Маятник.

      Пара белоснежных футболок. Серые спортивные штаны. Укороченная толстовка на замке. Пружинистые кроссовки с дышащим носком и мягкой стелькой. Выглаженная форма.       Все эти вещи были сложены в аккуратную стопку. Швы соприкасались друг с другом так, чтобы ни одна часть одежды не помялась. Несмотря на наличие отпаривателя, который однозначно возьмет Костенюк, необходимо было довезти вещи до отеля в приличном виде.       Посреди просторной комнаты, погруженной в легкий полумрак, валялся открытый чемодан. Нежно-голубой свет светодиодной лампы немного освещал его дно, демонстрируя пустоту. Временную. С минуты на минуту чемодан не сможет закрыться от количества вещей, собранных по чистой необходимости девушки.       В категорию первой необходимости входят и другие вещи: зарядное устройство, уходовая косметика, домашняя футболка для сна, документы и куча тому подобных. Сборы на соревнования – одно из немногих испытаний, которое заставляет спортсменок тяжело вздыхать и рассуждать логически. Самое главное – взять абсолютно всё. Даже то, что может вовсе не понадобиться.       Шатенка присаживается на край застеленной постели, выпуская воздух с обветренных губ. Усталость после тренировки валит с ног. Казалось, тело пронизывали сотни иголок, от которых передвигаться по комнате ощущалось чем-то издевательским. Желание поскорее зарыться в одеяло и уснуть превышало любую дисциплину. Но Маша шла наперекор. Если она не соберет всё необходимое сейчас, то утром обязательно опоздает на рейс. И тогда Антон Владимирович вряд ли простит ей это, как сделал с пропущенной тренировкой.       Звонок в дверь бьёт по ушам, словно кузнец по наковальне. Зов жителей квартиры происходит резко и неожиданно. Первым делом Маша тянется к телефону, который находится на зарядке. Почти одиннадцать. Павел Николаевич сегодня ночует не дома – ночное дежурство вновь заставляет его спать на посту. К тому же сама Маша никого не ждёт.       Повторный звонок. Такой же оглушительный и громкий, разносящийся эхом по квартире. По дороге к двери на цыпочках Бестужева перебрала всевозможные варианты, кто мог бы потревожить её в столь поздний час. Шайбакова ещё около получаса назад отправилась спать, ведь завтра придётся рано вставать. С Усачёвой они и вовсе не списывались второй день подряд – девушка занята подготовкой к соревнованиям. Костенюк не пришла бы к ней без предупреждения.       Но Маша не проверила самый верный и точный вариант. Было поздно. Входная дверь открыта. На пороге – Гастелло.       — Тебе чего? — шатенка в серой футболке до колен вопросительно вскинула бровь, окидывая одноклассницу оценивающим взглядом. Выглядит довольно прилично, как всегда. Ничего сверхъестественного. — Время видела?       — Мась, выслушай меня.       Янтарные глаза опускаются на пол. Зубы самопроизвольно цепляются за внутреннюю сторону губ, кусая их до первого привкуса металла. Холодный пот одолевает хрупкое тело, которое едва подрагивает от прохлады сырого подъезда.       Внезапная просьба поговорить не вызывает у Маши бурных эмоций. Она не улыбается. Не плачет. Не радуется, словно ребёнок, что к ней вновь возвращается родной человек. Ей действительно жалко Сашу, но далеко не по причине обстоятельств, с которыми она решила поделиться. Жалко, потому что она не умеет ценить людей, которые делают для неё всё.       — Я в клуб, мне некогда.       И в этот момент железная дверь должна была захлопнуться. Громко. Бесцеремонно. Как приговор для Гастелло. Но она предательски подставила ногу в дверном проёме, не позволяя Бестужевой оборвать разговор в самом начале.       — Не веди себя как ребёнок. Давай поговорим?       — Говорили уже, — кивает шатенка, сохраняя хладнокровие по отношению к собеседнице. — Чё ты ещё услышать хочешь?       — Впустишь?       Однако разделять личное пространство с Гастелло после пережитого она не готова. Маша оставляет дверь приоткрытой, хватает с коридорного зеркала одну сигарету с зажигалкой и выходит в подъезд. Не оборачиваясь, она поднимается на этаж выше, где находится общий балкон. Неудивительно, но Гастелло следует за ней.       Ночная прохлада мгновенно заползает под винтажную футболку, щекоча нежную кожу до мурашек. Кромешную темноту города разрезает жёлтый свет фонарных столбов, исписанных краской из баллончиков. На общем балконе никогда не исчезает подъездный запах сырости, перегара и табака. Более того, обшарпанное кресло со сломанными ножками, кажется, повидало немало. Однако это не останавливает Бестужеву: она вальяжно усаживается в него, закидывает локти на подлокотники и прикуривает сигарету.       