туданесюда

      У Коула было две студии: одна домашняя, другая — в здании агентства, в составе недавно открывшегося ателье. По первости они занимались там брендовой одеждой, которая завозилась для моделей: ее проверяли на недостатки и могли подогнать под любые размеры. Потом стали шить просто потому что нравится. И Коул не был счастливее.       В Манчестере драли — он работал на один известный бренд, и заказы приходили гигантские. День и ночь случалось шить, мастерить, чертить: времени совсем ни на что не находилось, и Коул, привыкший к творческой свободе в своей подростковости, мягко говоря, ахуел. Деньги платили немаленькие, соответствовали нагрузке, однако, куда их девать, Коул не знал: ему пришлось отказаться от половины своих желаний, чтобы там пахать, и все заработанное стало тратиться только на еду, шампунь и кроссовки раз в сезон.       Свобода после устройства в Меранте Моделс буквально начала его жизнь заново, и он все о себе разом вспомнил.       Коул — социальная бабочка, любитель наряжаться, шуметь, смешить и смеяться. Любитель искусства, катания на велосипедах с горки, секса и коктейля “ржаной виски”. Гуляка по дому без трусов, анекдотер. Эд как-то сказал, что он миллениальская версия пьяного, но смещнущего бати. Кажется, в хорошем смысле.       Это все когда-то потерялось в Манчестере и вновь нашлось уже в другом месте. Ему в этом виделось нечто поэтичное: вот так — раз-раз, и человек обрел редкую и меняющую к лучшему любовь, как в янг-адалт сериале. Коул был бесконечно Эду за это благодарен. Но что он мог такого же равноценного ему предложить?       В университете им было легче общаться. Тогда они были отдельными людьми, и проколы расценивались как проколы или Коула, или Эдварда, а тут — бах — и у них теперь что не прокол, так общее дело. Работа — тоже общее дело, причем даже в одном здании. Будущее — в том числе. Прошлое — в анамнезе их как частей одного целого. А настоящее — непонятное и все еще в их общих руках. Нельзя друг друга подводить: он твой любимый человек. А если делаешь плохо себе, то и ему.       Коул не умел справляться с такой ответственностью.       И общим брендом он сначала хотел заниматься, правда, но теперь нет. Просто так бывает. Ему хотелось сказать Эдварду, что так просто бывает, и что это ничья вина, это не значит, что он не хочет с ним работать, это значит… он не знает, что. Как может быть что-то общее, если изначально нет ничего своего? У Эдварда с самого рождения было своё. У Коула не было ничего.       Но Коул лучше прострелит себе голову, чем в очередной раз расстроит Эда.

***

      Просранные в казино деньги сами себя не отработают: это уже не в первый раз. Коул знал, чем мириться: пулей сорвался домой, держа в голове отчаянный план — извинительный ужин.              Правда, он понятия не имел, что готовил.       Мама бы назвала это “пастой со всем на свете”. Макароны шкворчали и спотыкались друг об друга, набухали и обнимались. Лопатка помогала им всем перезнакомиться: у них вечеринка. У мамы дома было довольно скудное “все на свете”: на сковороде шипели лук, морковка, перемешанный фарш и ядреная смесь приправ, из всего сыпучего, что только найдешь дома.       Пахло очень вкусно — Коул запомнил: смотрел “Финеса и Ферба”, натыкал макароны на вилку, отогревал ноги после мороза, и спокойно было и нервам, и желудку. Сейчас в интернете это называют “комфорт-фуд”, а тогда казалось, что просто обед — такой, каким он должен быть всегда, по аксиоме и по факту.       “Все на свете” на их кухне тоже было небольшим. Коул открыл морозилку — взгляд зацепился за пачку замороженных овощей, и поиски съестного свернулись спустя две минуты после начала. Мясо он разделывать не умел, да и не хотелось. Так что теперь жарилась-парилась вот такая пп-паста без официального названия. В круговерти, на удивление, даже кое-где затесались мини-початки кукурузы, вот это да! Эдвард, кажется, любил кукурузу. Они пробовали однажды горячую на пляже и мазали друг другу зернышки солью, облизывали пальцы, окунались дальше, горячие — держались за руки и раскручивались. Как макароны.       Надо задобрить Вселенную, мужа. Очистить карму. Еще вылизать все поверхности, убраться в своей студии, потом всю посуду помыть, себя тоже на всякий случай. Если Эдвард согласится, его с собой потащить. Чем больше хорошего и чистого, тем меньше вероятность казни за грехи. А их много было, предостаточно.       Было ли стыдно за казино? Было. За все остальное? Да, очень. Коулу хотелось себя убить, честно говоря, но у них дома селфхарм приветствовался только на съедобном материале.       Он кое-где не углядел и сжег всё нахуй.              Пришлось выбросить всю сковородку и усесться ждать смерти.              Тут-то Эдвард его и поймал.

