Звук твоей иллюзии

— Я не пойду в этот лес.       Голос Чонина прозвучал так твердо, что все остальные разговоры в комнате мгновенно стихли. Семь пар глаз уставились на него, но он, кажется, этого даже не заметил. Он стоял у окна в гостиной Редфонтауна, где они собрались перед вылазкой, и смотрел куда-то вдаль, где за стенами академии темнела полоса Запретного Леса. — Это учебная практика, — напомнил Чан, подходя ближе. — Мы все идем. С профессорами. Под защитой. — Я не пойду в этот лес, — повторил Чонин, и в его голосе впервые за две недели не было ни капли обычной мягкости.       Гортензия на его плече, которая обычно не умолкала ни на секунду, молчала. Лепестки были плотно сжаты в бутоны, и даже цвет, обычно ярко-голубой, стал каким-то блеклым, сероватым. — Что происходит? — Чан подошел вплотную, заглядывая в лицо Чонину. — Ты чего?       Чонин молчал. Его пальцы вцепились в подоконник так сильно, что костяшки побелели. — Он чувствует, — вдруг раздался тонкий, дрожащий голосок.       Гортензия раскрыла один лепесток, и все увидели, что он дрожит. — Он чувствует, что там что-то не так, — продолжила она. — Мы оба чувствуем. Лес… он кричит. Не словами. Но кричит. Там что-то неправильное. Что-то, чего не должно быть.       В комнате повисла тишина. — С каких пор цветы чувствуют неправильность? — спросил Чанбин, но в голосе его не было насмешки. — С тех пор, как я стал тем, кто я есть, — ответил Чонин. Он наконец повернулся к ним. Лицо его было бледным, но спокойным. — Я чувствую природу. Все время. С первой минуты, как оказался здесь. Деревья, трава, вода — они говорят со мной. Не словами. Ощущениями. И лес… — он запнулся, подбирая слова. — Лес молчит. Он должен быть полон жизни. А он молчит. Как будто что-то заставило его замереть. Как будто он боится. — Боится чего? — спросил Минхо от двери.       Чонин покачал головой. — Не знаю. Но я не хочу туда идти.       Чан посмотрел на него долгим взглядом. Потом шагнул вперед и положил руку на плечо Чонину. Жест был простым, естественным, и Чонин, который обычно не любил, когда к нему прикасались без предупреждения, не отстранился. — Мы пойдем вместе, — сказал Чан. — Я рядом. Мы все рядом. Если лес боится, мы разберемся, чего. Если там что-то неправильное, мы это исправим. Но ты не пойдешь туда один. И ты не будешь молчать, если почувствуешь что-то. Договорились?       Чонин посмотрел на него. В глазах — напряжение, но уже не страх. — Договорились, — сказал он.       Гортензия на его плече раскрыла лепестки чуть шире и тихо, едва слышно, прошептала: — Хороший человек.       Чан услышал и улыбнулся. — Спасибо, — сказал он цветку. — Я не тебе, — фыркнула гортензия, но как-то неуверенно. — Я вообще молчу. Ничего я не говорила. — Конечно, не говорила, — Чонин погладил ее по листьям, и цветок довольно зажужжал. — Если все решили, — подал голос Хенджин, который все это время стоял в углу, прислонившись к стене и листая какой-то свиток, — нам пора. Профессора уже собираются. Опоздания на первой вылазке — плохая идея.       Он поднял глаза от свитка и посмотрел на Феликса. Феликс стоял у окна напротив, золотистые крылья были сложены за спиной, но в их контурах угадывалось напряжение. — Ты тоже чувствуешь? — спросил Хенджин.       Феликс кивнул. — Не так, как Чонин. Но… что-то есть. Слишком тихо. Даже звуки здесь, в академии, стали какими-то приглушенными. Как будто мир затаил дыхание. — Мир не затаил дыхание, — сказал Минхо. — Мир ждет. — Чего? — спросил Джисон, который до этого момента сидел в кресле, свернувшись калачиком, и выглядел так, будто только что проснулся после трехдневного марафона.       Минхо посмотрел на него. Взгляд был долгим, внимательным. — Увидим, — ответил он.