Тугой ком в горле, вызванный неожиданностью, проталкивается под ядовитым дымом на дно желудка. Бледные черты лица укутаны белой дымкой — она словно маска для Бестужевой, которая так не хотела пересекаться с блондинкой лишний раз. Но обстоятельства сталкивают их лбами, когда шатенка отнюдь не готова к этому. Она не готова говорить. Не готова слушать. Не готова молчать.       — Внимательно.       — Какая важная, — усмешка небрежно срывается с уст Гастелло, когда одна ладонь проходит по лбу. Переволновалась перед тем, как постучать в квартиру бывшей подруги. — У кого такого понахваталась? У Адельки?       — Ты за этим сюда пришла? — несмотря на разногласия, Маша остаётся по-прежнему благородной и бескорыстной к ней. Она без надменности и превосходства передаёт Саше зажигалку, которой та подкуривает свою сигарету. — Ближе к делу.       Однако блондинка будто специально оттягивает момент серьёзного разговора. Изначально она выглядела беспомощной и жалкой на пороге квартиры. Задыхалась, держалась за дверной косяк и не отпускала Бестужеву. А что сейчас? Сейчас она бесцеремонно вдыхала ядовитые клубы дыма, облокотившись на бетонную перекладину, и задумчиво глядела в козырёк.       Маша же отнюдь не горела желанием задерживаться на свежем воздухе. В квартире её ждал несобранный чемодан, который к утру должен быть полностью готов и стоять на пороге. К тому же, учитывая её тяжёлые подъёмы с утра, ближе к четырём часам утра к ней должна заехать Шайбакова. Она вызвалась на роль эффективного будильника, с помощью которого шатенка однозначно проснётся и не опоздает на рейс.       Наконец, когда мысли были собраны в единое целое, а три затяжки благополучно сказались на физической составляющей, Гастелло озвучила причину визита. Спонтанного и отнюдь не приятного для Маши визита.       — Мне тебя не хватает.       Смех. Сначала тихий, подавляемый. Затем, когда никотин попал не в то горло, сдерживаться было бесполезно. Шатенка поразила гробовую тишину звонким смехом.       — Ещё раз?       — Ты прекрасно всё слышала. К чему этот спектакль одного актёра? — блондинка в недовольной манере закатывает глаза, одной рукой толкаясь от бетонной стены.       — Да я-то слышала, Саш, — на бледном лице сверкает ядовитая улыбка. Маша не скрывает: в данный момент она выглядит надменно. Более того, она довольствуется своим положением, параллельно этому стряхивая пепел в стеклянную банку с окурками. — Мне кажется, что ты порой сама себя не слышишь.       Вместо уточняющего вопроса блондинка нахмурилась. Слова бывшей подруги были ей отнюдь не понятны. Благо, выдержав минутную паузу, Бестужева тяжело вздохнула и продолжила свою мысль.       — Сначала ты говоришь, что я без тебя загнусь. Затем ты отказываешь мне в помощи, за что я тебя особо не виню, — объясняя ситуацию, она смотрела исключительно в одну точку впереди. Однако под конец янтарные омуты устремились в голубые, и в них не было ни единой доли сожаления. — А по факту-то загибаешься ты.       — Ты за это меня стебать будешь?       — Нет, — шатенка свободно пожала плечами, соприкасаясь губами с горячим фильтром сигареты. — Мне с этого нет выгоды.       Насмехаться над чужой жалостливостью и мягкостью чрезмерно долго она не могла. К тому же её слова вовсе не звучали как гадкая насмешка. Маша лишь припомнила недавнее прошлое, которое явно оставило липкий след в её памяти. След, после которого их взаимоотношения не будут прежними.       — И с этого разговора, Саш, тоже нет выгоды. Смирись с этим и живи дальше. Без меня.       Официальная точка поставлена. Бестужева закрепляет её окурком, который грубо тушит об стенку стеклянной банки, предварительно сделав последнюю затяжку. Она больше не видит смысла дышать свежим воздухом в присутствии блондинки. Всё сказано. Связи оборваны. Назад дороги нет.       Поднявшись с пыльного кресла, она спешит покинуть пределы общего балкона. Под шарканье домашних тапочек Гастелло опускает голову вниз, провожая взглядом исподлобья удаляющийся силуэт. Когда-то он был безумно родным и дотошно знакомым, Саша могла узнать его в толпе подобных. Сейчас всё по-другому.       