***

      … Эдвард натянуто улыбался, и Коул видел, что там внутри что-то происходило, а этого допустить было нельзя. Он был готов наброситься со словами “нет, я не это имел в виду!” или самого себя стукнуть по башке, но решил лишний раз вообще ничего не делать: застыл, сжал ладонями колени и глубоко вдохнул.       — Не хотел орать. Прости.       — Ты и не орал.       Эд наклонился поближе.       — Если ты не хочешь ехать, так и скажи.       Голова Коула метнулась вверх, и он нахмурился, а-ля, “да как ты смеешь”, но после просто опустил взгляд.       — Да че ты, блин… Хочу. Но просто. Понимаешь.       — Понимаю.       — Нет, не понимаешь.       Замолчали. Коул перехватил палку в разговоре:       — Это просто быстро все, и я пока не знаю, как реагировать. Это хорошая новость, но просто… — тут Эд пододвинулся поближе, обнял его за плечи.       — Ты правда не должен мне это объяснять. Мы не в самом лучшем месте сейчас. Ментально и в целом.       — Да. Типа… Я рад, но я всё испорчу.       — Ничего ты не испортишь. Ну то есть…       — Да.       — Да.       Коул поджал губу и расслабился в объятье. Спустя пару моментов молчания он повернулся и обнял Эда в ответ, почти снова расплакавшись:       — Эд, прости меня, пожалуйста.       Эдвард вздохнул, уселся поудобнее. Рука скользнула к затылку Коула и погладила.       — Я не злюсь.       — Но я поеду. Как-нибудь.       — Хорошо… — Эд хотел еще что-то сказать и не сильно спорить, но Коула понесло:       — Я еще пасту сегодня делал и сжег. И деньги… Ну, просто прости меня, правда. — всхлип, — В последнее время у меня ниче блять не получается. Просто какая-то хуйня. И то есть… Ну и как я поеду? Еще и с тобой в одной комнате, а я так боюсь тебя разочаровать, и мне, честно, так плохо… И я тебя немного боюсь тоже, что ты скажешь, типа “ну и за кого я вышел” и бросишь меня, а я останусь один, и… Ой, ладно, все, прости.       — Ничего страшного.       — Ты не должен так легко меня прощать.       — Это правда. Ну, все, не плачь.

***

      Эдвард не сдвинулся с места, даже толком не разделся: продолжал держать Коула в руках, лежа с ним на одной подушке.       Коул уснул почти сразу, как только волна брейкдауна пошла на спад — последние ее отголоски он слушал уже, видя сон.       Эдвард закрыл глаза намного позже: пялился в спинку дивана. Он глянул на спящего мужа и сжал его, то ли чтобы убаюкать его, то ли чтобы убить. Эмоции спутались в комок жвачки, который нельзя было глотать.       Однако этого разговора стало достаточно, чтобы он понял, что у них выработался нездоровый паттерн страдальца и терпилы. Он об этом читал в комментариях в тиктоке под одним из видео. Эдвард хотел накричать, заставить Коула сказать что-нибудь по существу без скатывания в постоянное самобичевание, усадить и заставить слушать, а он не мог. Чтобы он смог, им надо говорить через стену и так, чтобы Коул Эдварда слышал, а Эдвард Коула — нет.       Эд знал, что вне зависимости от ответа Коула, они все равно поедут и поедут вдвоем. Коула одного оставлять нельзя, даже сам Коул это понимает. Им придется, так или иначе. Поэтому Эд не боялся отказа — он на горизонте не маячил от слова совсем. Его волновало все остальное.       Он прошелся пальцами через рыжину волос и поцеловал макушку. Накрыло чувством беспомощной нежности.       Эду придется все снова брать в свои руки.