***

      Запретный Лес встретил их тишиной.       Не той тишиной, которая бывает в лесу в безветренный день, когда птицы просто ленятся петь, а звери спят в норах. Это была тишина живого существа, которое замерло перед прыжком. Деревья стояли неподвижно, хотя ветер гулял по поляне перед опушкой. Листья не шелестели. Трава не клонилась. — Мне это не нравится, — сказал Чанбин, положив руку на рукоять меча. — Мне тоже, — согласился Чан. Он шел рядом с Чонином, чуть впереди, как будто своим телом прикрывая его от возможной опасности. Гортензия на плече Чонина сжалась в тугой бутон и не подавала признаков жизни.       Профессора — Сарафина, Вернон и Аркадия — шли впереди, окруженные мерцающими защитными полями. Они переговаривались тихо, но их голоса не нарушали тишину, а скорее растворялись в ней, как капли в океане. — Группа, держаться вместе, — скомандовал Вернон, не оборачиваясь. — Никому не отклоняться от маршрута.       Они углубились в лес.       Сначала Феликс думал, что тишина — единственная странность этого места. Но чем дальше они заходили, тем больше он замечал деталей, которые выбивались из картины нормального леса. Деревья здесь были старыми, очень старыми, их корни уходили глубоко в землю, переплетаясь друг с другом так плотно, что между ними не было просветов. Воздух был тяжелым, влажным, и пахло в нем не хвоей и мхом, а чем-то металлическим, холодным. — Это неправильный лес, — прошептал Чонин. — Он не должен так пахнуть. — А как он должен пахнуть? — спросил Чан, понижая голос. — Жизнью, — Чонин посмотрел на него с выражением, которое сложно было назвать иначе, чем тоска. — Грибами, прелыми листьями, влажной корой, зверями, которые живут в норах. Здесь пахнет… пустотой. Как будто из всего леса выкачали душу. — Не выкачали, — вдруг сказала гортензия. Голосок ее был тихим, но в нем слышалась странная уверенность. — Не выкачали. Забрали. — Кто? — спросил Чонин.       Гортензия не ответила. Она затрепетала, лепестки начали раскрываться, и из бутонов потянулись тонкие, едва заметные нити голубоватого света. Они тянулись вглубь леса, как щупальца, как корни, как нити, связывающие цветок с чем-то далеким и невидимым. — Что она делает? — спросил Чанбин. — Ищет, — ответил Чонин. — Она чувствует, что там, в глубине, есть что-то живое. Что-то, что не спит. — Что-то? — переспросил Минхо. — Или кто-то, — Чонин побледнел еще сильнее. — Она говорит, что там… кто-то есть.       Нити света от гортензии тянулись все дальше, и Феликс вдруг заметил, что они пульсируют в такт его сердцебиению. Или не его? Он прислушался к звуку внутри себя — тот был ровным, спокойным. Но что-то в этой пульсации было знакомым. — Хенджин, — позвал он тихо.       Хенджин, который шел чуть позади, поднял голову. — Ты чувствуешь?       Хенджин не ответил сразу. Он закрыл глаза, и воздух вокруг него начал искажаться — едва заметно, как марево над раскаленным асфальтом. — Там что-то есть, — сказал он. — Я вижу структуру. Она… нарушена. Как будто реальность в этом лесу не такая, как должна быть. Кто-то ее исказил. — Исказил? — Феликс напрягся. — Как ты? — Не как я, — Хенджин покачал головой. — Я искажаю то, что есть, создавая иллюзию. А здесь… здесь реальность искажена сама по себе. Как будто кто-то сломал ее и склеил обратно, но не там, где нужно. — Откуда ты знаешь? — спросил Чан, который услышал их разговор. — Я вижу линии, — Хенджин указал на пространство между деревьями. — Там, где они должны идти ровно, они обрываются. Там, где должны пересекаться, расходятся. Кто-то очень не хотел, чтобы этот лес оставался собой.       