Татуировки, коалы и признания в любви

Это просто какая-то сущая, нескончаемая, совершенно дурацкая, абсолютно абсурдная, невозможная, принципиально неадекватная, алгоритмически смехотворная, отмороженная, разбитая, трагически-кармичечки-идиотически перевёрнутая на крышу со стены херня, потому что речь идёт о Ландо, весьма детально, вкрученно, вовлечённо, а Ландо намеренно и в лоб демонстративно ведёт себя как последний мелкий засранец, нагло и без тени стеснения заигрывая с Оскаром в течение нескольких интервью подряд (Оскар пинает ему игровой мячик обратно, со всей дури, со всей силы, сопротивление активное оказывая, ибо вот ещё, не будет он вестись на ну до такой степени тупые провокации прилипчивого малолетки без тормозов и чувства меры, чувства нахождения в обществе, чувства страха быть пойманными в теле взрослого вашу мать мужика!) Ландо, блять, намекает! На всякое, разное. И слава богу, хвала небесам, все благодарности добрым духам и лучшие пожертвования в великодушную вселенную — понимает его, гадёныша озабоченного, вроде бы только один Оскар, а иначе... Ну да, хоть на что-то Ландо здравомыслия теперь на посошок хватает, а то его эти самые мыслия в данный момент в основном представлены почему-то излишне ярыми устремлениями к похабным подкатам и попытками напроситься, как укуренный мазохист, под кайфом с отбитым энтузиазмом выпрашивающий на его шикарную задницу пиздюлей, напроситься ебана в антикрыло на вечер с продолжением на коленях у Оскара! Бесит! Даже Макс, который Фьютрелл, многозначительно присвистнул, когда провожал лучшего друга любопытным и заранее сочувствующим взглядом, увидев Ландо в очередном его "неглиже". Да они даже не родились тогда, когда вовсю шествовала по планете максимально уебанская мода на типа супер сексуальные стринги, вылезавшие типа мега сексуально из-под джинс на этой придурошно низкой посадке! А Ландо даже не в таких тупых штанах! И что, что не в стрингах, и что, блять!? Резинка торчит! Осталось только на тоненьких хлипеньких верёвочках с колечками, ярко-розовые (тьфу, Альпин) ему на себя нацепить кокетливо и чётко вовремя в нужном месте слегка наклониться так, чтоб один бедный, с уже на грани, на пределе, на кромочке отъезжающей нахуй, с расшатанной до выпадающих налево-направо болтов, до трясучки с больной психикой Оскар видел! Неееет, у Норриса иногда таки чуть проглядывают, на полсантиметра проскальзывают едва заметные проблески, крохотные буквально, ну блики отражения — не больше — от простой человеческой совести. (И среднего, паршивенького качества осознания масштабов возможной пиар-катастрофы) Оскар глубоко дышит. Вдох-выдох, на тщательный, адски структурированный, подробно организованный, стоступенчатый, психотерапевтами идеально выверенный счёт. Медленно, с скрупулезной расстановкой, аккуратно, контролируя перед камерами и другими людьми каждое сука своё движение, каждый взгляд, каждую улыбку, каждое слово, каждую мизерную интонацию, всю свою долбаную мимику, все позы, все жесты, всё нахуй! Ага, одно специфическое, очень конкретное, весьма детализированное и без шанса для разночтений и домыслов, других контекстов и феерически безмозглых, безответственных подтекстов, вот прям прямое, без поворотов, без пересадок, без стыков направление на стыковку телесами, то есть туда, куда Ландо, не скрываясь ни единой секунды, облизываясь на публику и поистине комично строя из себя точно-точно невинное, высоко нравственное, чистое образами и в потаённых углах разума, создание ангельское, с перьями..... Куда Ландо семимильными шагами стремится. Нахуй. Конкретнее ж блять маршрут не сделаешь как ни крути. А вот Ландо, видимо, очень хочет! Бесстыжий, бессовестный, бесцеремонный, безбашенный, безморальный! Чтоб его, кудрявого, сладкого, волшебного и "есть цель — нет препятствий" чемпиона мира покрутили! От души так, с любовью, ласково-нежно, с режимом поддержки-комфорта-сервиса-защиты, с гоночным уровнем старания (от красной ярости, белого бешенства и особенного, лишь для него, для Ландо, искреннего и трепетного желания задушить к херам, сжав шею и смотря, как на бронзовой коже появляются синяки), чтоб покрутили! Нет, ну получить пиздюлей это ж всегда приятно. Тем более, пиздюли-то Оскар ему выдаст без росписи и активного согласия, перед фактом дурака редкостного