Татуировки, коалы и признания в любви

Для начала Ландо би. Для конца — он в высшей степени тактильный, сверх чувствительный, вечно жадный, голодный до прикосновений и искренних объятий, и любит своих бро нежно, а не гей. А для совсем конца Ландо любит Оскара и другие люди любого пола ему в романтическом и сексуальном планах просто-напросто абсолютно не интересны, и так довольно давно. А ещё-ещё его парень опять заметно сутулится, и Ландо за него аж до резкой боли в груди приступом кашля ханахаки отчаянно грустно. Выходя из квали они стартуют p3-p4, но из ветреной головы Ландо никак не пропадает зудящая мысль, не улетучивается упорно желание, томительное, глубокое, яркое, звенящее, что он так хотел бы идти сейчас вслед за Оскаром, а потом не идти, догнать, а мягко расправить ему плечи осторожным движением рук, поцеловать в лопатки трогательно, а затееееем! превратить восхитительного мистера Пиастри в бессмысленную кашу на кровати в чемпионской спальне, поклоняясь Оскару часами беспрерывно, его любимому, родному, дорогому, самому-самому, умному, сильному, смелому, мудрому, справедливому, благородному, смешному, доброму и красивому, идеальному диснеевскому принцу. Вообще, нет совершенно ничего плохого в том, чтобы быть геем. И нет ни капли, ни на секунду, ну точно ничего предельно, ничего нет плохого в том, чтобы обожать контакт кожа к коже и в качестве основного языка любви использовать разные прикосновения для поддержки, защиты, банальной демонстрации “Я здесь, с тобой, я никуда не уйду”, для проявления внимания, для того, чтобы показать близкому человеку доверие, принятие, признание, то, что ты его видишь, слышишь, что тебе важно. Ну да, Ландо прилипчивый, когда пьяный. Особенно. Крайне. По полной программе. Ну так, чуть-чуть. На 1000 процентов, вероятно, в честь каждого грёбаного старта Макларен. И что? С его друзьями – исключительно в кайф. Потискать соперников? Естественно! (Вот уж чушь несут, что Ферстаппен радикально не любит, когда его трогают, щас, конечно) Пи? Маленькая Лили? Животные? Команда? Семья? Семья Оскара? ОСКАР? Да как причастие. Но вот эти дурацкие видео, которые постоянно, стабильно, систематически попадаются Ландо с личного аккаунта в Инстаграм, видео блядские, из той же оперы мыльной, дешёвой, бестолковой, уродливой, тупой и жалкой, что и огрызки агрессивные про Макса, способного нахуй не слать лишь Шарля (а Шарля он как раз и шлёт с заядлым энтузиазмом и истинно дружеской нежностью, Ландо свидетель), рилсы, сука! Что Ландо не в той (какой «не той»?) команде, а потому что он виснет на бро, и самого похабно любящего прыгать по койкам Норриса (оказывается! даже про койки, в которых Ландо спит, они отлично осведомлены, блять) видео жутко бесят. И для справки: шлюха – это ругательство, его не привлекают чужие половые органы в независимости от их размеров, Ландо никогда никому не изменял (вопреки любым чернушным, вонючим слухам) и теперь изменять ни при каких обстоятельствах не собирается, и если Ландо и прыгает по койкам, то по одной только их с Оскаром койке. … Когда Чино, их невозможно неугомонный кот, висит на люстре. И это ничьё собачье дело, простите! И Ландо не ходячее пушечное мясо для создания во всех контекстах идиотских, хуёвых, обесценивающих, обесчеловечивающих, безобразных и других людей обезображивающих безбожно, гадких, порой ещё и крайне опасных, шаблонных, дурно пахнущих-картонных стереотипов! Шарль выигрывает гран-при Монако во второй раз за карьеру, триумфально, стратегам Феррари вопреки; Оскар приезжает прямо следом, затем чуть замедлевшийся из-за проблем с батареей Кими, ему дулом пистолета под клетчатым флагом дышит в зад болида Джордж, Льюис эффектно замыкает пафосный парад великолепных Див (о, постики фанов Мерсов, интересно, а что, если Хэм переедет на недельку к ним в Макларен? в место силы своей первой команды? катастрофа вселенского масштаба для чьих-то жоп? ничё, радикальное принятие в помощь, как Себ всегда говорит), и в конце семёрки Ландо с еле живым Максом (сочувствуем). Ну и ради такой-то победы! ради такого-то победителя! Они бухают. Но лично Ландо не особо жёстко (ну это он так думает, мистер Норрис). Он слишком занят тем, чтобы облизываться открыто и вкусно на румяного, чуть растрёпанного Оскара («такой милый, сладкий»), у которого – Ландо гарантирует преспокойно, с железной уверенностью – абсолютно точно никуда не делись с плеча крупные синяки, оставленные его дражайшим тиммейтом в той самой подсобке, где Оскар ему вот так просто оформил с порога охренительный, мега волшебный, сногсшибательный совершенно (потому что Оскар совершенный) минет в подпольных, пыльных и довольно неудобных условиях. Ландо тоже, планирует, собирается, в общем, будет, делать доставку счастливой жизни для Оскара. Вот сразу. Скоро. Немедленно-незамедлительно. Как только Шарль мать его Марк Эрве Персеваль Леклер отлипнет наконец от Оскара, МЕЖДУ ПРОЧИМ, Пиастри!!! Шарль россыпью чуть сглаженных бриллиантов сияет, блещет красиво мириадами розовых звёзд аки начищенные до блеска фары шикарной красной Феррари, на которой его, элегантную, невероятно счастливую, глупо улыбающуюся, гиперактивную до танцев с бутылкой градусов в руках принцессу на горошине строгая Алекс привезла в клуб отрываться. Победителя в белом. Ну хоть кто-то в их семье умеет аккуратно парковаться! Для разнообразия. Братья трое словно под ужасную копиру, аж глаза закатываются автоматически, уж Ландо выпала честь наблюдать сие фееричное зрелище. «Алекс классная!» Ландо не злится, нет, ни мгновения, всё в полном порядке, всё на своих местах, просто отлично, замечательно, хороший вечер, музыка качает должным образом, но, тем не менее, вскоре Ландо окончательно теряет любые жалкие остатки, крохи терпения и стремления праведника эти самые остатки, крохи, хоть сколько-то вообще иметь, потому что было бы неплохо, чтоб в идеале имели его, жарко, и не следующим утром, а сегодняшней ночью, а посему Ландо допивает смесь текилы и лаймового сока залпом, посылает всё и каждого заковыристым проклятием Росберга, не выдерживает вот этих трепетных, прилипчивых, тесно родственных, навязчивых обжиманий Леклера с на минуточку его Оскаром и отправляется отвоёвывать