Енот и бог

Поляна встретила обдувающим холодным ветром. И небом. Ночным, медленно покрывающимся яркими огнями. «Красивая смерть. Подохнуть прямо сейчас под звёздами. В угодьях укутавшей, колючей травы», — подумал Томми. Дверь отворилась, и его положили на стол, достаточно длинный, чтобы он мог занять горизонтальное положение во весь свой рост. Томми заёрзал, скинул с плеч душный плащ, под которым успел взмокнуть. Только сейчас, лёжа на твёрдой поверхности в тепле, он осознал, что его знобит. Колотит так, что трясутся поджилки. Божество рылось в ящике, попутно открывая несколько других. Шорох деревянного оборудования, звон металла, скрежет лезвий. Бог отложил в сторону нож, остриё мелькнуло перед широко открытыми голубыми глазами. Так и говоря: для тебя. Томми тянется, хватается пальцами за угол стола и давит, переворачиваясь. Удар, вышибает воздух. Грудь горит огнём, щеку саднит. Алая материя перекрутилась, сжалась вокруг таза, потянулась лентой за ним. Он полз, не задумываясь, что будет делать дальше. Главной была дверь. Свобода. Руки подхватили, возвращая в исходную позицию. Томми визжал, пытаясь оттолкнуть тушу. Схватился за руку и укусил. Зубы скользнули по жёсткой шерсти, даже не оставив следа. Челюсть болезненно заныла. Его грубо толкнули в грудь, придавливая. Удерживающую ноги материю, сорвали и накинули на лицо, оттесняя от происходящего. Уши неприятно прижались к голове. Воздух под плащом стал спёртым. Томми хватал его ртом маленькими, судорожными глотками. Ткань липла к губам, к мокрым от слёз щекам, забивала ноздри запахом крови и шерсти. Он попытался сбросить её с лица, но что-то тяжелое легло поверх, пресекая все попытки. Штаны сдёрнули до колен. — Слезь! Слезь с меня, ублюдок! — Томми лихорадочно замолотил здоровой ногой. Прозвучал оглушающий треск. Ткань разорвалась, оголяя голень. Существо выругалось. Резкий, слабый звук раздался со стороны. Лезвие покинуло столешницу с тихим, едва уловимым звоном: металл прошелестел по дереву, прежде чем лечь в ладонь. — Нет! — Томми забился с новой силой, выгибая спину. Пятка здоровой ноги заскребла по столу, сбивая невидимые инструменты. Что-то упало, покатилось, звонко ударилось о пол. — Не трогай! Убери от меня свои грёбаные руки! Влажный, чавкающий звук заставил замереть. Он застревал в ушах, прижатых к голове, заставлял сердце испуганно охнуть, а Томми держать глаза раскрытыми, упираясь взглядом в проходящий сквозь алую ткань иллюзорный свет. Стало горячо и мокро. По внутренней стороне бёдер потекло. Резкий, едкий запах аммиака ударил в голову. Бог остановился, тяжело выдохнул и продолжил. Перед глазами мелькала вся жизнь, разделившаяся на «до» и «после». Вечные побеги, воровство, случайные знакомства. Его жизнь не была идеальной, но она хотя бы была. Глаза обожгло от тянущей безысходности. Томми жалел, что не чувствует боли. В этот момент он предпочёл бы не думать вообще. «Скоро всё закончится…» — утешал внутренний голос. Сознание медленно утекало, как вода, просачивающаяся через сито.

***

Влажное и холодное прошлось по рёбрам. Томми испуганно взвизгнул, приходя в себя. Ткани скрывающий мир не было. Рыло выдохнуло горячий воздух прямо в лицо, заставив подростка заморгать. Мелькнули острые боковые клыки. Он дёрнул ногой, желая оттолкнуть от себя чудовище. И осёкся. Томми обнажённый лежал на кровати. На той самой, что стояла в комнате рядом со шкафом, в котором он прятался. Раздался слабый всплеск. Тряпка утонула в стоящем рядом тазу. По здоровой ноге прокатилась влага, стирая кровяные капли. — Не трогай меня! Крик разнёсся по комнате, он рванул ногой, задевая и опрокидывая таз. Лужа быстро растеклось у кровати. Бог неодобрительно сжал его лодыжку. Томми взвизгнул от боли, пиная существо израненной конечностью. Подростка отпустили, позволив перевести дыхание. Бог вытащил откуда-то из-за пояса пузырёк. Зелёная жидкость переливалась в испуганных голубых глазах. — У тебя лихорадка. Это собьёт температуру и притупит боль. Томми помотал головой. Он не собирался принимать ничего из рук существа, которое только что его резало. Бог тяжело вздохнул. Выругался на странном, непонятном диалекте. Провёл рукой по голове. А затем схватил подростка за ногу, резко притягивая к себе. Немой крик застыл в груди. Пальцы легли на челюсть, сжали. Томми мычал, вцепившись в массивную ладонь, которая в сравнении казалась исполинской, в неё уместились бы две его собственные. На щёки надавили, разжимая. В глазах собрались слёзы, и в открытую глотку потекла травяная жидкость. Горечь коснулась языка. Томми сглотнул, ощущая, как она расползается, достигая пустого пищевода. Бог отпустил его. И тут же пожалел о содеянном — Томми вывернуло. Жидкость хлынула обратно едким зелёным пятном, смешанным с желчью. Подросток закашлялся, сгибаясь и стараясь удержаться на руках. Его трясло, внутри скребла пустота, тело скрючивало от дрожи. Он слышал тяжёлое дыхание рядом с собой. Ощутил, как кровать прогнулась, возвращая матрас в спокойное положение. Руки легли на плечи подростка, разворачивая к себе. Спина ощутила холод, теряя под собой теплую опору. Сквозь мутную пелену и жар он ощутил, как его укутывают мягким полотном. Матрас продавился с другой стороны. Блондинистые волосы прилипли ко лбу, оставший без сил, голова завалилась на бок. Все что мог делать Томми это смотреть туманным взором на согнутую спину бога и слышать, как тот хрипло бормочет под нос: — Фил, где тебя вороны носят, когда ты так нужен.