Профессора остановились. Сарафина обернулась, и выражение ее лица заставило Феликса похолодеть. Она не выглядела испуганной — она выглядела так, как будто только что подтвердила свои самые страшные подозрения. — Возвращаемся, — сказала она. Голос был спокойным, но в нем слышалась сталь. — Немедленно. — Что случилось? — спросил Чан, но Сарафина уже не слушала. Она что-то говорила Вернону и Аркадии, и те, в свою очередь, выглядели так, будто получили удар. — Возвращаемся, — повторил Вернон, обращаясь к студентам. — Быстро и тихо. Никакой магии, если я не прикажу. — Но… — Никакой магии! — рявкнул Вернон, и все разговоры мгновенно стихли.       Они развернулись и пошли обратно по той же тропе. Но Феликс заметил, что тропа изменилась. Деревья, мимо которых они проходили, теперь стояли иначе. Корни, которые они переступали, теперь были не теми. И тишина стала другой — не замершей, а напряженной, как струна перед тем, как лопнуть. — Чонин, — тихо позвал Чан, беря его за локоть. — Ты как? — Лес… он проснулся, — Чонин шел, почти не глядя под ноги, его взгляд был устремлен в глубину, откуда они только что пришли. — Он больше не молчит. Он кричит. — Что он говорит? — Он говорит… — Чонин замер. — Бегите?       Земля под ногами вздрогнула.       Сначала Феликс подумал, что это землетрясение — обычное, природное, ничего общего с магией. Но дрожь не утихала, а нарастала, и из-под корней деревьев, из трещин в земле, из самой тьмы леса начало подниматься что-то черное, тягучее, живое. — Тени! — крикнул Вернон. — Защитные круги! Немедленно! — Какие тени? — крикнул в ответ Чанбин, но ответа не дождался.       Черная масса вырвалась из земли, как фонтан, и рассыпалась на сотни маленьких фигур. Они были похожи на людей, но не совсем — слишком тонкие, слишком длинные, с руками, которые заканчивались когтями, и лицами, которых не было, потому что вместо лиц у них была пустота. — Что это?! — Джисон попятился, и фиолетовые искры начали вылетать из его рук непроизвольно. — Тени, — повторил Минхо, выходя вперед. Его собственная тень за его спиной взметнулась, принимая боевую форму. — Только не мои.       Профессора уже сражались. Сарафина создала вокруг группы золотой купол, сквозь который тени не могли пройти. Вернон бил по ним разрядами энергии, которые рассыпали черные фигуры в прах. Аркадия что-то шептала, и вокруг нее закручивался фиолетовый вихрь, отбрасывающий теней назад.       Но теней было слишком много. Они лезли из земли, из деревьев, из воздуха, и их становилось все больше. — Купол не выдержит, — сказала Сарафина, и впервые в ее голосе послышалось напряжение. — Их слишком много. Нам нужно прорываться к выходу. — Мы поможем, — сказал Чан. Он повернулся к остальным. — Работаем как на тренировке. Чанбин — первый ряд, прикрываешь нас. Минхо — слева, твои тени против их теней. Джисон — хаос, Хенджин — искажения, сбивай их с толку. Феликс — звук, чисти путь. Сынмин — иллюзии, пусть думают, что нас больше. Чонин…       Он посмотрел на Чонина. Тот стоял бледный, с закрытыми глазами, и гортензия на его плече светилась ярко-голубым. — Чонин, ты слышишь меня? — Слышу, — Чонин открыл глаза. В них не было страха. — Лес говорит со мной. Он говорит, что эти тени — не главное. Они только… начало. — Начало чего? — Начало того, что идет за ними, — Чонин посмотрел в глубину леса, где тьма сгущалась, становясь почти осязаемой. — Там что-то есть. Что-то большое. Что-то, что ждет. — Тогда нам нужно убраться отсюда до того, как оно выйдет, — Чан сжал плечо Чонина. — Ты можешь провести нас? Лес покажет дорогу?       Чонин кивнул. — Он покажет. Но… ему нужна помощь. Ему больно. Тени высасывают из него жизнь. — Что нужно сделать? — Нужно… — Чонин запнулся, прислушиваясь к чему-то, что слышал только он. — Нужно убрать корни. Тени пришли из корней. Если мы очистим корни, лес сможет закрыть тропу. — Мы не можем остаться здесь, — сказал Вернон, отбивая очередную волну теней. — Их слишком много! — Мы и не останемся, — ответил Чан. — Мы прорвемся. Чонин, показывай дорогу. Остальные — прикрываем.       