своего мужика. Ибо нехуй. Пусть пиздует Максу в плечо плакать от вселенских масштабов игристого счастья, как раз они соседи, вот вместе и понесут друг друга домой, в неуклюжую обнимочку. А Ландо Оскар явно нужнее. Мистер Норрис слегка покачивается на поворотах, чутка заносит с буйной головы, когда слышит неуклюжий пьяный диалог двух любимчиков некой восхитительной монегасской леди. — Ты меня разве что не в жопу послал во время гонки! По радио! Оскар ехидненько, язвительно, ядовито, хлёстко улыбается-ухмыляется будто австралийская колдунья Малефисента и тёмная фея крёстная, вмазывая Шарля носом довольно грубо в какое-то неизвестное и однозначно очень интересное пойло, от души, любя. Шарль протяжно стонет, а Ландо почти около них. Вот уж крикуны! — Оскар, будь доброй плюшевой коалой, будь милосердной, снисходительной душенькой, я тебя умоляю, друг мой, то было не оскорбление, а совершенная случайность, уж поверь мне, в пылу узкой трассы и крайне стрессовой ситуации сказано, лишь гоночный инцидент… — Это ты Максу будешь рассказывать, которого ты подрезал. Шарль смехотворный, дурацкий, нелепый, едва стоящий на ногах, раскоординированный абсолютно, весь с мерцающими глазами и красными щеками (хули, цвет команды, а команду всегда необходимо с честью презентовать). Победитель, короче. Он лепечет оправдания точно ребёнок, которого крайне неожиданно спалили с поличным рядом с коробкой конфет на верхней полке, конфет, которых осталось значительно меньше, чем задумывалось изначально. Шарль счастлив. И конфетти кругом, и пузыри сухого белого, и шары воздушные, и блёсточки разноцветные. Шарль бесит тем, что счастлив. И с обо заядлым энтузиазмом виснет целых полчаса на Оскаре. То есть на парне Ландо. А Ландо сам хочет забраться на Оскара, как коала на дерево, та, что у Ландо набита на бедре, Леклер тут стопроцентно лишний в их чемпионской системе координат исключительно маклареновской тусовки. А Алекс будить и просить её оттащить уже в адекватном, справедливом итоге блудного мужа её и поставить его на путь единого здравомыслия – идея нечестная, пусть отдыхает, бедная женщина, с эдаким мужем. Она так болела! так болела! Оскар, драгоценный мужчина, король бестолкового сердца Ландо безоговорочный, возлюбленный неимоверно шилопопой личности, души непоследовательной, усмехается аки шипение непременно опасной концентрированной кислоты или супер смертельной, гадкой змеи (а он змея по году рождения, мудрый, значит, очень, всегда, для себя, для Ландо, для команды) Ландо, истинно по-дурацки подворачивая лодыжку, эпичненько прям, концертно-театрально, практически встаёт с ними на одну площадку, когда Шарль стонет показушно капризно высоко, герой ночи хренов, словно неудовлетворённый мальчишка, но не в плечо, ну допустим, Льюиса (он внизу с Джорджем) или Макса, а в плечо Оскара! Макс вроде поднимается с противоположной стороны. Его светлые волосы светятся прикольной розовой короной от прожекторов клуба. Ландо радостно прыскает. «Весьма и весьма кстати». Голос разума. Ну… Ландо надеется на него, по крайней мере. С грацией ёбнувшейся с люстры кошки, пред тем накушавшейся валерьянки до состояния циркового номера лёжа на спине и безумно виляя хвостом, с грацией Макс поднимается. Инчиденты, хер ли, два сапога сопрано, ой, пара то есть. — Оскар, ты, кстати, говоря, ик, на Ландо из-за… ну, ты знаешь, ик, слов про Карлоса не обижайся, ему по жизни, кроме тебя, однохуйственно никто не нужен. Оскар громко фыркает и осторожно, нежным жестом помогает родствен- тьфу, оборзевшему в край восторженному пилоту Феррари не пиздануться на пол, тут же с этим самым прекрасным полом поцеловавшись идеальными зубами. «Заботливый, твою ж!» Ландо уже готов руками-ногтями вступить в яростный, сумасшедший, кровавый, отчаянный, на-поражение-на-смерть, неистовый аки кони бой, битву, баталию окаянную, но что кони против тяжёлой артиллерии из града впрыскивания парализующего папайя яда, когда Макс, наверное, заметивший его кудрявую макушку не вот сейчас, добирается наконец до своей половины агрессивной, сквернословящей медали, чтоб медали, не лицезреющей берега ни в какую, совести же и приличий нет, отсутствуют, не знаем, чтоб, в общем, бережно положить тяжёлую ладонь Леклеру на плечо и сказать в высшей степени спокойно и строго: (а вообще, слава богу, что тут только все свои, не сдадут их отношения журналистам) — Шарль, дорогой, ты не бессмертный. Ты мешаешь Ландо забрать его мужика и провоцируешь соперника на действия не шибко этичного характера. Ферстаппен произносит чётко. Несмотря на количество употреблённого алкоголя. «Бинго! Спасибо, Макс, не зря я с тобой дружу! Максы в принципе лучшие, только им об этом быть осведомлёнными нельзя, запрещено. Эго слишком большое» Ландо расплывается в неподдельной, хищной, аморально-безнравственно-злодейской, по-настоящему правдиво отвратительной и пугающей до белой пелены перед глазами улыбке. Насчёт слов о Карлосе Ландо с Оскаром своим любимым потом поговорит, в постели, например. Шарль зависает, как бухой Джордж над павэр принт, и лишь невнятно что-то мычит. Оскар уже невольно тянется на орбиту тиммейта, собственного, а не Льюиса. О, как Ландо рад! Прямиком к нему в цепкие лапы. Макс вновь прям вовремя и не чрезмерно в лоб, достойно, грамотно, дипломатично вмешивается, плохо управляя своим нетрезвым телом, но точно и аккуратно («ну да, а то вдруг бедного монегасского принца уронит ненароком, а принца Феррари понять нельзя, штраф, от бога») загребает доблестного обладателя большого кубка к себе в объятья безапелляционные. — Шарль, родной, пойдём, поверь мне, у Норриса рука тяжёлая. Шарль неловко бормочет: — Мы дальше пить или Алекс нас заберёт? Макс категорично качает головой. — Нет, Алекс будить не будем, сами дойдём. Ну а Оскар НАКОНЕЦ переключается на Ландо, вскользь кинув такой коварный и ехидный взгляд на то, как его старший родственник действительно утыкается Ферстаппену всем лицом в плечо. Макс закатывает глаза по полной. Хули, не впервой же. А он с ним дружить 15 лет назад никак не собирался, по инсайдерским источникам. — Ландо, ты ж знаешь, что я не твоя собственность. — Оскар почти воркует с Ландо, нежно-нежно, ласково-ласково, разве что