туданесюда

ПОТРАЧЕНО

как в гта

а еще как будто бы двадцать тысяч долларов

      Эдварду надо проморгаться.       Красит себе глаза, моргать много нельзя: да и зачем вообще красить. Можно отшвырнуть косметичку на пол, уткнуться носом в руки. Покричать в пальцы тоже можно — они сцепляют звук, заталкивают его обратно в глотку.       Он глотает.       Время в гримерке — тянучка.       Эдвард должен краситься, а не смотреть в телефон. Но если совсем не смотреть, у него начинает стрелять сердце, а по горлу что-то едкое поднимается: в голове возникает Коул и какой-нибудь конец света.       Поэтому Эдвард проверяет телефон суммарно три раза за фотосессию. Сейчас уже последний. Коул об этом знает, ему тот не раз говорил, пиши сначала, я все равно рано или поздно проверю, смогу тебе позвонить. Если хочешь. Одновременно и хочется надавить, мол, да, пожалуйста, пиши, и не хочется: Эдвард понимает, что Коула нельзя в тиски, ему этот контроль не нужен, это некомфортно и нечестно. Но что им тогда делать?       Вместо просьбы созвониться Коул сейчас трахает его банковскую карточку. Счет постанывает уведомлениями: расплескивается в казино.       Эдвард размазывает тушь пальцем, вздыхает.       И морозит счет.

***

      Поток уведомлений — всё.       Сейчас Коулу на том конце провода должно прийти осознание: скорее всего, начнет звонить.              Эдвард выключил телефон.              Не сказать, что это ему доставило удовольствие: вот так в крысу обрубить деньги и связь. Вдруг Коулу будет не на что поехать домой? Ладно, ему могут помочь друзья на крайняк, на блядки же не один ходит. Все будет в порядке. Все будет в порядке.              Буравит взглядом погасший экран.              Дверь в гримерку открывается — Эдвард поворачивается так, будто его застали за чем-то противозаконным. Перед ним стоит блондинчик Тео. Значит, пора.              — Мне еще второй глаз докрасить… — переключается, окуная кисточку в тушь, и немного теряется, когда смотрит на себя в зеркало, — Или че, так нормально? — снова зыркает на Тео, но так, чтобы глаза подсветить.              Вошедший мечется между желанием как-то перебить — видимо, не одернуть он его все же пришел — и оценкой макияжа. Тео просто кивает, типа, очевидно:              — Э-э, да! Красиво. Так оставь.              Эдвард закручивает тушь и выдыхает, тянется к сумке, а Тео продолжает:              — Просто ответ пришел. Положительный.              Лямка повисла на локте.              — Париж.              — Париж. — Тео улыбается этой буквой “и”, растягивает ее в “ж”. Секретарь, разумеется, должен быть рад — к тому же, если он уже по факту дружит со своим боссом. Босс должен встречать радостную новость социально приемлемой реакцией. А Эдвард вообще не знает, какую эмоцию сейчас использовать.       

***

      Было как.              У Эдварда был жизненный шаблон: пойти учиться на менеджера или экономический факультет, повыпендриваться где-нибудь и унаследовать семейное модельное агентство. Обычно в таких условиях обозленные ожиданиями сыновья говорят “ну уж нет!” и делают что-то диаметрально противоположное, а вот Эдвард сказал “да”. Он вообще много чего, вгоняющего в могилу, сказал: что одежда ему нравится, что он хочет быть моделью, сео, организацией заниматься ему тоже в кайф — словом, спасибо, мама-папа, что вы мне все это дали.              Меранте Моделс — это съемки и модельные дефиле. Гала-вечера, место схода брендов, иногда богемный вайб. Пинтерест.              Эдвард думал, что ему, как представителю нового поколения, было бы неплохо добавить в эту строгую картину какой-нибудь блёстки. Коул был этой блёсткой: показывал ему скетчбук с дизайнами, говорил, что ему не нравится работать в ателье, где он тогда работал, и что хочется больше, круче и по-своему. Дизайны выходили очень красивыми: Эдвард видел в нем талант, и оттого хотелось еще больше любить Коула. Дать ему все, что он пожелает, а главное — пространство, в котором бы это стало возможным.              Так они потихоньку задумали общий бренд, дочерний от агентства. Для реализации нужны были спонсоры: Коул отрисовал презентацию, приложил черновики, а Эдвард красиво все упаковал, взмахнул палочкой — ву-у-уш, обращения разлетелись — осталось только подождать.              Им как-то не везло.              Ждали три месяца: не было отказа, но и не было согласия.              Потом Япония зашевелилась, попросила дополнительные материалы с реальными моделями: Коул с горящей задницей сшил одежду, заставил Эдварда позировать. Не хотели брать людей из агентства, чтобы лишний раз не разбалтывать — только Тео сказали, потому что павильон нужно было забронировать на выходные.              Отослали, и те такие — “нет”.              И как бы и че они, как дураки, носились?              Их так помотала еще Корея, Сингапур. Нет и нет. Всё нет.              А дальше Коул спился, и ему это резко стало не надо.              Почти год от спонсоров ни ответа, ни привета, и Эдварду пришлось тоже переключиться на проблему под носом — то бишь, на Коула; то, как им не разосраться в край, и чтобы никто из них не умер.              Париж динамил их год, чтобы объявиться ровно в тот момент, когда у них по городу, дома, в жизни, на работе — слоны гуляют, а они делают вид, что ничего не происходит.              Эдварду придется всех этих слонов убить.       