Чонин шагнул вперед, и в этот момент лес изменился. Трава под его ногами начала светиться — мягким, зеленоватым светом, который тянулся вперед, указывая путь. Деревья расступались, открывая проходы там, где секунду назад были непроходимые заросли. — Сюда! — крикнул Чонин, и группа двинулась за ним.       Они бежали по светящейся тропе, а тени нападали снова и снова. Чанбин шел первым, его меч рассекал черные фигуры, которые рассыпались, но тут же собирались заново. Минхо держал левый фланг, его собственная тень сражалась с чужими тенями, и это было похоже на битву двух армий, которые состояли из одной и той же тьмы.       Джисон шел рядом с Минхо, и хаос внутри него наконец нашел выход. Фиолетовые молнии били во все стороны, но Минхо направлял их, его тень обвивала Джисона, создавая коридор, в котором хаос мог действовать, не задевая своих. — Хорошо! — крикнул Минхо, когда очередная молния разметала десяток теней. — Еще! — Я стараюсь! — Джисон сжал кулаки, и фиолетовый свет стал ярче, плотнее, разрушительнее.       Сынмин создавал иллюзии — десятки копий бегущих студентов, которые разбегались в разные стороны, уводя теней за собой. Он делал это с такой легкостью, будто всю жизнь только этим и занимался, хотя Феликс знал, что еще неделю назад его иллюзии длились не больше минуты. — Слева! — крикнул Сынмин, и Феликс развернулся.       Три тени выскочили из-за дерева, и Феликс ударил звуком — не широкой волной, как учила профессор Ирэн, а сконцентрированным, точным импульсом. Тени разлетелись, и в их визге, который они издали перед смертью, Феликс услышал что-то странное. Не просто боль. Страх.       Они боялись его звука. — Хенджин! — крикнул он. — Они боятся звука! — Тогда используй это! — Хенджин оказался рядом, его руки творили искажения, и тени, которые попадали в зону его магии, начинали атаковать друг друга, теряя ориентацию. — Я сбиваю их с толку, ты бьешь!       Феликс кивнул. Он закрыл глаза, прислушиваясь к звуку внутри себя. Тот был громким, чистым, готовым вырваться. И Феликс дал ему волю.       Звуковая волна пошла от него во все стороны — не разрушительная, как в начале, а концентрированная, направленная. Она прошла сквозь деревья, сквозь корни, сквозь самих теней, и там, где она проходила, черные фигуры рассыпались в пыль, которая больше не собиралась обратно. — Чисто! — крикнул Хенджин, оглядываясь.       Но в этот момент земля под ними снова дрогнула. Сильнее, чем в первый раз. И из глубины леса, оттуда, где тьма была гуще всего, раздался звук. Не крик, не рев — скорее вздох. Огромного, древнего, только что проснувшегося существа. — Бежим, — сказал Чан, и в его голосе не было командирских ноток. Только мольба. — Бежим быстрее.       Чонин бежал впереди, светящаяся тропа вела его, и Феликс видел, как он меняется. Его движения стали плавнее, быстрее, как будто лес сам нес его, подхватывал, помогал. Гортензия на его плече светилась так ярко, что казалась маленьким солнцем. — Мы почти у выхода! — крикнул Чонин. — Еще немного!       Но выход перекрыли тени.       Их была сотня, может, тысяча. Они стояли стеной, черной, непроницаемой, и за их спинами Феликс видел поляну, с которой они начинали путь. Свобода была в ста метрах. Но эти сто метров казались бесконечностью. — Я прорву, — сказал Чанбин, поднимая меч. — Нет, — остановил его Чан. — Ты не прорвешь. Их слишком много. Нам нужно… — Мне нужна минута, — сказал Чонин.       Все повернулись к нему. Он стоял с закрытыми глазами, и свет от гортензии растекался по его телу, по рукам, по лицу, делая его похожим на что-то нечеловеческое. — Что ты делаешь? — спросил Чан. — Лес просит помощи, — ответил Чонин. — Он отдал нам свою силу, чтобы мы могли бежать. Теперь я отдаю ему свою. — Нет, — Чан шагнул к нему, но Чонин уже поднял руки.       