дразнящее «малыш» не добавляет кокетливо-эффектно напоследок, и свет расцветает в его глазах дивный, искренне райский, ангельский, небесный, космический, звёздный, когда Оскар неторопливыми движениями подходит к Ландо вплотную и обворажив – «в который раз!» — бедного своего партнёра по команде совершенно магическим запахом шоколада. И вина. И Оскар с вероятностью в тысячу, в десять тысяч будет вкусным, вкусным-вкусным, если его попробовать, но Оскар всего чуть-чуть обнимает Ландо, да даже чертов Леклер на Ферстаппене виснет и того ближе. «Какого хрена?!» — Ты мой парень. — Объявляет Ландо громко и чётко. Предельно. На максимуме. На скорости 300. По экспоненте. До потолковой степени до крыши Нотр Дама. Демонстративно. Крайне строго. — Я забочусь о тебе, чтобы тебя не споили, а то у тебя голова с утра разболится. И ты будешь мучиться, и страдать, и умирать в постели, и не питаться здорово, и на тренировку не пойдёшь и расстроишься. «И мы не примем совместный душ, а я хочу, чтобы ты мне волосы помыл, в полотенце закутал и в губы поцеловал сладко!» Ландо хмурится сильно и надувает губы преувеличенно, для гарантированного привлечения внимания требуемой особы, инчиденты на заднем плане бурно решают, у кого они сегодня ночуют, а Оскар смеётся самым чарующим, колдовским, привораживающим светлячками смехом, будто тысяча ландышей и колокольчиков запела самой неземной, фейской, чудесной, чародейской, магической мелодией ворожбы, от которой у Ландо от любви в груди тесно, сердце распирает и колени дрожат. «Его фигура, а губы, а веснушки, а родинки, а мягкие пряди у скул!» Оскар подталкивает Ландо к ступеням вниз, Макс тащит угашенного победителя, как мешок картошки, со словами «Под ноги смотри, Алекс тебя убьёт». Но заботливо. — Шарль меня не спаивает. Нам было, что обсудить. Ландо закатывает глаза с желчно язвительной мыслью «Что, гранатовый бамбл на кокосовом молоке? А почему не с Льюисом? Тебе-то гранатовый бамбл не нужен, тебе нужна простая вода и побольше, пьяный дурак». Оскар начинал 10-м из-за возникших проблем с батареей. А приехал вторым. А на трассе Монако особо места для обгона не имеется. — Не спаивает, конечно, а Кими прямо сейчас не танцует странные танцы с мишурой на шее в обнимку с Олли, рассказывай. (Дело в том, что Кими действительно танцует. Разве что у Олли не на коленях. Кто бы их осуждал, с другой стороны) Они добираются до точки назначения довольно успешно: Шарль не переломал пальцы, Ландо обвил руки вокруг талии Оскара крепко-крепко. Они прощаются со всеми, кто им попадается на пути, и задерживаются лишь около Льюиса и Джорджа, ведущих философские беседы о вечном, потому что Шарль Леклер, удерживаемый на земле грешной лишь руками своего партнёра по сбору сплетен в паддоке, решает поплакать и поблагодарить своего партнёра по команде. От всего добрейшего сердца и от каждой грустной частички благороднейшей души. Льюис подъёбывает его, саркастически, ехидно, мудро, Джордж, будучи сукой с Дайсоном (ой, Джорджа всё равно любят на гриде, даже не обсуждается), невероятно на публику ахает. — Мы пойдём пешком? — невозмутимо спрашивает Оскар, потому что ну естественно родимый интересуется логистикой их скорейшего перемещения домой. Идти недалеко. Да, спонтанно переехать к Оскару одним чрезмерно депрессивным вечером было лучшим решением в насыщенной, непрерывно меняющейся и богатой на кайфовые, эйфорические взлёты и ужасающие, кошмарные, убийственные падения, в нестабильной жизни Ландо. — Нет, я тебя на руках понесу. — В голосе Ландо отлично слышна дразнящая и саркастичная одновременно нотка. Он смотрит на Оскара и только на Оскара, забыв обо всём остальном мире напрочь. К чёрту. — Давай лучше я тебя? — Оскар глядит на Ландо таким ласковым, трогательным взором, так аккуратно поправляет его влажные кудри, касается его с нежностью-нежностью-трепетом. — Снимите, блять, комнату! — Практически тот самый по-настоящему альфаческий рык, как в тех совершенно, безбожно, кощунственно тупых аки мокрая пробка, пошлых, абсурдных, банальных, лишающих интеллекта романах, издаёт синеокая, раздосадованная, раздражённая до красно-красной лампочки, взбешённая до белой вывески Адидас, тотально и фатально выведенная из равновесия и из себя ДИВА. Средняя. Старшая молча попивает что-то, возможно, на кокосовом молоке, внимательно наблюдая за разворачивающимся хаосом. Макс и Шарль заговорщицки переглядываются с хитрыми ухмылочками, Оскар провоцирующе приподнимает бровь, а Ландо громко цокает, ибо да пошёл нахуй, Рассел. Ты мне друг, но моя личная жизнь не твоё собачье дело. Но Джордж не останавливается ни на микроскопический миг и под многозначительное выражение лица Льюиса резко разворачивается к сходящим с трассы трезвого ума и базовой человеческой адекватности, минимально приемлемого уровня восприятия объективной реальности, в общем, к пубертатной язве Андреа Кими Антонелли, нынешнему маленькому и задиристому тиммейту Джорджа, и к звезде для девочек от 14 до 25 лет Оливеру Берману. One direction, оказывается, ещё в моде. Кими уже вовсю обвил шею Олли своей тошнотворно зелёной мишурой, эротично (ну насколько это в целом может осуществить подросток) запрокидывая голову эротично (предположительно, чтоб вообще увидеть моську высокого медвежонка). — И вы тоже, дети. Кими и Ландо мгновенно показывают Джорджу факи. Синхронно. Шарль начинает безумно хохотать, Макс шикает на него возмущённо и грубо: «Хорош бить меня своим подбородком, напился – веди себя прилично!», ворчит, жутко, принципиально, но, тем не менее, весь аж сияет, гордый по самой не могу. Не Ландо, естественно, гордится-то. А Кими. Как там фанаты говорят? «Разведённые родители Кими». Ну так вот. Кими явно пошёл не в свою формульную мать. Олли, красный как Феррари, опускает фак Кими (и крепче тянет младшую Диву к себе), Оскар с покер фейсом опускает фак Ландо, Льюис, как третий натурально кудрявый пилот нынешнего грида, тоже смеётся со словами для растерянного и обескураженного, прям уморительно шокированного сей непростительной наглостью, недопустимой моралью дерзостью, короче, для знатно охуевшего Джорджа: — А что ты хотел? Ты портишь им веселье. И вот потом Ландо с Оскаром НАКОНЕЦ идут домой, после того, как