поставит. А его вообще много куда и как красивого красивенько можно поставить! А потом ещё и Зак нудно и душно приёбывается к ним обоим на командном собрании после второй свободной практики из-за того, что они с Ландо жёстко закусились в одном гоночном моменте. И что Ландо сделал? Повёл себя как совершенно адекватный, взрослый, эмоционально и интеллектуально зрелый, ответственный, вменяемый, психически здоровый достаточно, чтоб сидеть за рулём в болиде Формулы 1, вдумчивый, понимающий прикол субординации и профессиональных отношений человек? Ага, щас! — При всём уважении, Зак, но как бы мы с Оскаром жёстко ни прессовали друг друга на треке, после гонки мы всё равно окажемся голыми в одной кровати. Не думаю, что правила папайи для нас сейчас хоть минимально актуальны. Любой в нашей безумно влюблённой паре крайне не хотел бы спать отдельно от другого. Занавес, блять! Финиш в резкий, крутой занос по полной, по прямой точно в стену; тотальный, феерический, звёздно масштабный, в формате "эпик фэйл года", сокрушительный, до истерики и белого, горячего шума в ушах, до лютой трясучки, невозможный, психоделический кошмар, пиздец в квадрате в одном шаге от превращения в пиздец геометрической прогрессии!!! У Зака триумфально отвисает челюсть, у Оскара зло дёргается глаз, в конференц-зале на люстру мгновенно забирается такая тревожная, звенящая и растерянность, ошеломление отражающая тишина, как в гараже Мерсов в первые 5 секунд после очередного пранка Кими (бедный Боно, серьёзно, у Оскара за чужого гоночного инженера сердце кровью обливается, а Джорджа особо не жалко). Затишье перед бурей или в рамках Формулы 1 — небрежная, невзначай заминка на пит-стопе перед грязным потоком отборной матерной брани из чьего-то болида по чьему-то радио. И лишь Андреа в комнате, состоящей Лего игрушкой из демонстративного самодовольства Ландо, который явно мнит себя самым умным ("убил бы!"), и буквально на ощупь неуютного безмолвия, шока, рухнувшего в отчаянном ахуе на дно Мариинской впадины, в комнате, где все, естественно, отлично были осведомлены об истинном характере их отношений, один, единственный Андреа громко фыркает и ухмыляется, не скрывая ни капли коварного выражения лица, прежде чем сказать, оглушив команду своей чистой невозмутимостью и блядской улыбочкой (но у Ландо улыбочка всё равно более блядская, псих): — Ландо, я бы на твоём месте Заку такое не говорил никогда и ни за что на свете, храни тебя боже. Он очень расстроится, ведь по факту он мог в прошлом сезоне спокойно запереть вас двоих где-нибудь в одной маленькой каморке без одежды, и данный метод избавил бы его от кучи времени, потраченного на бесконечную череду командных собраний по тимбилдингу. Будь порядочным молодым человеком, пожалей бедного мужчину. Ландо смеётся, а следом к его фейскому, чарующему, лёгкому, глупому смеху неловко присоединяются и другие присутствующие на месте активного применения способности долго трепаться, поясняя друг другу за гонки. Оскар же лихорадочно думает, что, возможно, привязать крепко-крепко Ландо ремнём к кровати в их спальне, засунуть ему в огромный рот кляп и отчитать по полной блять концертной программе, не настолько уж и плохая, жестокая, чересчур радикальная идея, ну хоть заткнётся наконец, и пусть попробует тогда посмотреть на Оскар этим своим тающим, мягким, нежным, ангельским взглядом из-под опущенных, ну разумеется, невинно ресниц! Оскар ему так попробует, так попробует! Но вечер? Вечер и Ландо долбаным голубо-фиолетовым вечером, долбаной изгибающейся резинкой трусов на виду у всего ёбаного мира, дубль 2, так сказать, для необратимого закрепления воздействия на поражение на целиком растрёпанную в разные стороны в лохмотья-клочьи психику Оскара... Вечер в Монако и Ландо, его дурная привычка надевать командную кепку козырьком назад, его непрекращающаяся и без финишей-краёв сущая наглость, его обаяние, его харизма, его мягкость, его кудри, о, его грёбаные кудри! И бронзовая сияющая кожа, и ключицы красивые, и огромные ладони, и эта отвратительная растительность на лице, и весь он ужасный, мерзкий, восхитительный, внеземной, словно настоящий король Фейри, умный, упорный, заботливый, смешной, добрый! Оскар доведён до ручки. И при первой же выпавшей как кстати возможности он почти за шкирку (однако с