Из его пальцев хлынул свет — зеленый, живой, пульсирующий. Он уходил в землю, в корни, в деревья, и лес откликнулся. Корни, которые лежали неподвижно, начали двигаться. Они тянулись к теням, обвивали их, сжимали, разрывали. Деревья склонялись, их ветви били по черным фигурам, рассыпая их в прах. — Чонин! — крикнул Чан, но Чонин не слышал. Свет, исходящий от него, становился все ярче, и Феликс понял, что он отдает не просто силу — он отдает себя. — Он не остановится, — сказала гортензия. Голосок ее был тихим, но спокойным. — Он чувствует боль леса. Он не может ее игнорировать. Это его природа. — Тогда мы поможем ему, — сказал Феликс.       Он шагнул вперед, расправляя крылья. Золотой свет ударил из них, смешиваясь с зеленым сиянием Чонина, и звук внутри Феликса запел — громко, чисто, на частоте, которая резонировала с жизнью леса. — Что ты делаешь? — спросил Хенджин, появляясь рядом. — То же, что и он, — ответил Феликс. — Отдаю. — Ты с ума сошел! — Может быть, — Феликс посмотрел на него, и в его глазах было что-то, от чего Хенджин забыл, как дышать. — Но я не могу стоять и смотреть, как он горит. И ты не можешь.       Хенджин смотрел на него секунду. Две. Три. — Ты прав, — сказал он. — Не могу.       Он закрыл глаза, и воздух вокруг него начал искажаться. Но не для того, чтобы обмануть, а чтобы усилить. Он создал контур, внутри которого свет Феликса и Чонина не рассеивался, а концентрировался, направлялся туда, где был нужен больше всего. — Что происходит? — спросил Чанбин, отступая к Чану. — Они объединяются, — ответил Чан, не сводя глаз с Чонина. — Их магия резонирует. — Это опасно? — Это единственный шанс, — Чан шагнул вперед, протягивая руку. Он не знал, что делает, но формулы вспыхнули перед его глазами, и он увидел структуру — ту самую, о которой говорил Хенджин. Нарушенную, сломанную, но все еще живую.       Он начал просчитывать. Узлы, где сила утекала. Разрывы, где реальность истончалась. Точки, где лес был слабее всего. — Сынмин! — крикнул он. — Создай иллюзию выхода! Там, в той стороне! Пусть тени думают, что мы бежим!       Сынмин не стал спрашивать. Иллюзия выросла мгновенно — поляна, свет, фигуры бегущих студентов. Тени дернулись за ней, и стена перед ними начала редеть. — Чанбин! Минхо! — продолжил Чан. — Бейте по оставшимся! Джисон — поддерживай! Феликс — ударь звуком по центру, когда я скажу! — А что я? — спросил Хенджин. — Ты, — Чан посмотрел на него, — когда Феликс ударит, искази реальность вокруг теней. Пусть они не видят, откуда приходит удар.       Хенджин кивнул. — Готов? — спросил он Феликса. — Всегда, — ответил Феликс. — Сейчас! — крикнул Чан.       Феликс ударил. Звуковая волна вырвалась из него, не разрушительная, а чистая, пронзительная, на частоте, которая разрывала структуру теней. Хенджин в тот же миг исказил пространство вокруг них, и тени, которые уже начали рассыпаться, потеряли ориентацию, атакуя пустоту.       Чанбин и Минхо бросились вперед, рассекая оставшихся. Джисон накрыл их фиолетовым куполом, который отражал последние атаки. — Бегите! — крикнул Чан, подхватывая Чонина, который уже едва стоял на ногах.       Они побежали. Светящаяся тропа все еще вела их, но теперь она была тусклой, едва заметной. Лес отдал слишком много, и теперь он затихал, сворачивался, уходил в себя. — Держись! — Чан прижимал Чонина к себе, чувствуя, как тот дрожит. — Мы почти вышли.       Чонин не отвечал. Гортензия на его плече сжалась в тугой бутон и не подавала признаков жизни.       Они вырвались на поляну, когда солнце уже клонилось к закату. Позади них лес стоял черной стеной, но из него больше не вылетали тени. Тишина вернулась, но это была не та пугающая тишина, которая встретила их на входе. Это была тишина уставшего, раненого, но живого существа. — Он закроется, — сказал Чонин, открывая глаза. — Лес закроется на время. Ему нужно восстановиться. — А ты? — спросил Чан, не отпуская его. — Я тоже, — Чонин попытался улыбнуться, но улыбка вышла кривой. — Немного посплю. Дня три. Или четыре. — Спи, — Чан поддержал его, когда ноги Чонина подкосились. — Мы вытащим.       