Оскар заботливо попросил Макса не бросать Шарля хотя бы ради Алекс. А Ландо всего-то хотел своего мужика, блять! *** На улицах ночного Монако специфически и довольно прохладно, но на них двоих очень удобные, тёплые толстовки, ковылять и правда совсем недалеко, и хорошенько накинуты на их румяные от содержимого бара лица мешковатые капюшоны; на всякий случай, из тщательно соблюдаемых, мега структурированных и глубоко обдуманных мер безопасности. Ладно, меры, справедливости ради, разработала детально и скрупулёзно пиар-команда Макларен, спасибо им, естественно, чтобы защитить гонщиков от тех разрушительных, катастрофических и ядерно уничтожительных последствий, которые могут прийти по нетрадиционные, богохульные, уродливые души, забрать карьеру, буквально любимое дело, гонки, забрать право на спокойную частную жизнь, забрать медийную и что гораздо важнее физическую, ментальную безопасность их семей, родных и близких, а также создать огромному папайя коммьюнити проблему таких эверестовских масштабов, такого многих граней количества, сколько даже Макс Ферстаппен матов не знает. (и фактически, и в интересных глазах некоторых фанатов и хейтеров хоть персональных, хоть Формулы 1 как явления по базе газ/тормоз). Джордж, будь он не ладен и помянут не к месту и не к часу по шкале от 1 до 10 ось, когда вот глубоко обдуманными мерами у Ландо на уме могут быть только крайне яркие картинки, как он глубоко лицо у Оскара между ног обосновывает, но так вот! Джордж прав. От пилотов зависит очень и очень фундаментальные вещи для тех людей, без которых никакой команды бы не существовало и в помине. А значит, Ландо даже не берёт своего парня за руку. А хочется! До безумия. «Может быть, когда-нибудь», — действующий чемпион мира (и доброго сердца красивого мальчика рядом с ним), Ландо Норрис грустно шмыгает носом, его рот искривлён не сдержанной горькой печалью на миг (а там темно же, кто рассматривает, хоть где-то, блять, не выглядеть удобной куклой), и звучит он обречённо в какой-то степени и уж однозначно тоскливо. Запутанными предложениями, потому что мозг пьяный, а жизнь запутана по определению. То видео полгода назад уже привлекло непростительную тону внимания к ним двоим. По вине Ландо. Нет, на Ландо никто не злится, Ландо сам на себя тоже давно не злится. Просто теперь он не совершает импульсивных, неприемлемых до чёрточки и ноликов траурных, безрассудных, безбашенных, недопустимых, рискованных до подведения всех и сразу под монастырь (ну надо же исправлять оплот, поддерживающий гомосексуализм) поступков не тащит в требовательные массы, лицемеров, «и долбаёбов», и поступков, которыми Ландо может подвести и себя, и тех, других, потому что другие не безликие и имеют конкретные имена, и могут серьёзно пострадать, ибо ну, а в гонках бывает несерьёзно, но чаще всего и смешно в подобные моменты не бывает. Оскар, будучи его преданным партнёром по любому и вообще чему угодно (кроме полуголых танцев на шесте, но ничего, передумает, party Норрис перевоспитает) чутко чувствует: нечто мрачное закралось в мысли Ландо, а потому аккуратно перемещается и выбирает идти с ним почти вплотную. Это всё и… «Я не могу обнять тебя, как ты того заслуживаешь, здесь, но я дам тебе тут же то важнейшее и ценнейшее ощущение тепла, что ты не один, что я у тебя есть». И Ландо действительно на улицах Монако не один. Его храбрый, сострадательный, вовлечённый, страстный, наученный потерями и трудностями, мудрый, светлый, всегда защищающий и заботящийся принц, его сильный, его, его, его, его лучший друг, его тиммейт, его любимый мужчина шагает плечом к плечу, рядом. И Ландо дышится чуть легче. Будет время. Обязательно. Однажды. Не через 10 лет. И они будут вместе открыто, если захотят банально взяться за руки, чтобы тактильность Ландо находила выход, чтобы Оскар купался в комфорте и признании, чтобы Джорджа, например, бесить до трясучки. И плевать на… Плевать. Настанет. Просто нужно подождать. Они своего добьются. Непременно. Точка. И дышится Ландо ровнее ровно же до того сногсшибательного, волнительного, долгожданного, переломного, искрами счастья рассыпающегося момента, когда свершается то, что и ждать не надо, они дома, они наедине, они в крепости! Оскар смотрит на его пару хлёстких, напряжённых… секунд, пока закрывает дверь за ними на ощупь, автоматически, на автопилоте (а вот Ландо! всеми фибрами своей блядской сущности гулящей, всеми клетками своего не целомудренного по господину Пиастри тела! хочет быть на более чем определённом пилоте… ну или под, без разницы). И «о боже», он такой, такой, такой КРАСИВЫЙ! В коридоре тусклый свет от нескольких неярких ламп, однако Ландо лишь на крохотный миг задаётся весьма на активной повестке собирающейся запылать томно ночи вопросом ЗАДАЁТСЯ, ГОСПОДИ. А вот про Карлоса щас сказать или когда он Оскара голого оседлает? А может… что там по идеально распланированному у них нелегальному таймингу хаотичного поиска смазки и мультяшных барахтаний на подушках? (и кота нужно будет выселить на кухню, а то зрелище без единого сомнения создастся креативно и не для слабонервных, у них всегда так, без полумер, без полутеней, раз гонять, так гонять по-взрослому) Оскар… Оскар на Ландо смотрит. Растрёпанные клубом волосы, чуть сияющие на фоне сумеречных ламп прихожей, мягко обрамляют лицо, которое явно вырезал из мрамора Микеланджело; карие глаза кажутся чисто чёрными как у дьявола и самого прекрасного ангела на свете. Ландо сейчас готов расплакаться не отходя от кассы, от Оскара, потому что ну боже-боже-боже, он стоит напротив, и думает Ландо только о том, как бы поцеловать все веснушки, и волшебные созвездия родинок на шее, и дальше, и ниже, и укусить стык крепкой шеи и плеча до синяка, и надавить на ключицы, да, дотянуться до этой чарующей белой кожи (и зубами её, зубами), и сжимать Оскару руки, а потом по спине, пальцы впечатать в поясницу, и его эстетичные запястья гонщика, его замечательные розовые щёчки, а если Оскар теперь улыбнётся, обнажая на толику острые края зубов, или что-то, блять, скажет, произнесёт хоть одно, сука, слово! Что ж, секс в коридоре, конечно, не так интересно и приятно, как в ортопедической кровати, но да и похуй, для второго