подчёркнуто вежливой физиономией для чрезмерно любопытной публики, склонной сувать свой излишне длинный нос куда не надо, а они при честном народе ходят по земле), при первом же выпавшем удачном шансе... Оскар уверенно, грубо, и не принимая никаких возражений, безапелляционно, неотвратимо, буквально без малейшего коридорчика для бегства особо одарённых бесстыдством — да, мозгами — нет просто хватает Ландо за футболку и под белы ладошеньки быстро уводит нахрен своего партнёра по команде с поля зрения наблюдательных зевак. Затаскивает знатно прифигевшего Ландо (аж замолчал и не комментирует!) в первую же неприметную подсобку на территории Макларен, пихает Ландо прямиком к каким-то швабрам и отвёрткам, осторожно, но резким и сплошь без изысков движением захлопывает дверь и поворачивает замок, чтобы за миг развернуться к охуевшему Ландо разъярённой фурией на крыльях бешенства и жажды немедленных разрушений (выдачи пиздюлей то бишь, отменных таких, высшего сорта), жажды крови, прочитать длиннющую лекцию (по технике безопасности), предъявить разом все накопившиеся претензии, жажды придушить на месте и выебать напоследок. Но лучше просто придушить. А то Ландо чересчур довольный будет, его поощрять подобным образом очень чревато, будет же потом уламывать каждый сука раз, он же чемпион, хули, отлично умеет добиваться своего. И тяжёлого нервного срыва для Оскара. Ну ничего, хер ли, лечить-то долго и основательно глубокие психические повреждения, нанесённые будто в шутку многострадальному и многотерпеливому тиммейту его папайя величества, ему же, а методы у Норриса весьма специфические, инновационные, как пить дать новаторские, и от процесса исцеления засранец отнюдь не скорострельный получает ещё больше удовольствия, чем от непосредственного нанесения столь трудно изгладимых ментальных и телесных травм. Оскар, положа руку на сердце, истребительскими темпами гоночного вальса Ферстаппен-Леклер начинает всё твёрже и твёрже головой (и иными интимными важными местами) убеждаться, что ради до того скрупулёзного и ответственного врачевания где-то у Оскара между ног (на Оскаре, под Оскаром, впереди Оскара — но последнее, естественно, не на треке), ради преданного зализывания ран (и не только) весь сыр-бор Ландо, чтоб ему рыба везде мерещилась, сука и организовывает! Целенаправленным ударом с локтя в челюсть. Да. Да, о ближних своих надо же очень трепетно заботиться, а партнёр по команде — самый первый человек, с кем планируешь состариться (если он не убьёт твою оборзевшую и знать не знающую никаких берегов протерапевтированного смысла жизни и профессиональной этики, бессовестную личность не прикончит раньше, без старости, вот прям здесь). — Ты! — Оскар аж шипит и тычет Ландо в лицо пальцем. — Я? — И Ландо хватает же наглости смущённо делать удивлённый вид, что он ну совсем не понимает, а чего Оскар злой такой!! Стоит весь из себя стопроцентно невинная овечка, не докопаешься. Растерянный он, ага, как же. Разве что хвостом пушистым не виляет от всепоглощающего счастья, искреннего и неподдельного восторга, настоящей феерической эйфории, блять! Не подпрыгивает до потолка! А не виляет, потому что человек, хоть и с анимагической формой золотистого ретривера, почти шерстяной, почти со слюнями, глядит он, значит, широко раскрытыми своими колдовскими зелёно-голубыми глазами! "Провокатор хренов!" А возомнивших себе безнаказанность провокаторов необходимо сразу останавливать, пресекать, прерывать на пороге, рубить на корню, на подлёте, чтоб не повадно было. Нет, можно, конечно, и собственные импульсивные, несвоевременные, неуместные ни к чёрту порывы тщательно контролировать, полноценно, полновесно, целиком, тысячей ступеней регулировать запутанные и противоречивые эмоции, хитро переплетённые и бушующие чувства, потаённые скверные и непристойные мысли, действия совершенно неподобающие. Однако зачем, если с точно таким же успехом можно прижать сейчас на всё согласного Ландо, главную головную боль Оскара с 2023 (или с 2016) года, без шансов выбраться, ибо всё, бежать некуда, к долбаной стене прижать и воздать золотому мальчику по всем мать его заслугам! (да простит Оскара мама Норрис... хотя... Сиска и так прекрасно осведомлена, что её младший сын дурак редкостный) Ландо мило дрожит, глазки бегают, язык нервно облизывает