Чонин уже не слышал. Он провалился в обморок, и Чан подхватил его на руки, не обращая внимания на вес. — Он сильный, — сказал Хенджин, подходя к ним. — Сильнее, чем я думал. — Он дурак, — ответил Чан, и в голосе его слышалась такая нежность, что Хенджин отвел глаза. — Дурак, который спас нас всех.       Чан не ответил. Он смотрел на лицо Чонина — бледное, осунувшееся, но спокойное. Гортензия на его плече раскрыла один лепесток и тихо, едва слышно, прошептала: — Он в порядке. Просто устал. Я присмотрю за ним. — Спасибо, — сказал Чан. — Я не тебе, — фыркнула гортензия, но в голосе ее не было обычной язвительности.       Они вышли на опушку, где их уже ждали профессора и остальные студенты. Сарафина подошла к Чану, взглянула на Чонина и кивнула. — Отнесите его в лазарет. Он будет в порядке. А вы…       Она обвела взглядом остальных юношей. — Вы сегодня проявили себя. Не как студенты. Как воины. — Как воины, которые чуть не погибли, — сухо заметил Минхо. — Просто. Как воины. — поправила Сарафин       Феликс стоял чуть в стороне, чувствуя, как дрожат колени. Бой выжал его досуха — звук внутри затих, крылья не хотели складываться, и он чувствовал себя так, будто пробежал марафон. — Ты как? — Хенджин подошел к нему. — Живой, — Феликс посмотрел на него. — А ты? — Тоже.       Они стояли рядом, глядя на лес, который медленно погружался в сумерки. — Это было… — начал Феликс. — Страшно, — закончил Хенджин. — Это было страшно. — Да, — Феликс помолчал. — Но знаешь, что самое странное? — Что? — Когда мы объединили магию, я не боялся. Вообще. Как будто… как будто с тобой рядом я могу что угодно.       Хенджин посмотрел на него. В глазах его не было усмешки, не было защиты. — Я тоже, — сказал он. — С тобой я могу исказить что угодно. Даже страх.       Феликс улыбнулся. — Это комплимент? — Сам реши. — Принимается.       Они стояли на опушке, глядя на лес, который сегодня чуть не стал их могилой. Вокруг суетились профессора и студенты, кого-то уносили на носилках, кого-то успокаивали, кого-то отчитывали.       Но они стояли рядом.       И звук внутри Феликса, который затих после боя, снова начал набирать силу. Тихо, едва слышно. Но чисто.       Очень чисто.

***

      В лазарете Алфеи было тихо и светло. Чонин лежал на кровати, укрытый одеялом до подбородка, и его дыхание было ровным, спокойным. Гортензия стояла на тумбочке рядом, и ее лепестки медленно раскрывались, впитывая свет.       Чан сидел у изголовья и смотрел на него. — Он будет в порядке? — спросил Чанбин, заглядывая в дверь. — Будет, — ответил Чан, не оборачиваясь. — Ты тоже должен отдохнуть. — Потом.       Чанбин хотел что-то сказать, но передумал. Он закрыл дверь и оставил их вдвоем.       Чан смотрел на Чонина и думал о том, как тот стоял в центре леса, отдавая свою силу деревьям, не думая о себе. Как его лицо светилось, как он становился частью чего-то большего, чем он сам. — Дурак, — прошептал Чан. — Красивый, светлый, безумный дурак.       Гортензия на тумбочке шевельнулась. — Он тебя слышит, — сказала она. — Не словами. Но чувствует. — Это хорошо, — Чан погладил одеяло, под которым лежала рука Чонина. — Пусть чувствует. — Он и так много чувствует, — заметила гортензия. — Слишком много для одного человека. Природа, лес, деревья, люди. Он все пропускает через себя. — Я знаю. — Тогда будь рядом, — голос цветка был серьезным, без обычной насмешки. — Когда он проснется. Он не любит быть один. — Я буду рядом, — пообещал Чан.       Гортензия довольно зажужжала и закрыла лепестки. Чан остался сидеть в полумраке, слушая дыхание спящего Чонина, и думал о том, как он будет защищать его от всего мира.       От теней. От леса. От него самого.