раунда Оскар Ландо туда просто как коалу, яростно обвившую вкусное дерево, отнесёт. Как принцессу. Свою. Только и только. Оскар на Ландо смотрит. Ландо чувствует, что, возможно, бежит в режиме реального времени настоящий, грёбаный, жестокий, беспощадный, с чередой преград и препятствий адский марафон. Ну там, сердце сбоит, пульс шкалит, во рту резко сухо (но это всё, потому что языка Ландо не хватает, второго, Оскара который, даже водичка не понадобится), ноги сводит судорогой, бок болит (бухать меньше надо, справедливо, да Оскар вылечит щас и бок, и… всё остальное, вот щас, чуть-чуть). Оскар смотрит. А потом внезапно, одним неъебически, максимально, невероятно гоночно-стремительным движением, непостижимым для Ландо ни здравомыслием, ни пьяным пробуждением внутренней сексуальности и налакавшейся приятностей озабоченной развратной тигрицы ака особенно чувствительного и прилипчивого альтер-эго Ландо, одним, мать его движением, всего одним, набрасывается на бедного Ландо. Расчётливо и холодно. И Ландо сразу становится пиздец как жарко, когда его грубо сгрёб в охапку его драгоценный тиммейт, прижал к какому-то первопопавшемуся косяку их дома и начал с самым искренним, нескончаемым, бешенным, восхищённым и восхитительным греховно-незаконно энтузиазмом чёртовым вылизывать (незаконно… обворожительно) незадачливому кудрявому дурачку, пахнущему Диор и текилой, рот настолько ебать рьяно, что, ну разумеется блять, у Ландо голова вмиг опустела до дна! Там есть Оскар. И Оскар. И ничего, кроме Оскара. И Ландо не считает, отнюдь, даже и думать не вздумал бы никогда, не помыслил бы дурно и глупо, бесчеловечно, но с худшей истинно человеческой, к сожалению, тупостью, не представил бы себе картинку столь некорректную до кровавого и кровью грозящего реально беспредела, как пишут чрезмерно высокопарно в розово «прекрасных» любовных романах, которые нынче с особым рвением тащит на экраны хитрожопый Нетфликс (о, Оскар на нём сейчас так рубашку в разные стороны не рвёт даже), Ландо бы НЕ СТАЛ громко заявлять, что вот де хоть бомба хлопнись сейчас аккурат рядом с их домом, а он бы и не заметил ничуть в крепких и сильных руках своего партнёра, друга и любовника. Нет. Ландо отлично знает, сколько войн в мире и что эти шутки вообще не смешные. И тем не менее, Ландо не хотел бы никаких бомб нигде потому, что люди не машины, которые ещё можно разбить, люди не подлежат замене движка и не имеют встроенного в хрупкое, смертное тело хэллоу, и эгоистично («сладко») потому, что какие бомбы, и соседи идут нахуй, и вообще все идут нахуй, тут Оскар, Оскар с испепеляющей яростью отправляет рубашку Ландо в окно в конечном итоге, пока Ландо пытается смеяться сквозь затыкающие его поцелуи и подставляется очень охотно под жёсткую хватку и нефильтрованное желание, когда Оскар дёргает его за кудри и вызывает у Ландо жалобный стон, сжимает его плечи, лихорадочно гладит по спине и по рукам, нежно обводя пальцами чувствительные запястья, а затем тут Оскар неожиданным гласом с пылающих небес, животворящим ливнем посреди длительной засухи, спасением негаданным для утопающего во вселенском потопе, манной господней без труда поднимает обалдевшего и заведённого Ландо за бёдра к себе в кощунственно откровенные («восхитительные») объятья – Ландо вскрикивает от внезапности, но по выработанной привычке не прекращает сеанс безумных одноконтекстных поцелуев, уверенно обвив Оскара ногами, нарочно резким движением вниз прижавшись прямо к успевшему встать члену своего вполне дисциплинированного тиммейта. Оскар сдавленно ахает от такой невиданной наглости. – Ландо, блять! Я тебе Киндеры месяц покупать не буду или отымею на вон том коврике. Ландо предовольно ухмыляется гаденько и как бы напевает, мурлыкает, понизив голос до того самого дико эротичного шёпота (была бы иная ситуация – Оскар бы его застебал по самые яйца, которые в Формуле 1 жизненно необходимы для того, чтоб не зассать на первом же повороте, если верить дураку Леклеру), пониииииизив голос, кусает Оскару мочку уха (не менее эротично, конечно, прям порнографично вычурно) и ртом шевелит, чтобы сказать с издёвкой: – Пиастри, я готов поспорить ты и недели не продержишься. Купишь мне Киндер как миленький. А на счёт коврика – так я не против, любимый, только спину мою потом лечить ты будешь. Ландо аж облизывается медленно-быстро, высовывая язык, с безбожно отвратительной, худшей, греховной, бесстыжей, невероятно самодовольной, принципиально-невинной-подчёркнуто-сексуальной улыбочкой настоящего победителя. Ну он же выиграл свой «Оскар». А его человек пускается тут же в страшно матерную, пугающую его колоссальной изобретательностью по части новых, бьющих в цель прилагательных, в праведно непристойную тираду, где каждое первое слово – сплошное святотатское ругательство, ну и для закрепления карательного эффекта Оскар от души сердобольной хлопает Ландо по заднице и кусает за шею, зубами в мясо, впиваясь пальцами в бёдра с явным и честно-джентльменским намерением оставить синяки. Кругом сразу. Хотя у Ландо предыдущие ещё не сошли. В прочем, у Оскара же тоже. Около их дома не орут сирены, не свистят подозрительные и настораживающие звуки, а значит, когда Оскар вносит очень наслаждающегося жизнью (и собой) боттома, вьющегося из собственного ухаживающего топа верёвки в любом направлении на выход от здравого смысла и наличия функционирующей совести, когда Оскар небрежно опускает Ландо на их кровать, в их спальне, впечатывая бесцеремонно в матрас тело неугомонного возлюбленного, чтоб лишь на секунду отвлечься и швырнуть куда-то, ну в общем куда-то, свою футболку, а после буквально забраться на Ландо сверху…. Мир исчезает под чистую. Его нет в этой уютной комнате, мира нет никакого в до того удобной постели, где Оскар всё стремится устроить вечер Ландо, а Ландо умудряется перевернуть Оскара затылком на подушку побольше (кудрявому владельцу нужно много места для кудрей, даже если он часто просто спит на Оскаре, а зачем Оску одеяло, правильно), Ландо успешно, блять, перемещает, перерасполагает Оскара! Ландо безапелляционно и бесповоротно, без пересмотра судебных разбирательств и долгих, нудных, бесполезных заседаний, без затянутых прелюдий с моралью, без