губы, Ландо смотрит на Оскара снизу вверх, словно идеальное в послушании дитя. "Правильно, бойся" . Оскар злорадно ухмыляется, наслаждаясь происходящим от души, той самой её томно-тёмной стороны. "Своих желаний. А то они могут быть ненароком претворены в реальность, а тебе не полезет, много будет". — Скажи мне, Норрис, будь так любезен в кои-то веки. У вас, кудрявых младше 40, что, извращённый фетиш на то, чтобы с завидным старанием выбешивать окружающих? Оскар над ним нависает. Оскар давит. Оскар в ярости. Ландо типа дофига невозмутимо пожимает плечами, от своего парня взгляда сплошь без единого тонкого намёка на греховные чаяния и помыслы не отводя. Пахнет его грёбаными духами! Как будто у Оскара весь дом ими не пахнет, как будто у Оскара вся жизнь ими не пахнет! Верный признак белой горячки и серого вещества головного мозга, стремительно смываемого ровно в слив душевой кабины словно после нелепого, абсурдного, смехотворного, неуклюжего и дурацкого секса двух мокрых лягушек (хотя Оскар, разумеется, коала). Ну что там обычно смывается, чтоб поверхности потом не оттирать, а то после секса-то вообще двигаться в падлу (Ландо в падлу, в частности, а значит, Оскару приходится играть роль тёплой и приятной подушки безопасности и подушки для покойного сна без задних ног и задних мыслей, ну наконец, ну хоть тогда!) Ландо пожимает плечами. Невозмутимо. Смотрит. Оскару в глаза. Высовывает язык. Чисто случайно. Вот вообще непреднамеренно. И произносит совершенно нейтральным тоном: — Не знаю, Пиастри, на что там фетиш у Кими, не в нашем гараже ответы, но у меня стоит только на тебя. Уже два года точно. Оскар... Практически... Буквально... Всего-то! Оскар... Лишь и быть может... На тоненькой ниточке.... Узенькой, словно волосок из шерсти их непоседливого, как Ландо, котёнка... Ниточки от последних-препоследних граммов способности использовать эффективно префронтальную кору, применять результативно чудесный подарок эволюции не на вспышки бесполезной агрессии... Внезапным щелчком взведённого курка не шибко уж легального пистолета где-то в тупиковом, узком переулке Монако недалеко от совсем безлюдной воды... Неожиданным явлением кого-то из мёртвых легенд гоночных треков прямо во сне... Оскар чувствует! Что терпение у него однозначно на исходе. Финалочкой. Показательной. Он дышит тяжело, рвано, громко носом, с трудом удерживаясь оттого, чтобы не заорать во весь голос и не разразиться замудрённой на что его мудрости хватает чисто матерной тирадой в похабном стиле Шарля, когда гениального ума стратеги Феррари опять облажались. Глаза широко раскрыты, пульс зашкаливает, на лбу вдруг проступает пот и венка у виска яростно дёргается, челюсти крепко сжаты, все мышцы скованы будто литые стальные тросы, и губы дрожат. А Ландо улыбается. А Ландо абсолютно не ощущает себя загнанным в угол, ни капли, ни йоты, в заметно нелёгкой жизненной ситуации не воспринимает себя любимого и безбожно настырного, в нелётной погоде, не испытывает ни стыда (оно и понятно, оно и более чем, к сожалению, ожидаемо), ни совести, ни неловкости, ни смущения (не притворного) и вообще блять на поворот катушки до упора наслаждается ёбаный в рот (видимо, недостаточное количество раз) разворачивающимся здесь и сейчас пиздецом! Редкостный! Идиот! Оскар нависает над ним сильнее. У Ландо волшебные кудри во все стороны, у Ландо сбрит кусочек брови (в который там? ну что поделаешь, специфический кинк у мальчика на острые предметы), у Ландо улыбка лучезарная, красивая до слёз, смешная линия зубов, ресницы длинные ("вот зараза!") и умопомрачительные, изящные гребни тазовых косточек, виднеющиеся блеском хайлайтера (может, он и правда там есть, как часть приворотного зелья, с зеленоватым отливом), привлекающие внимание обманчивой хрупкостью точно из-под высоко задравшейся на спине футболки. Боже... Оскар так не связано строит речь в своей голове... Слишком поперепутано, слишком расползается в разные стороны, слишком, метафоры, причастия, признания, откровенно, пара прописных истин, и признаний вновь, которым быть только в сумраке церкви, потому что любовь не кричит из пафоса и лицемерной, грязной жажды быть центром дешёвого, фантичного праздника, лишь бы её псевдо величественно называли любовью и позволяли таким вот любовникам целоваться под вопли ликующей