленой. — …надо было слушать охотников… я здесь, я пойду с вами… придите… прошу…» Но никто не появлялся. А темнота уже заглатывала безмятежный лес. В кромешной тьме, обездвиженный, пропитанный сладким сиропом, енот сжал кулаки, не принимая своей участи. Вместо боли пришла злость, скребущая под ложечкой. Удар пришёлся по земле. И ещё один. Он бил кулаками, вколачивая липкую фруктовую жижу в почву. «Должен быть способ выбраться!» — Я лучший из лучших воров. Справлюсь. Капкан дёрнулся, и Томми зашипел сквозь зубы; щека утонула в холодной грязи. — Должен. Должен. Я должен. Должен. Взгляд зацепился за палку. Она лежала прямо перед носом, всего в нескольких шагах, у подножия пугающих древесных стволов. Он пополз. Как младенец, впервые познавший, что его тело способно двигаться. Первый хрип вырвался из горла, перешёл в сдавленный стон. Капкан цеплялся за каждую неровность, за каждый корень, совершенно не желая отпускать добычу так просто. Для Томми это стало победой. Маленькой, болезненной, наполненной слезами и горящим сгустком в груди. И всё же победой. Он попытался развернуться на бок, зажатая нога сместилась внутри железной пасти, и Томми завизжал. Кровь побежала вдоль голени горячим ручейком, щекоча кожу. С бледных щёк падала влага. Но палка уже была в руке. Он втиснул её в щель капкана, удерживаемого остатками онемевшей плоти. И замер, тяжело дыша. Свобода — это слово ласково шептало на самой границе сознания. Томми нажал. Деревянное создание скрипнуло и поддалось, вдавливаясь в железо, принимая на себя всю тяжесть металлической пасти. Невыносимо. Остро. До белых, раскалённых пятен перед глазами. До глубинного гудения в ушах, переходящего в тонкий писк где-то в недрах черепа. Искалеченная нога кричала, мышцы выли, раздробленная кость пульсировала тупым, ухающим эхом, а кожа горела так, будто её сдирали заживо, слой за слоем. Капкан издал жалобный скрипучий звук. Боль на мгновение отошла на второй план, оттеснённая волной предвкушения. Металлический зверь отпускал плоть. Черно-красная кровь хлынула, собираясь вязкими сгустками на пожухлой траве. «Ещё чуть-чуть...» Томми облизал пересохшие, потрескавшиеся губы. Ещё на волосок, на миллиметр ближе к свободе. Неприятный хруст достиг ушей с заминкой. Палка переломилась в том самом месте, где дерево принимало на себя всю ярость металла. На лице Томми застыла улыбка. Счастливая. Так, как умеет радоваться только тот, кто уже выполнил задуманное. Щепки брызнули в сторону, и лопасти закрылись. И тогда он засмеялся. Смех начался где-то в животе — булькающий, нездоровый и, поднимаясь выше, перешёл в жуткий вой. Отчаяние накрыло с головой. Это было так похоже на злую шутку. Он знал. Знал с той самой секунды, как увидел палку. Знал, что она не выдержит. Знал и всё равно заверил себя в обратном. Пальцы вцепились в волосы, сжались до боли. Он дышал рвано, всхлипывая после каждого выдоха. — Пожалуйста... кто-нибудь... Голос сел, превратился в сиплый шёпот. — Я больше не буду воровать... Никогда в жизни. Ничего. Ни единой монеты. Я буду... хорошим. Я верну золото. Всё до последней крупицы. Я... Слова обрывались, путались, теряли смысл. — Кто-нибудь... Лес молчал. Никого. Холодный ветер прошёлся вдоль позвоночника. Ледяной змеёй скользнул от копчика к затылку, заставляя всё тело покрыться мурашками. Дыхание перехватило. Томми раскрыл глаза. И взгляд упёрся в стволы деревьев. В темноте он мог бы уверить себя, что это просто пугающий образ, созданный тьмой для ослабшего, насмерть перепуганного ребёнка. Но фигура была настоящей. Грозной. Массивной. Той, от которой внутри всё сжалось в болезненный, пульсирующий узел где-то под рёбрами. Алые глаза ярко сияли в сгустившейся тьме. Томми вжался в землю. Руки сами полезли в карманы жилетки, дрожащие пальцы нашарили золотые яблоки. — Пошёл прочь! Он хотел звучать грозно. Но вышло иначе. Голос сорвался, превратился в жалкий, скулящий лай. — Я не дамся тебе! Яблоки полетели в темноту. Лишь одно ударилось о кожаный ботинок с глухим стуком и замерло, оседая тягучей каплей сока на тёмной, вытертой до блеска коже. А потом раздались шаги. Подошва вмяла под себя опавшую листву. Тень накрыла Томми целиком. И тогда ужас смешался с облегчением. Он закрыл глаза. А потом пришла боль. Она ворвалась в искалеченную ногу раскалённым штырём, выбивая остатки воздуха из лёгких. Томми забился, как выброшенная на берег рыба. Беспомощно, судорожно, сбивая землю под собой. — Больно! Связки надорвались сразу, и дальше он уже только хрипел. — Пожалуйста... хватит... прошу... Он умолял. Скулил. Звал всех богов, в которых никогда не верил. Но всё было тщетно. Скрежет осадил уши. Томми зажал их ладонями, но звук проходил сквозь пальцы, прямиком в мозг. Хвост метнулся сам по себе, движимый инстинктом, ударил обидчика, хлестнул по чему-то твёрдому и горячему. И тут же был пойман, не давая дёрнуться. Хруст. Звон металла. Скрип. Томми не двигался. Кричать сил не было. Ноги он не чувствовал вовсе. На спину упало что-то большое, сразу прижавшее к земле всей своей массой. Горячее. Невыносимо жаркое. Полностью контрастирующее с холодом земли так, будто его накрыли только что вынутым из печи одеялом. Его подхватили. Оторвали от земли. Словно, на лодке, Томми укачивало — мерно, даже приятно. Туда-сюда. Туда-сюда. Под щекой быстрым ритмом отбивалось сердцебиение. И Томми был уверен, что это не его собственное сердце. Его собственное застыло в клетке рёбер, уставшее, забитое долгим страхом. Он столкнулся с алыми глазами, пристально смотрящими на него.