возврата, без опции отмены, без кнопки «назад» приземляется точно Оскару на ремень. А ремень? Зачем ремень? Ремень не надо нахуй! Ландо в сказке, Ландо в трансе, Ландо в эпицентре исполнения самой заветной, Киндер Дэлис мечты. Потому что волосы Оскара красиво рассыпались ореолом по подушке (подушке с номером 4 на наволочке, для заметки, что супер важная деталь), потому что кожа Оскара чуть влажная и сияет в свете прикроватных ламп (как они вообще смогли их включить? но друг друга обязательно, исключительно, категорически, уголовно-преследуемо надо видеть во всей… наготе); потому что Оскар активно протестует, но Ландо целует каждую его веснушку, каждую родинку, каждый маленький шрам, о котором никто другой не знает, а Ландо знает, потому что рассматривать голого тиммейта (одного конкретного), пока он после сокрушительного оргазма позволяет себя тискать, настоящий чёрный кот, это почти как в церковь сходить и помолиться, а Оскару Ландо готов молиться ежедневно и еженощно. Оскар ёрзает, противится, пытается выбраться, прикасается к Ландо, словно держит в руках главное сокровище долбаного человечества, бережно-бережно, нежно-нежно, однако точно дорвавшийся наконец и дождавшийся, самого лучшего заслуживший право ласкать вот так, без похабщины, однако с лютой нескрываемой ни капли потребностью, весь мечется, матерится и повторяет будто бы на пике масштабной белой горячки, глобального белого бэдтрипа прикольного: «Лан…», «Лан…». Ландо целует его и целует. Любуется: в уголках глаз начали копиться слёзы, губы истерзаны, радужки шоколадные, весь круассан медовый под ним, рельефы мышц, вены на руках, по которым Ландо, резко сжав в своей грубой хватке бледную ладонь великолепного водителя, теперь глядящего на него как на 8 чудо света, резко сжав, Ландо языком, языком прям по каждой вене ведёт, не жалея слюны и имитируя вполне конкретные движения. Оральный секс всегда в моде. А потом со второй рукой. Оскар срывает голос. Ну да, разумеется, как тут не материться, они ж не в дешёвом, дурно пахнущем плесенью, помойкой и старыми использованными презервативами, и дурно влияющем на несозревшие лобные доли молодёжи, ну не в вот заезженном до дыр порно. Ландо целует Оскара в лоб, в щёки, в кончик носа, под подбородком, весь судорожно, весело, отчаянно и безответственно думая, что пора избавиться к херам от штанов и трусов («и про Карлоса не забыть сказать»). И боже, блять, Оскар такой отзывчивый! Это он чудесный! Дрожит, за ремень Ландо цепляется. И Ландо хаотично оставляет поцелуи у Оскара на груди, на животе («пресс раскачивает, выебонщик красивый»), Ландо тоже натуральный кот, приступивший к любимому лакомству, высшего сорта деликатесу, которым никогда не наешься, сколько дерзкий рот ни вылизывай самозабвенно, сколько солёную кожу ни целуй (можно ещё под коленками, там чувствительность высокая), сколько член в глотку до упора не принимай. И Ландо ни единой ёбаной крохотной миллисекунды на треке в Абу-Даби в прошлом году не стыдно и не совестно, всё, его коала, его мужчина, его дорогой Оскар. Ландо целует уже вовсю задыхающегося и пиздец какого не собранного Оскара (не то чтобы он сильно, кардинально, заметно, ну ага, очень далеко ушёл, уполз от Оска), целует в чуть окровавленные губы и, более чем возможно, тысяча раз в покрытые мурашками широкие плечи, гладит их, с трепетом в груди, где сердце переживает землетрясение 181 балла, а душа тааааает, гладит-гладит, осторожно, наблюдает внимательно, как Оскар на глазах растворяется в постели, расслабляется полностью, а затем Ландо говорит, не отводя от своей волшебной единички, прекрасного диснеевского принца, не меняя любящего и ёбнутого взгляда, словно под кайфом, а это кайф под ним лежит, Ландо на слетевшем с катушке кайфе верхом: – У тебя шикарные плечи, Оска. Я их обожаю. Не сутулься, не надо, тебе совершенно нечего стесняться, ты такой бомбический просто, что я готов поставить свечки или какие угодно другие ритуалы во всех существующих храмах на земле, за тебя, за нас. Ты выше меня, когда идёшь, словно герой из лучших детских сказок, голова высоко поднята, идеальная осанка и эти плечи! Люблю тебя, люблю, когда ты выше. – И в последний момент лицо Ландо становится отражением требования, голода, уверенности в себе, веры в них, в крепость их отношений, тёмной наглости, гремлин, фейской сексуальности, пьяной и целенаправленной коварности, провокации терпкой и вкусной – так да, Ландо старается на пределе всех собственных способностей и одарённости флиртовать и действовать на нервы, добиваясь желанного, ему нужна возможность здесь и сейчас принести дары его драгоценному, любимому Оскару, вознаградить будущего чемпиона мира по достоинству. И напоследок Ландо сильно тянет зубами нижнюю губу Оскара, причиняя боль, чтобы, отстранившись, провести своим носом по кончику его носа в нелепом в данной обстановке, трогательном жесте, а потом Ландо как ни в чём ни бывало заявляет Оскару в глаза, губами вновь почти касаясь распухших губ вот сего сногсшибательного тиммейта. – Это ночь твоего чествования, Оск. Руководи. Оскар в тот же счастливый, волнительный, потрясающий и живой, приступающий к результативному разгону эйфории для решительного удара в башню через кровь, в активно возбуждающий миг давится воздухом почти комично и замирает вдруг, всматривается в Ландо очень внимательно, и хотя это не первых их раз, но, без гроша сомнений, есть нечто специфически важное о глубоком доверии в маленькой паузе, когда за секунды динамика между ними меняется оттенками и в то же время не становится принципиально другой. Красный. Раскалённый до кипятка фирменный оранжевый, чтоб алел. Красный эпохи 90-х. Маленькая пауза, перед тем, как Оскар медленно целует Ландо там, где речитативом бьётся его сердце, прикасается с особенным значением, с особенной нежностью, с огромной ценностью момента и их немножко даже выстраданных отношений, сейчас, всегда. И слово громкое, однако всегда – это там, на треках, и в жизни не за рулём, не в гонке. Им спешить некуда, но Оскар одним точным махом физически и морально укладывает Ландо без изяществ на лопатки. Ландо злобно смеётся словно сбежавший из ада, из центра преисподней глумливый демон, когда