толпы из тех... Кому в сущности плевать, да хочется хлеба, зрелищ и пищи для лакомых сплетен. Куда бы они с Ландо дальше не пошли... Может, они окажутся в конце под сводом и перед свечами, даже если оба веруют не очень. И Оскар зол. И Оскар начинает резкими, стремительными, уверенными движения поправлять на Ландо одежду, поправлять ему причёску и говорить, говорить, говорить. Ругаться. Взывать к надо бы обострённому чувству ответственности. Умолять? Нет, требовать! К эмоциональной и интеллектуальной зрелости разум твёрдо разворачивать, к адекватности, к объективному пониманию необходимости им в приватности, а значит, в безопасности, к... Оскара трясёт. А Ландо лишь повторяет и повторяет с тем самым дурацким щенячьим взглядом, детским лепетом прямо-таки, сладким голоском своим певучим, мелодичным, как в сказках, с улыбкой, блять! Ангельской, блять! — Да, Осках, хорошо, Осках, конечно, Осках, я больше так не буду, Осках. И... Рука Оскара, самого благодушного, самого милосердного тиммейта, который ну тааааак любит Ландо, тааавак о нём заботится, тааааак его всегда защищает, тааааак ему неизменно помогает, будто судорогой сведённая рука зависает над краем штанины фейского короля. Оскар на коленях. Он поднимает голову и тут же встречается с Ландо не взором, а красным, красным, краааааасным предупреждением "Беги!". Огромными, нет, огроменными буквами. По-настоящему. На весь долбаный потолок, на все грёбаные стены, на весь ебучий пол. И даже на чёртову дверь. И каждую дебильную старую швабру! У Оскара внутри в шаге от разрыва целая бомба. Массового поражения. — Ты издеваешься? — и слова произносятся с ледяным, пугающим спокойствием, очень тихо. — Оскар, в чём твоя проблема? Ну неряшливо я предстою перед вечно критикующей нас публикой, и что с того? Одним хейтером больше — другим меньше. Мне плевать, Оск. Это всё ерунда, нисколько не стоящая твоих переживаний. Мне нравится. Стиль такой. А если дело в том, что ты просто дико возбуждаешься рядом со мной, так попросил бы: я почти в любой момент готов снять для тебя штаны, тем более, например, теперь ты восхитительно смотришься перед мной на коленях. Ах да, ты ж всегда там восхитительно смотришься. Оскар его убьёт. Или оформит глубокий горловой минет в затхлой подсобке, начав с данного момента. Не то чтобы Оскар уж сильно и блестяще, мастерски умеет, на уровне пилота, увы: соответствующего прикладного опыта пока мало для подобных громких выводов, хоть и отношения с другим мужчиной (да каким!) с ним случились не вчера, а уже длятся больше полугода (нихуя себе прогресс, 15-летний Оскар нервно курит в сторонке на кортах). Они не в порно мире с красочной, однако ни на миг не реалистичной и аллергию вызывающей до кровавой чесотки мишурой из карикатурных стонов совершенно комичных и в жизни ну ни секунды неудобных поз (даже пытаться не стоит того) Но зато Оскар умеет сильно стараться. Для Ландо. Исключительно для своего дорогого Ландо, ибо для кого ещё ему со столь сосредоточенным усердием всех душевных и физических ресурсов заниматься многогранным познанием созданного хитрыми и талантливыми творцами искусства мега вышибающего все мозги нахуй орального секса? Правильно, в жизни мистера Пиастри существует лишь одна привередливая кудрявая королевская особа, неизменно нуждающаяся в высшем классе обслуживания, и ему одному отведено место, почётное причём, для любых интимных практик. — Оск... Любимый, ты зачем так на меня смотришь? — Ландо, видно, чует, что отчаянно запахло жареным, потому что Оскар замер и выглядит абсолютно, стопроцентно, невероятно, подозрительно, всецело-и-точно-прицельно, максимально, выкрученно и подкрученно, подчёркнуто спокойно. — Зря ты это сказал, Лан. — Оскар сглатывает тяжело и звучит хрипло. И это их точка невозврата. Совсем. Потому что Оскару поебать плюс похуй и он заученным движением начинает расстёгивать на своём парне облегающие штаны. — Что? Оск... Оскар... Пиастри, мать твою! Да я же не в серьёз, да я пошутил! — Ландо крайне нелепо, смешно и уморительно, прям по-дурацки что-то невнятно лепечет, валенок мягкий в руках, словно подтаявшая сладкая, вкусная зефирка, щеночек пушистый и умилительный, но боже, храни его, он звучит греховно прелестно. "Глупый". — Зато я не шутил. И здесь одним выстрелом мощным, выверенным, метким, хоть