Коллекция кошмаров Джона Доу

Каждую первую пятницу месяца миссис Лэнгли стучала в дверь ровно в семь утра — три коротких удара, пауза, еще два. Сэм уже привык к этому звуку, как привыкают к скрипу половицы, которую лень чинить. Старушка ждала на крыльце с неизменной плетеной корзиной, откуда торчал угол вышитого полотенца, и улыбалась так, будто она собиралась на пикник, а не в здание из бледно-зеленого кирпича на окраине города. Обычно они ехали сорок минут, если не вляпаться в утренние пробки. Миссис Лэнгли молчала почти всю дорогу, только иногда просила включить погромче радио, когда крутили старые песни. Сэм не спрашивал, почему она сама не водит — у нее не было машины, а на автобусе она ездить боялась после той истории с грабителем, о которой однажды упомянула вскользь, будто рассказывала не о себе, а о ком-то другом. Дом престарелых назывался «Сосновый рай», хотя сосен вокруг не росло уже лет двадцать — строительный бум сожрал их под корень, оставив вместо леса асфальтовую равнину с редкими заправками. Сэм всегда ждал в холле на обшарпанном диване, листая прошлогодние журналы, пока миссис Лэнгли навещала сестру. Сестру звали Маргарет, и Сэм никогда особо не интересовался ей, даже не видел ее лица — только безжизненную руку с тонкими пальцами, которую миссис Лэнгли каждый раз натирала кремом из маленькой голубой баночки. Этот ритуал она выполняла с той же методичностью, с какой священник перебирает четки. Маргарет лежала в вегетативном состоянии десять лет, и Сэму, если говорить начистоту, причины тоже были не слишком интересны. Миссис Лэнгли проводила в палате около двух часов. Иногда из-за двери доносился ее монотонный и неразборчивый шепот. Она втирала крем в руки Маргарет, растирала ладони, массировала каждый палец, будто готовила их к чему-то, что никогда не случится. В корзине всегда лежали свежие полотенца — выстиранные, накрахмаленные, пахнущие лавандой, которую миссис Лэнгли выращивала на подоконнике, и каждый раз, выходя из палаты, старушка говорила одно и то же: — Поехали, милый. Сегодня Маргарет чуточку лучше. Медсестра сказала, она шевелила пальцами. Сэм ободряюще кивал. В этом заведении медсестры говорили всем родственникам и заинтересованным одно и то же — и об умирающих, и о живущих, и приходящим, и уходящим. За годы работы здесь они выработали свою безошибочную экономику правды. Визиты миссис Лэнгли выглядели настолько безобидно, что Сэм даже перестал спрашивать себя, почему старушка никогда не приносит цветов или фотографий, почему никогда не разговаривает с сестрой в полный голос, а также почему ни разу не привела с собой другого родственника — племянника, кузину, хоть кого-то, кто мог бы подтвердить, что женщина на койке действительно носит фамилию Лэнгли. На что-то странное Сэм наткнулся, когда миссис Лэнгли забыла в машине носовой платок. Сэм поднялся по лестнице, дошел до палаты, и уже хотел постучать, когда услышал голос. Миссис Лэнгли говорила громче обычного — не кричала, но и не шептала. В ее тоне появилось что-то новое, что-то, чего Сэм никогда не слышал за все месяцы поездок: требовательность, смешанная со странной, почти детской мольбой. — Ты ведь меня не выдашь, правда? Мы же сестры. Логическая часть мозга, та, что отвечала за причинно-следственные связи, подсказывала простое объяснение: старуха разговаривает с сестрой, как всегда, просто сегодня чуть громче. Другая часть, эмоциональная и суеверная, начала беспокоиться. Сэм толкнул дверь. Миссис Лэнгли сидела на своем обычном стуле спиной к нему и продолжала втирать крем в руки неподвижной женщины на кровати. При его появлении она не обернулась, только чуть вздрогнула и сбилась с ритма. — Ах, мистер Коул, — сказала она своим обычным тихим голосом, в котором не осталось и следа недавней требовательной интонации. — Нам уже пора? Сэм кивнул. Он хотел спросить — о чем она говорила, кому, почему так странно прозвучали слова, — но миссис Лэнгли уже поднялась со стула, застегнула сумочку и направилась к выходу с улыбкой человека, который успешно завершил неприятное, но необходимое дело. По дороге домой она молчала, как всегда. Сэм тоже молчал, но по другой причине. Он пытался собрать в голове рассыпающиеся детали в одну картину: у женщины на койке не было никаких опознавательных знаков — ни бирки на запястье, ни фотографии на тумбочке, ни цветов от родственников. За десять лет вегетативного состояния у нее должны были появиться пролежни, атрофия мышц, контрактуры суставов — но руки, которые миссис Лэнгли так старательно массировала кремом, выглядели ухоженными и мягкими, как у спящей принцессы из сказки, которую рассказывают детям, чтобы те не боялись засыпать. На следующее утро Сэм вернулся в «Сосновый рай» один и спросил фамилию той пациентки. — Семнадцатая, — сказал он. — Миссис Лэнгли. Ее сестра Маргарет. Медсестра на посту — новая, молодая, с бейджиком «Дженна» — долго рылась в шкафу, полистала журнал на стойке и посмотрела на него так, будто он назвал имя человека, которого похоронили десять лет назад. — У миссис Лэнгли нет сестры, — равнодушно ответила она. — Никогда не было. Она просто приходит уже пять лет, каждую первую пятницу месяца. Сидит с этой женщиной, трет ей руки, говорит что-то. Мы не проверяли. Зачем? Она никому не мешает, пациентка не жалуется — вы же понимаете. Сэм хотел уточнить, как такое возможно, но Дженна, усмехнувшись собственной шутке, уже ушла в ординаторскую, оставив дверь открытой. Им не нужны были объяснения, даже тогда, когда в дверь постучала пожилая женщина с плетеной корзиной и сказала: «Я к сестре». На обратном пути Сэм остановился посмотреть на дом напротив: там, за занавесками с вышитыми розами, миссис Лэнгли, возможно, поливала цветы или гладила белье, или сидела в кресле-качалке, глядя в одну точку. В следующую первую пятницу она снова постучит к нему, и он повезет ее, как вез, кажется, уже всегда, потому что побоится узнать, что случится, если он однажды откажет.