***

      Последний пул фотосессии прошел как будто и без него совсем. Эд двигался на внутренних часах: в ушах сидели кукушки. Они куковали без остановки, и это значило, что ему предстояло, к сожалению, еще долго жить.       Его не пугал Париж. Ничего не пугало, кроме разговора с Коулом. В последнее время стало боязно с ним общаться, потому что никакая коммуникация теперь не получалась честной, а инстинктивные любовности проходили через фильтры и домыслы. Иногда даже страдание. От неспособности сказать прямо, вырвать что-то из глубины тела — желудка, кишок, легких, еще чего-нибудь — и просто отдать, но так, чтобы жест удалось прочитать без лишних пояснений. Раньше не надо было столько объяснять, осекаться, хвататься. Эдвард по этому скучал.              На парковке тихо. Обычно в это время тут уже поджидала машинка такси, но сегодня опаздывала. Стоял на улице — спина неприлично прямая, пиджак расстегнут. Эд только-только успокоился. Телефон так и лежал в кармане в отключке. Несколько раз рука чесалась зажать кнопку блокировки, но он себя одергивал.       Будь что будет. Лучше обсуждать проблемы и новости лично, правда? Коул, я придумал новую ролевую игру: давай, типа, мы в здоровых отношениях. На проводе или в чате мы бы все равно никуда не пришли, ведь телефон — холодное средство коммуникации. Надо пытаться как можно теплее, мы же можем теплее.       Эдвард рухнул на заднее сиденье, положил сумку на колени.       Машина объехала пару пробок, сделала дугу через Сохо — отсюда было недалеко. Эд знает сейчас весь штат, как в детстве всех покемонов. Коул родом из Манчестера, и было так круто показывать ему свои любимые места, когда они только съехались. Просто у Коула на лице субтитры, и Эдвард обожает их читать. Иногда обожание доходит до ручки — начинается (любимая) игра Эда “а какая у Коула будет реакция, если я…” и тут уже подставляй, что хочешь: принесу ему ящик вина, столкну его в бассейн, начну целовать прямо на глазах у инвесторов и так далее. Одним из вариантов как раз оказалось предложение заделать бренд — как заделать ребенка, но для их типа семьи.       Эдвард выглянул в окно: на билборде рекламировали молочные коктейли по скидке.