и спонтанным, вырвавшимся с цепи из-под кожи желанием, пригвождается и чемпион к стене, и приговор, присуждённый ему без суда и долгих, ничуть не нужных, бестолковых выяснений деталей и обстоятельств. Судья тут Оскар. И присяжные также он. Мало просто избавиться от мешающей пряжки ремня или дёрнуть вниз ширинку внезапно. "Сюрприз". Не хватит, тупо не хватит, никогда не хватало. И Оскар буквально с огроменным, вселенским энтузиазмом, с нескрываемым удовлетворением и с энергией, достойной движка Формулы 1 у красивого финиша (Ландо тож очень красивый, волшебно, над Оскаром), разводит сущий беспорядок там, где вот только навёл идеальный порядок. "Плевать". — Оскар, твои колени! — Ландо, будто стремясь уцепиться за поручень последнего вагона вдаль уезжающего поезда, предпринимает попытку, жалкую, жалкую, нет, ПОПЫТОЧКУ, крохотную, ничегошеньки не меняющую и ни на что ни мгновения не влияющую, бесполезную совершенно, воззвать и взывать к светлой, здравомыслящей, адекватной, вменяемой, рассудительной половине своего тиммейта, ответственной, но тиммейт уже выехал на трассу и прогрел шины до горячего состояния, и завидная участь чемпиона предрешена. — Молчи. Ага, конечно, колени его волнуют. Щас, Оскар лишь за подушкой быстро сбегает, оставив только этого идиота несчастного (будет счастливый в течение следующих 5 минут, или трёх) запертым в маленькой каморке без окон со стояком и полуголым. Ну разумеется. Поздно. Добегался-допрыгался весёлый лягушонок. Прислушивается к нему тёмная, грубая и глухая к мольбам сторона. Мало просто с дурью оттянуть подальше резинку (ту самую, сука!) супер дорогих супер выёбистых трусов, бессердечно, резко, обдуманно, и словно в качестве томительного, намеренного, злого наказания хлопнуть ей по нежной коже без единого колебания. И с пухлых губ Ландо слетает чарующий стон вздохом удивления на грани. "Мяукает". Мало тупо сжимать бёдра Ландо, впиваясь пальцами до адской боли в суставах, яростно, неистово, чтобы оставить затем на бронзовом теле кругом синяки, отпечатки (пусть ходит и чувствует их при каждом шаге, помнит). Мало услышать, как Ландо, весь дрожащий — "уже", Оскар не может отказать себе в ехидном внутреннем комментарии, услышать, увидеть, как Ландо Норрис... с ещё одним стоном откидывает голову назад наотмашь, опуская рефлекторным движением свои большие ладони Оскару на плечи. Мало. Очень мало. Критически. Мало опустить по крепким бёдрам его вот эт самое бесячее нижнее-лишнее, мало продолжить сизые метки вталкивать в крепкие ноги везде — от тазовых линий до подкашивающихся коленей, к чёрту вообще штаны, да полностью снимать Оскару некогда и неудобно. Просто, блять, мало! Мало осыпать ласковыми, лёгкими, точно пёрышко, поцелуями их любимую татуировку, обоих, значимую, важную до космоса и обратно, с которой всё и началось, хоть и началось оно, они, гораздо, гораздо раньше, (у Ландо сразу же мурашки). Мало поймать вдруг лихорадочный, блестящий, безумный, будто в сиренево-зелёной дымке, плывущий дурманным маревом взгляд Ландо своим категорично ледяным и стопроцентно бесстрастным, мало приказать ему тихим голосом, безапелляционно и безэмоционально сказать, потребовать закрыть рот рукой (но второй Ландо всё равно ломает Оскару ключицу, слушается, едва стоя на ногах). Мало смотреть глаза в глаза неотрывно, пристально, прежде чем для разогрева прикоснуться, привычно, знакомо. Слегка-слегка, как если бы у них было всё время мира. И мало вот так, просто взять член своего партнёра по команде и по жизни в рот, чтоб мысленно, хуже, чем на трассе в бетон, вмазаться на скорости 300 во всеобъемлющее, трепетное, тёплое, наполненное нежностью и радостным волнением, живое осознание, как же, блять, сильно Оскар Ландо любит. Ландо, Ландо, Ландо. И Оскар напрочь, вдребезги, в нитки, одномоментно, покорно и молча (не только потому что у него грешный язык его занят), отлично отдавая лично себе и тот, и другой отчёт, Оскар без номера 81 на спине забывает обо всём на свете, что Ландо не является и к Ландо ни коим боком не относится. Его религия — любовь, которая даёт силы меняться к лучшему, а алтарь прямо перед ним, чарующий своей дивной красотой в его жадных и вечно жаждущих прикоснуться руках. Нельзя создавать себе кумиров, возводить кого-то на пьедестал величия, Оскар бы в трезвом