***

             Коул спал неспокойным сном.       Посреди ночи стало неудобно лежать: поерзал, приоткрыл глаза. Диван был не разложен, и они ютились на его небольшом кусочке. Ноги зажевали эдовские клешни, ступни затекли — Коул аккуратно вытащил их и одну положил вдоль диванного шва, а другую по-собственнически закинул на бедро Эда. Руки тоже закрутились в себя бездыханно: теперь вывернулись, обняли Эдварда за плечи, слегка обогнули лицо в процессе. Коул отпрянул и посмотрел в закрытые глаза.       Эдвард был очень красивым.       Это была вообще первая вещь, по правде, которая Коула зацепила. Поверхностная, но честная.       Его волосы были пшеничными и мягкими, похожими на нежно прибранные колосья, а лицо повторяло углы сохи и остроту серпа. Коулу всегда сильно нравились блондинчики, а если они еще и вытянутые, как будто вычерченные, то тем более: он ощущал себя скульптором, которому показали шедевр, и теперь хотелось как можно скорее и больше его общупать, обтрогать, понять, как это сделано. Эд был сильным, но скрытно — это если с исследовательским интересом потрогать.       Еще Коулу нравился запах его пота. Любой его запах нравился. Сейчас он лежал в пропитанной высохшим потом рубашке, кожа рук пахла мылом, а шея — глубоким мужским одеколоном. Коул пристроил свой нос поближе, и голова Эда инстинктивно наложилась сверху, как будто давая разрешение или защищая от чего-либо. Если бы он не спал, это бы ощущалось по-другому: тогда бы надо было думать о заботах настоящего, а тут они просто интимные, теплые, поставленные на паузу.       Коул больше всего в мире жаждал этой паузы.

***

      Утром тепло пропало.       Коул проснулся один, уже под одеялом. Он перевернулся в сторону, с которой лежал Эд, и не нашел его там — глаза открылись, почти в панике.       Присел, огляделся: Эдвард что-то делал на кухне. Коул увидел в его руках вчерашнюю сковороду и внутренне сморщился.       Эд повернулся на него:       — Доброе утро.       — … Доброе.              Коул свистнул телефон с кофейного столика, не зная, куда деть руки. Сразу вспомнился и вчерашний разговор, и ситуация, и жизнь уселась на плечах уже привычным грузом. Эдвард об этом напомнил:       — Я разделил наш счет. — взял чашку с кофе и сделал глоток, — И… Погоди, а ты вообще как сейчас? Голова болит?       — Болит. Но ты продолжай.              — Ладно. — Эд пошарил в ящике, вытащил пару палеток таблеток, принялся доставать чистый стакан из шкафчика, — Короче, разделил. И хотел обсудить с тобой дату, когда мы поедем. Но ты сначала это выпей.       Эд налил воды в стакан из кувшина, передал Коулу похмельный набор и сел рядом. Тот вздохнул и послушно все выпил, то и дело зыркая на мужа. Эдвард казался холоднее, чем вчера.              — А они не написали, когда нам надо там быть?..       — В этом месяце. Ну, щас четвертое. Наверное, числа двенадцатого-пятнадцатого.       Коул прикусил губу.       — Хорошо. — не сдержавшись, он встретился с ним глазами и скорчил извинительную рожу. Или жалкую. Так до конца и не решил.

***

      На работе Коул был сам не свой.       Хотя бы потому, что его рабочая рутина обычно состоит из трех вещей: просмотра списка заказов, черчения и, собственно, самого шитья. Все заказы с распростертым дедлайном, и в его рамках можно орудовать ресурсами, как хочешь — что-то отложить на завтра, что-то сделать сегодня, но никогда не так, чтобы какая-то точка в будущем все эти откладывания и дедлайны под себя подгоняла и перетягивала на себя все внимание. Коулу по-хорошему следовало сегодня заявить об отпуске и прекратить принимать новые заказы. Почему-то ему казалось, что у этого больше значения, чем есть: может, он и вовсе не вернется на эту работу после Парижа.       Он достает айпад, открывает новый холст. Где они там вообще остановились-то с брендом?       Вроде, типа, гранж…       Включает 3д модель, растягивает ее по высоте.

***

      Сегодня он набухается.