***

      В комнате Минхо и Джисона (они делили одно крыло в Редфонтауне, хотя формально Джисон был ведьмой из Облачной Башни, но после битвы Минхо просто привел его к себе, и никто не возражал) было темно.       Джисон сидел на кровати, обхватив колени руками, и смотрел в одну точку. Хаос внутри него затих — впервые за две недели. Не потому, что он его победил. Потому что выплеснул весь, до последней капли. — Ты как? — спросил Минхо, садясь рядом. — Пусто, — ответил Джисон. — Впервые в жизни пусто. И это… странно. — Хорошо или плохо? — Не знаю, — Джисон повернул к нему голову. — Я привык, что он всегда со мной. А теперь его нет. Как будто потерял что-то важное. — Он вернется, — сказал Минхо. — Хаос не может исчезнуть навсегда. Он просто… отдыхает. — Как и я, — Джисон усмехнулся. — Мы оба отдыхаем.       Минхо протянул руку и убрал прядь волос с его лица. Жест был простым, естественным, и Джисон не отстранился. — Ты был сегодня невероятен, — сказал Минхо. — Твой хаос… он спас нас. — Мы спасли друг друга, — поправил Джисон. — Ты направлял меня. Без тебя я бы разнес все к чертям. — Но не разнес. — Потому что ты был рядом.       Они смотрели друг на друга, и тень Минхо на стене медленно тянулась к фиолетовым искрам, которые все еще мерцали в волосах Джисона. — Я всегда буду рядом, — сказал Минхо.       Джисон улыбнулся — впервые за сегодня по-настоящему. — Знаю, — ответил он.

***

      Хенджин не пошел в лазарет. Не пошел в Облачную Башню. Он пошел на крышу Алфеи.       Он знал, что найдет там Феликса.       Тот сидел на парапете, свесив ноги вниз, и смотрел на две луны, которые уже поднялись высоко. Крылья были распахнуты, и золотой свет струился по камням, делая их похожими на что-то древнее и священное. — Ты знал, что я приду, — сказал Хенджин, садясь рядом. — Знал, — Феликс не обернулся. — Я всегда знаю, когда ты рядом. Звук меняется. — Меняется? — Становится чище.       Хенджин помолчал. — Сегодня… — начал он. — Сегодня мы чуть не умерли, — закончила Феликс. — Да. — Но не умерли. — Верно. И это счастье.       Феликс наконец повернулся к нему. В его глазах отражались две луны и золотой свет собственных крыльев. — Я не боюсь, — сказал он. — Странно, правда? Должен бояться. Там, в лесу, когда тени напали, когда Чонин начал отдавать свою силу, я должен был испугаться. Но я не испугался. — Почему? — Потому что ты был рядом, — Феликс посмотрел на него прямо. — Когда мы объединили магию, я почувствовал, что мы можем все. Не потому что мы сильные. Потому что мы вместе.       Хенджин смотрел на него. На золотые крылья. На веснушки, которые в свете лун казались звездами. На губы, которые все еще были бледны после боя. — Можно? — спросил он. — Что? — не понял Феликс. — Можно я… — Хенджин не договорил. Он просто наклонился и поцеловал его.       Легко. Почти невесомо. Как прикосновение крыла бабочки.       Феликс замер на секунду, а потом ответил. И когда их губы встретились, звук внутри него запел — громко, чисто, на частоте, которая была только для них двоих.       Они отстранились. Хенджин смотрел на Феликса, и в его глазах не было ни усмешки, ни маски, ни защиты. — Я не хочу тебя терять, — сказал он. — Не потеряешь, — ответил Феликс. — Я никуда не уйду.       Они сидели на крыше, под двумя лунами, и золотой свет крыльев Феликса смешивался с серебряным свечением магии Хенджина. Внизу, в лазарете, спал Чонин, и гортензия на его тумбочке светилась голубым, обещая, что все будет хорошо. Где-то в коридорах Редфонтауна Чанбин и Сынмин спорили о том, кто больше убил теней, и оба преувеличивали. А в комнате Минхо Джисон наконец уснул — впервые за много дней без кошмаров.       Но на крыше было тихо.       И этот момент длился вечность. — Что теперь? — спросил Феликс. — Теперь? — Хенджин посмотрел на лес, который чернел вдалеке. — Теперь мы готовимся. Тени, которые мы видели сегодня, это только начало. — Откуда ты знаешь? — Потому что я видел структуру, — Хенджин сжал его руку. — И потому что Чонин сказал, что за тенями что-то идет. И я ему верю. — Значит, будем готовиться, — Феликс кивнул. — Вместе. — Вместе, — согласился Хенджин.       Они смотрели на лес, и в темноте, на самой границе видимости, что-то шевелилось. Что-то, что ждало. Что-то, что только начинало просыпаться. Но сегодня они справились. По крайней мере, сегодня.