состоянии назвал Ландо своим первым соперником, не здесь, а там, на треке, однако голая, брошенная на пол исповедальни рывком без стыда и покаяния, ибо каяться и виниться о Ландо Оскару не в чем, беззащитная, правдивая суть одна: Ландо не просто человек, много лет владеющий всем глубоким и яростным восхищением Оскара, его сфокусированным ровно вниманием и безвозмездным признанием, полным и без любых исключений принятием, но и замечательный, сильный мужчина, которому Оскар совершенно доверяет каждое собственное глупое заблуждение, каждую свою уродливую человеческую ложь, а в ещё, чтобы Лан был его глашатаем истины небес, даже если глашатай ошибётся, ведь на то они и команда, чтоб небеса вместе слышать лучше. Или не слушать вообще. И Оскар знает теперь лишь Ландо. Его восхитительный, окончательно сломанный возбуждением, фейский и неземной голос: то высокий, мелодией ангельской звенящий, то наоборот абсолютно вдруг низкий, дрожащий, который у него обычно бодрый, дразнящий, а сейчас тот, который Ландо пытается титаническим усердием сдерживать крепкой хваткой собственной ладони. Ландо, о, так измученно пытается победить неумение не издавать звуков, и, тем не менее, стремительно, неотвратимо, неминуемо терпит прекрасное поражение, проиграв на половине назначенного количества кругов, хоть и они не на гонке отнюдь, иначе Оскару было бы не плевать на то, как ему самому больно оставаться на коленях в джинсах нетронутым. А зачем? Главное удовольствие Ландо, Оскар и в штаны такими темпами кончит, ничего неординарного. У него в голове единственный Ландо, весь будто зелёным пламенем охвачен вавилонским потопом чувств, красивый ужасно, пугающе, а разве нет в этом, в бушующих чувствах, сладкой, сладкой кары? (уж Оскар-то Ландо явно наказывает за категорически неприемлемое, на 181 процент неподобающее поведение, за резинку трусов, например), Ландо, который со всей дури, отчаянный, потерянный, ни капли не контролирующий собственное тело, свою же реакцию, бьёт кулаком прямо по стене, опрокидывая швабры, пока давит лихорадочный крик, кусая себе не прикрытое футболкой предплечье, весьма вероятно, до кровавых следов. Ландо, чья рука, сводимая судорогой от боли, возвращается от стены Оскару на плечо тут же, сразу же, немедленно, без доли заминки, ибо Ландо, скорее всего, тоже неадекватно хочет, чтобы его Оскар ходил потом, за пределами этой нелепой и невозможной комнаты, и помнил, кому неизменно выбрал отдаваться душой и телом. До внезапных мурашек прямо посреди особенно прилипчивого насчёт внутренней динамики Макларен интервью. Ага, внутренняя, блять, динамика, спасибо, очень актуально, они как раз с заядлой периодичностью бывают внутри друг друга, просто идеально. В затуманенной тёмным, чудесным удовлетворением, в обезумевшей, заколдованной на веки, приворожённой крепко-накрепко и без шанса для отмены, в принадлежащей уже возлюбленному душе Оскара, в его безбашенной, безответственной голове и перед его глазами, наполненными градом слёз, ведь ну глубоко, до упора, в горячих ладонях у Оскара Ландо, восхитительно извивающийся у стены, супер отзывчивый, сказочно восприимчивый к любому мазку языка или целенаправленному движению щёк, расслабленного горла, короной из волшебных кудрей венчанный чемпион, весь в мурашках, весь трясётся, если бы не Оскар, уже рухнул бы как подкошенный, на пол, а на шее у него выступил пот, Оскар видит, губы он кусает, не знает, куда деться. У Оскара Ландо. Который внезапно, не сдерживаясь, ни секунды, ни крохотного ёбаного мига, тянет Оскара за волосы довольно грубо, резко, дёргая аж от самых корней, сжимая в кулак, до приятной боли в коже, даже не спрашивает никакого разрешения, чтобы превратить в основном неспешный, размеренный, выверенный как назло темп Оскара, заботливо, с любовью, ведь это Ландо, Оскар любит Ландо, созданный из того, чтобы прелестно дразнить языком по всей длине, убирая зубы, а затем кощунственно всасывать вдоль щёк, чтобы превратить, развернуть вот такой неторопливый по максимуму заезд в наглое и бескомпромиссное, без тени изысков и пафосно написанной высокопарности, вот до упора толкая, изменить в сущее святотатство, имя которому использование. В их случае рта Оскара. Очень активное. Однако Оскару плевать, Оскар согласен, у него один только его король Фейри и