***

      Коул был дома: горел свет.       Апартаменты ютились на последнем — седьмом — этаже, и если ты включаешь люстру в гостиной, она охватывает все пространство и горит, как звезда на елке.       Скорее всего, он просто щелкнул всюду лампочки и ушел к себе в студию, где обычно шил. Или сидел гневно ждал его на кухне. Или поджидал у двери с чем-нибудь тяжелым. Эдвард был готов ко всему на самом деле: почему-то казалось, словно он совершил неискупимый грех, закрыв счет. Это просто было так на него не похоже — срываться. Возможно, его так замутило на фотосессии из-за скачка адреналина, а не мигрени, как он привык думать.              Эд поднялся на лифте на нужный этаж.              Дернул ручку — открыто. Мда.              Голова проникла в дом первее тела: в прихожей никого не было. Да и звуков поблизости тоже. Кухня уходила вправо, тогда как гостиная — влево. На полу нарисовались только тени близ стоящей мебели и полунимбы дверных арок. Получается, либо где-то притаился, либо его нигде нет.       Скинул туфли и прошелся к перекрестку, посмотрел по сторонам.       Коул сидел на диване в гостиной, поджав ноги к груди, и пялился в телефон. Эд как будто что-то отпустил внутри себя — его плечи расслабились, сумка скользнула на пол. На такой случай заготовки не нашлось. Они встретились глазами.              Оба одновременно открыли рот. Закрыли. Эдвард начал первым:       — Ты где был? — прозвучало грубее, чем планировалось. Целый день не разговаривали, и Эд решил зайти с ноги — с предъявы — молодец. Коул заметно растерялся: его загнали в угол, где надо защищаться. Для блока у него не обнаружилось ничего в арсенале, кроме нападения — тут он как бы вспомнил, что должен обижаться, и, нахмурившись, свел губы в тонкую линию.              — Ты… ты заморозил счет!       Эд захотел расплющить его лицо об стену.       — Ты потратил двадцать тысяч долларов.       Коул замолчал и долбанулся лбом в колени.       — Ну прости меня.              — Ну начинается.       Эд развернулся к зеркалу снять пиджак — движения рвутся, рукава выворачиваются. В отражении Коул покосился на мужа — уходит, не уходит? Вот Эд снова это делает: стыдит. Нарочито подчеркивает, что это уже не впервые, переключает настроения с одного на другое, как только его триггерит: на уровне специфических фраз — циклично. Оба бывали в этой конкретной точке уже так часто, что слова перестали казаться слишком резкими или искренними — попросту последовательными. Рутинными.              Если каждый день советовать пойти нахуй, нахуй начнет казаться не таким уж и плохим местом.              Замеченный за подглядыванием Коул мигом спрятал нос в сгиб локтя, прикрыл его ширмой рыжих волос. Обиделся или стыдно — непонятно, наверное, все вместе.       — Пьяный?       — … Да. Но не в щи.       — Ага.              — Я хотел выиграть деньги обратно, а ты уже закрыл счет.       — Ты бы еще больше просрал.       — Ну хотя бы в одну-то из круток мне должно было повезти.       — Не факт.       — Ты не злишься?       — Злюсь.       Эдвард уже прошел в комнату, а Коул все так и сидел припрятанный. После тяжелого вздоха пришлось оттянуть его локоть, сжать запястье. Приподнял голову за подбородок, а тот ревет. Секретное оружие. Эд медленно закрыл глаза, пытаясь ухватиться за последние нити самообладания. Поддаваться, обниматься, жалеть — неправильно. Он читал, что это “поощряющее поведение”, так можно сделать только хуже: Коул по-собачьи выучит паттерн, станет ожидать и дальше безусловного прощения и впоследствии никогда-никогда не выйдет из этой хуйни.              Вообще Эд ожидал конфронтации в разы громче и зажигательнее.       Он отпустил Коула и облокотился на спинку дивана. Окно во всю стену отзеркалило сложившуюся карикатуру, прицепило им на фон богатую Америку для красоты. Вот так посмотри на этого соплю: ну вот какой ему Париж? В последнее время он шьет лишь заказы, ничего своего, пропивает деньги одни, проигрывает другие, на работу ходит раз в неделю на три часа, и дома его нет почти вечность, а если и есть — то как сейчас. Может, вообще ему ничего не говорить? Но Эдвард хотел. И он не вправе ничего решать, ведь проект-то общий.              Коула нельзя оставить здесь одного, а брать его с собой в Париж — значит лететь с ним наедине миллион часов в самолете, а потом каждый день устраивать челлендж “24 часа с моим мужем”. Он найдет, где и с кем напиться, даже не зная французского, и вся эта история закончится тем, что Эдвард вбухает весь проектный грант на тюремный залог.       Как-то насрать уже было на двадцать тысяч долларов.       Эд так устал. Коул еще хлюпал носом справа — никто не сокращает дистанцию, ничего не говорит. Неужто они даже разучились нормально ругаться?       — Эд, правда, прости меня. — Коул не знает, можно ли, но кладет руки ему на ляжку раскрытыми ладонями вниз, облокачивается, подается вперед — поведение провинившегося щенка, — Я не знаю… Я в этот раз прямо… Ахуел. — смеется в конце, но неискренне: смешного мало.       — У нас этих двадцати тысяч долларов дохренища. — вот еще один неправильный эдвардовский ответ, не сдержался, — Но счет теперь сделаем раздельным. Будешь свои деньги тратить.       — Мои? Да у меня заказов, как у нас секса.       Эд опрокинул голову назад, и Коул поспешил исправиться:       — Окей, я э-эй… просто буду больше клиентов брать. Хорошо. Договорились. Потом верну тебе деньги.       — Не возвращай.       — Ну, я так не могу.       — Можешь.       — Ладно.              Хоть и стыдливо согласился, но уже без слёз. Вид был получше, не такой безнадежный.       Эд решил стрелять, пока не передумал:       — Молочный коктейль или новость?       Коул моргнул так, будто ему дали щелбан:       — Э-э… — присел поближе, сложил руки в замок. Новости от Эда не отличались своей жизнерадостностью в обычных условиях и вели себя часто, как уколы: надо крепко зажмуриться, дать себя кольнуть, а там уже не больно и не так страшно. Раз и всё. — Сначала новость, потом коктейль?              Во имя всеобщего легкого тона Коул улыбнулся.              Эдвард ответил встречной улыбкой и кинул гранату, надеясь, что не сильно ебанет:              — Париж ответил “да”.       Коул умер.       Он провалился в спинку дивана, глаза выпучились на Эда, и начался скулеж:              — Ой бля-я-я…              Эдвард, все еще глупо улыбаясь, отвел взгляд.              — Теперь коктейль?       — Блять, да какой коктейль!