Оскар, конечно, ангел, сущий. Не, Ландо нисколько не злится – он ликует, поёт, наслаждается до ниточек, и если бы не был таааак отвлечён и увлечён вишнёвым запахом духов Оскара (а у обоих пилотов команды Макларен лютый фетиш на то, чтобы бессовестно доводить друг друга до трясучки с идеальным покер фейсом либо просто стабильно стебать в лучших традициях папайя соглашения о… ну, в том числе о неразглашении дорогих и весьма занимательных сведений, кто из них любит пожёстче, а кто любит превращать второго в безмозглое кудрявое создание, совершенно лишённое любых светлых мыслей от льющейся рекой похвалы… а, ну и пунктик на гиперстимуляцию… p1-p2, достаточно ясно). Если бы Ландо не был занят! Ландо и отвлечён совершен, и завлечён по полной, прекрасная зная, что красивая коала надушилась конкретным сладким парфюмом специально для него, намерения развратные на уме лелея давно и каждый больной смертный день; Ландо весь, абсолютно, неъебически потерян в тумане обожания от поцелуев (кто на кого больше с благоговением глядит? оба, точно), от стремительно движущихся по его дрожащему телу рук: чутка сдавить горло, дорожкой впечатывать словом из священного писания отчаянные касания вообще везде, ибо и кудри Оскар дёргает, и вдоль шеи, плеч, рук, когда надо укусить оба запястья, облизать пальцы (Ландо стонет, ведь кто-то рискует посягнуть на его планы служения товарищу по команде), и если заканчивать крестовый поход, то Оскар решает расцеловать Ландо от впадинки между ключицами до пупка, а затем отправить безжалостно также ну вот куда-то их джинсы, трусы, носки, целомудрие, умение изъясняться внятной речью. И приличия. Их обязательно. А Ландо? А Ландо персонаж крайне интересный: зачем искать смазку и вот это всё, когда отлично можно оставить своему неподражаемому, непостижимому без хорошей гонки и пяти шотов водки, великолепному и благородному партнёру по гаражу и дому синяки на тех самых бёдрах, которые вечно сводят Ландо с психической адекватности, отвращая извращенца от пути истинного, а по пути отплатить ему, Оскару чертовски быстрому, столь же глубоким и неряшливым минетом? Ну и что с того, что Оскар опять ругается и оттаскивает его за кудри довольно грубо, прямым текстом заявляяя…. Ну что с того? – Ландо, если не прекратишь сейчас же, я кончу тебе в твой борзый рот красивый, и хрен тебе тогда, а не раскатать меня на кровати. Ландо хрипло смеётся. Ландо уверен на сто восемьдесят один процент, что выражение его лица теперь пиздец размазанное, а взгляд как у помешанного в третьем поколении. Плывёт, не фокусируется толком. И кисти сводит. И это не выпитая в баре водка с Редбуллом, ничем. О, как Оскар затем его хвалит, как хвалит, как зовёт, как называет, как шепчет на ухо, как комплиментами щедро осыпает, когда поднимает к себе назад на колени неистово и аккуратно! По губам ласково гладит, в щёки румяные целует, вытирая слёзы языком. Ландо, оказывается, у Оскара такой хороший, такой молодец, такой замечательный, такой умница, такой талантливый, такой добрый, такой волшебный, такой прям фейри-фейри, околдовал, очаровал, заворожил, без шанса на здравомыслие оставил, почву из-под ног забрал напором чемпионским, так старался, так работал, так классно всё сделал! Ландо улыбается словно дурак дураком. Зато счастливый до луны и обратно. А до луны далеко, а Оскар его собственная луна. Коала. Сильно любящая. И если Оскар командует, перемещает, ведёт, лидирует, контролирует, указания чёткие даёт, направляет тиммейта неугомонного и бесстыжего наотмашь с той охуенной, звёздной, вкусной, тотальной и вымымающей, выбивающей нахуй мозги уверенностью в себе, страстный, неумолимый, где надо грубый, где просто жизненно важно – заботливый, трепетный, то Ландо стонет, тонет, захлёбывается и с дичайшим удовольствием устраивает себе и Оскару очень культурную поездку на его члене. (Кажется, кот на кухне шарахнулся от звука полупустой бутылочки, случайно отправленной невнимательным рывком двух – белой и бронзовой – рук опять же куда-то… куда-то в дверь спальни… бедный кот, но супер довольный под Ландо Оскар) И если они здорово умудряются лихорадочно целоваться, если Ландо дико кайфует только от одних бесконечных задушенных матов Оскара, если он им любуется-любуется с тяжёлым сердцем, полным безусловной любви, если они не могут перестать прикасаться друг к другу кругом-кругом, на грани, на тоненькой чёрточке, а Ландо специально давит Оскару на те синяки, которые он на этой неделе нарисовал на его плечах в той растерзанной ими абсурдно подсобке, если… (а сейчас, в восхитительном моменте бредового, сладкого и непорядочного, безбожного секса, они растерзывают друг друга в клочья, в небесную пыль, в атомы дроблённые, долбаные). Да, если и да, то им обоим космически похуй. Даже если голосят глупо, даже если неуклюжие и нелепые точно, и всё вообще одна сплошная ворожбы и кинка на баланс власти и доверия ЕСЛИ грязь, Ландо трезво и осознанно абсолютно, вот абсолютно отдавая целый подробный отчёт об объективно существующей реальности, о настолько приятном происходящем в ней (и в нём), осознанно решает, что ладони Оскара – один раз – предельно достаточно, чтобы кончить и разлететься в хлам, перепачкать и себя, и обезумевшего под ним правильного мальчика, австралийского принца восхищающей неробко чести, ну и отлично, ну и классно, потому что Оскара можно следом утянуть за собой, резко, а Оскар Джек Пиастри – потрясающее дух зрелище, заслуженно, неотвратимо и крышесносно достойное Лувра и жарких молитв, когда отчаянно и грешно, яростно и жестоко, горячо пламенем откровенным, заканчивает обоюдное беснование грубое и лютое-лютое, магией написанное и предопределённое. Если Оскар при этом кусает Ландо за предплечье, видимо, от переизбытка чувств от полученного оргазма, то ну ему ж приятно, когда Ландо запрещал Оскару вот так кончать. Не жалко, пусть кусает. Похер, что на заметном месте, с длинным рукавом можно походить. Они успокаиваются потихоньку, тела ещё влажные и не остывшие, а души и подавно. Ленивые, неспешные. Никуда не торопятся, погружаются в момент «после» всем сердцем, насыщаясь, наслаждаясь, чувствуя от и до, знаменательно, значимо, дышат размереннее. Все мышцы сначала славно ноют, а