гоночных автомобилей на уме и в расплывшемся воском по стеклу сознании. И если Ландо в итоговом счёте срывается на невменяемый, невнятный, глупый, жалким лепетом и колокольчиком звучащий, полузадушенный, смешной чутка вопль из "Оскар" и "пожалуйста", а кончает громко настолько, что предельно опасно близко для экстренного, чрезвычайного сбора у запертой двери всей любопытной округи из команды и не только, то Оскару лично кристально похуй. Он сглатывает спокойно по выработанной за месяцы отношений хорошей привычке и совершенно естественно, а после методично и старательно вылизывает член своего дорогого, драгоценного, лучшего и самого любимого партнёра по команде и по жизни дочиста, пока Ландо тихо стонет, почти под наркотическим кайфом покачивается вдоль стены маятником, открыто пребывая в стране Неверлэнда на тяжёлых отходняках от оргазма. "Так тебе и надо!" Ну а Оскар? Оскар злорадно ухмыляется, улыбается своей худшей, надменной, гордой улыбочкой, принципиально язвительной, нисколько не пряча, как всеми клетками безнравственного сердца, всеми фибрами заносчивой души гадко наслаждается случившимся финалом, клетчатый флаг у первого, ага, эго себе потешил изрядно, ибо приятно, конечно, очень, лицезреть такие впечатляющие результаты. И Оскар делает то, что должен. Внимательно и ответственно приводит в полный порядок одежду Ландо, с трудом справляющегося с дыханием, а кроме того, ничего не делающего. Заботливо поправляет Ландо буйные кудри, растрёпанные в разные стороны адски. И с максимально невозмутимым, крайне будничным, пресным, постным, простецким и безмятежным выражением лица достаёт из кармана влажные салфетки, чтобы оттереть пятна у себя на джинсах. — Оскар, я тебя люблю больше всего на свете, но я беру свои слова обратно; я буду тебя и дальше так доставать, потому что ты, кончающий без единого прикосновения и крошки трения, как ёбнутый пубертатный подросток, пока я беспардонно трахаю тебя в рот, это, конечно, фееричное зрелище. Что? Я щас отдышусь только и помогу тебе убрать пятна, погоди, я тут с огромным энтузиазмом в себя возвращаюсь. Оскар исподлобья смотрит пристально на едва шевелящего языком нормально Ландо, замерев в считанных сантиметрах от его волшебных, целиком в ранках от зубов губ. А ладонь Оскара неловко замерла с мокрой салфеткой между пальцев. — Ландо, блять, клянусь Чино, я тебя придушу. И если Оскар цедит сквозь зубы грубо, гневно, жёстко, опять нависая скалой, то Ландо расплывается в хитрой предовольной улыбке, до прелестных ямочек: — С тобой, солнце очей моих, Пиастри, я готов рассмотреть и БДСМ. — Ландо, ёб твою! И Оскар бы закричал отчаянно, да Ландо, его Ландо, смеётся радостно, чисто, по-доброму, мило и трепетно и обнимает его крепко-крепко, в охапку, а после целует до потери пульса. Не то чтобы пульс был после секса вообще хоть где-то найден, среди опрокинутых швабр, предположительно, но это совсем не важные детали. Разумеется, Оскар активными стараниями Ландо ("вот, ещё волосы, подожди, тебя будто током шибануло, да знаю, что шибанул я, не двигайся") становится вновь адекватным человеком. Внешне. И берет в руки телефон, только чтоб издать явственно громкий, протяжный, как после долгих, мучительных пыток, глубоко страдальческий стон абсолютно синхронно с Ландо, заглянувшим в чужой (почти свой) экран, даже не думая расставаться с тёплым Оскаром и его ласковой хваткой у Ландо на бёдрах.

***

Инчидент, который родственник, 16:54: "Оскар, а вы где с Ландо пропали?" Инчидент, который родственник, 16:55: "Скоро вернётесь?" Вы - О, 17:02: "Да так... Воспитательную беседу проводили" Инчидент, у которого коты, 17:03: "Если ты, Пиастри, утащил Ландо, чтоб по-быстрому потрахаться и выместить гнев, то во-первых, называй вещи своими именами, но без ненужных нам грязных подробностей, а во-вторых, приведите себя в порядок, через 20 минут какое-то общее собрание с Джорджем и остальными" Лан🧡, 17:04: "Идите нахуй, сплетники" Лан🧡, 17:05: "Чё надо Джорджу? Он решил занять президентское кресло в ФИА?" Инчидент, у которого коты в 17:07 переслал сообщение от контакта "Кими🍉": "Кими🍉": "Надеюсь, мы просто пофоткаемся в знак солидарности, а потом пойдём есть, Джордж мне пиццу должен" Вы - О, 17:08: "Если Джордж решит покончить с нынешним главой, я лично за него проголосую. Без пиццы"