потом постепенно расслабляются в светлую усталость, мягкую и комфортную. Оскар оттирает их обоих, ибо Ландо категорически в падлу. Его тиммейт захвалил до явления царства небесного, прости господи. Как в раю побывал. Они лежат в обнимку, не шевелясь особо: Ландо сверху, Оскар снизу, Чино устроился в ногах, ведь его – аллилуйя тяжкой кошачьей жизни в богатой семье – впустили в комнату, чтоб кухню не разгромил, хозяева уже успели разгромить в щепки друг друга. И вот тогда Ландо, щедро, роскошно, нежно, безжалостно, крепкой хваткой и цедительными поцелуями обласканный словами и делами с ног до головы, вспоминает щёлкнувшей оглущающим треском молнией, рывком и говорит, уткнувшись Оскару в грудь, будто радостный щенок: – Оск, я тут о Карлосе хотел сказать. Оскар мучительно стонет, подчёркнуто и особенно, серьёзно возмущённый, серьёзно оскорблённый. Аж неудовлетворение звучит в севшем голосе явственно, когда а вот сексом Оскар ну стопроцентно удовлетворён по самую макушку растрёпанную. – Ландо, мать твою, ты лежишь на мне совершенно голый, после того как вытрахал из меня всю душу, или я из тебя твою – не благодари, можешь обращаться, и ты решаешь, что сейчас самое время поговорить о КАРЛОСЕ? – Оскар язвит, Оскар ехидничает, Оскар произносит с диким, ядовитым сарказмом, на вылет, пулей в лоб, едко, зло и не скрывая своего негодования ни капли. Будто на трассе. В гонке. И не хочет разрешать Ландо первым быть. – Если ты всё ещё можешь думать о других мужчинах в нашей постели после секса, значит, тебе не хватило. Ландо закатывает глаза в стиле Дивы, с Кими переобщался намедни. – Во-первых, хоть убей, но я не выдержу ещё один заезд. – Ничего, нам завтра никуда не надо, ты весь мой. – Оскар перебивает самым небрежным, самым небезопасно флиртующим тоном. Уголовно… наказуемым, караемым плёткой, наречием кощунственным, языком подлым, грязный приём, жёстко, аморально, преступно, нечестно, на треке подобное жутко и без права на извинения не приветствуется. «Но вкусно». Спокойно. Безмятежно. Уверенно. Как ни в чём круассан, как предельно в норме Киндер. Без всякой тени волнения или неудобства. Перед фактом ставит. Не спрашивая. Не задавая даже крохотного вопроса. Мнение не учитывая, вообще ничего не учитывая, типа живи с этим, Норрис, я так сказал. Однако Ландо не ведётся – он ног не ощущает, ему скоро 30, выносливость уже не та. – А во-вторых, дорогой мой любимый Оскар, мой замечательный мужчина. Ты всё равно мой лучший тиммейт. Что бы ни. Но я говорил тогда про Карлоса, на фанпанели, потому что он мой близкий друг и дольше всех терпит меня, когда я весь такой о тебе пою и горю. И слюни пускаю. Титаническое терпение у гетеросексуального мужика слушать оды своего негетеросексуального братана о другом, его, мужике, который – о, какая занимательная деталь! – им обоим соперник. – Ландо фыркает, Оскар слушает. – Я очень благодарен Карлосу, я ценю нашу дружбу, и да, я бы в целом был не против поработать с кем-то ещё, кроме тебя, ради опыта, чтобы расти. И ты всё ещё лучший, Оск, никогда не думай иначе. Но знаешь, что ещё важнее, что главнее всего на свете? У меня может быть другой партнёр по команде, например, если ты уйдёшь из Макларен, что нам неплохо бы обсудить уже наконец, но я хочу тебя и лишь тебя в качестве моего партнёра по жизни, пока я не помру, эпично поскользнувшись на банановой кожуре. И Оскар смеётся сильно-сильно, хотя по его щекам незаметно скатываются слёзы, а потом целует Ландо с глубоким трепетом в ещё слегка мокрые кудри, в опухшие губы, ласково-ласково, нежно-нежно, бережно-бережно, мило-мило, сладко-сладко, трогательно-трогательно. – Хорошо, я согласен на твоё «навсегда». Люблю тебя, Лан. Может, ближайшие лет пять я из нашего гаража никуда не съеду. Ландо улыбается, улыбается, улыбается. В его сердце взрываются залпами разноцветные, сияющие радостью и светлой надеждой, верой в будущее, в них, обоих, лучезарные фейерверки и рождаются прекрасные, новые галактики. – Тоже тебя люблю, Оск. И не надо тебе никаких Леклеров. Оскар только обнимает его крепче, обещая обсудить Леклеров утром. *** Это 2029 год и Оскар до сих пор в Макларен. Это 2029 год и гости и всякие небезразличные люди начинают осторожно публиковать фото с их свадьбы, после того как команда выложила тот самый пост с поздравлениями к годовщине. Фанаты ставят лайки и оставляют комменты. Их семьи не скрывают. Команда на их стороне. Но другие гонщики? Они тоже присоединяются, а значит, Ландо и Оскар выгрызли своё право оставаться в Формуле 1. Ведь публичная поддержка важнее всего в данной ситуации. Пост 1: Шарль и Алекс обнимают Ландо и Оскара в костюмах женихов. charles_leclerc ровно год назад! с первой важной датой @ lando, @ oscarpiastri (франц.) Пост 2: мадам Леклер целует Оскара в щёку, приобнимает Ландо. l-leclerc наконец пристроила ещё одного хорошего мальчика☺️ счастливых лет брака! (франц.) Артур, я за тобой слежу. Пост 3, совместная публикация 2 аккаунтов: Ландо и Оскар по центру, мама Норрис обнимает Оскара, мама Пиастри обнимает Ландо. cisca_norriss: счастья вам, наши смелые мужчины! nic_piastri: мы вами гордимся! иногда фанатам везёт, мой сын тому пример. ответ от lando: я глава фанклуба моего мужа😉 Пост 4: Льюис фотографирует Ландо и Оскара у алтаря. lewishamilton в этот день ровно год назад двое замечательных гонщиков и невероятно сильных духом мужчин заключили брак, и я имел огромную честь присутствовать на их свадьбе. долгих лет вместе! Комментарий от sebastianvettel: лучшая свадьба, не считая моей собственной! Сторис 1: Ландо, Пи и Оскар сидят спиной к камере, голова Пи лежит у Ландо на плече, в её руках цветы, у Оскара на коленях кот, на сторис сердечко. kellypiquet Сторис 2: Кими поливает шампанским Ландо и Оскара, Ландо прячется за Оскаром, Оскар смеётся. Джордж пытается отобрать бутылку, Алекс снимает. подпись: любовь не просит разрешения (итал.) kimi.antonelli Пост 5: Макс с открытой бутылкой шампанского, мокрый Оскар справа, менее мокрый Ландо слева. maxverstappen1: simply lovely. Пост 6: первое фото – Карлос целует Ландо в лоб второе фото – Карлос чокается с Оскаром carlossainz55 счастливой годовщины свадьбы, мой дорогой друг, Пиастри, береги его (испан.)