Это больше не её Мася. Это вообще не Мася. Это Маша. Холодная, чёрствая, в своём привычном обличии.       Однако Саша не теряет надежд что-то исправить. Она будто разбила хрустальную вазу, а теперь, не боясь крови, царапает собственные ладони осколками в попытках склеить. Но ваза не будет прежней. Рисунок нарушен, конструкция тоже. Осколок горлышка затерялся в закромах пыли и паутины. И даже это не останавливает Гастелло.       — Адель не та, за кого себя выдает.       Шатенка останавливается в дверном проеме, услышав знакомое имя. Слова не вызывают чрезмерно бурных эмоций. Скорее, очередная усмешка и желание поскорее уйти. Обернувшись, она демонстрирует широкую улыбку, с которой никогда не появляется на людях. Она не искренняя, не лучезарная и вовсе не приятная. Она надменная.       — Я знаю, — шепотом произносит Маша, боясь разбудить соседей на этаже. — Со мной она реально другая. И я рада, что ты это поняла.       Едкий смешок срывается уже со стороны Гастелло, которая небрежно бросает окурок с общего балкона вниз. И эта эмоция впервые вызывает подозрения у Бестужевой. Значит, блондинке есть чем подкрепить свои слова. Но правдиво ли это подкрепление? Существенно ли оно, чтобы шатенка тратила личное время впустую?       Маловероятно.       — Кристину помнишь? — запретное имя срывается с уст Саши. Поводов остановиться в дверном проёме и отложить сбор вещей стало больше. — Адель общается с ней.       — Ты откуда знаешь?       — Она всю переписку Вике слила. Думаю, так понятно, откуда мне это известно?       Первая стадия — отрицание. Каштановые брови сводятся к переносице от недоумения. Сердечная мышца набирает обороты в ударах после услышанного. Кристина — человек, имя которого порой Бестужева боялась произносить вслух. Она всячески обходила её стороной на соревнованиях, не была подписана на неё ни в одной социальной сети и даже не пожимала ей руку во время прощания команд после матча. Более того, и Гастелло, и Шайбакова знали об этом.       — А где доказательства? — Маша вскинула одну бровь, всячески отрицая факт предательства со стороны кудрявой. — Пиздеть в воздух и я могу.       — Будут тебе доказательства. Не беспокойся об этом.

***

      — В натуре? Гастелло?       — Сама в шоке, — сонно бормочет Бестужева, протирая лицо холодными ладонями.       Пищеблок озарен тусклым светом из лампочки над индукционной плитой. Из приоткрытого окна начинают щебетать ранние птицы, пробуждая жилой дом своим неповторимым пением. К ним добавляется и другая мелодия – рядом с холодильником закипает чайник, который Маша самостоятельно поставила кипятиться. Перед отъездом всё-таки стоило не только позавтракать самой, но и накормить гостью, которая благополучно приехала и разбудила её.       Пробуждение для Маши выдалось точно таким же трудным. Сначала было необходимо выключить десять будильников, что звенели с промежутком в две минуты. Затем вернуться в реальность и осознать, что по возвращении домой с общего балкона она напрочь забыла закрыть дверь. До этого не сложно было додуматься: Адель стояла посреди комнаты, возмущённая крепким сном подруги.       Прийти в себя удалось лишь спустя десять минут. За это время Шайбакова успела оценить интерьер квартиры Бестужевых, покататься в её компьютерном кресле и несколько раз стянуть с неё одеяло. И как только в черепную коробку подкралось пробуждение, Маша вспомнила ночной разговор с Гастелло, о котором не смогла умолчать.       Наверное, если бы визит блондинки основывался исключительно на их взаимоотношениях, Бестужева бы сохранила тайну. Однако она неоднократно задела имя кудрявой, которая вовсе не причастна к их конфликту. Это стало поводом донести весь разговор до Адель в мельчайших деталях.       Деталях, о которых хотелось не вспоминать, но в данный момент они демонстрировались на экране разбитого телефона Бестужевой. Та самая переписка, в которой Шайбакова приглашает блондинку встретиться наедине, чтобы провести время вместе. И это далеко не контекст кроссовок шатенки, которые злосчастная Кристина испортила на соревнованиях.       — Адель, я всё понимаю, — пока кудрявая с нахмуренным выражением лица читала сообщения в неизвестной для неё переписке, шатенка тяжело вздохнула и присела на подоконник. В её руках раскалённая кружка с зелёным чаем, которая обжигает не только подушечки пальцев, но и глотку. Тяжело говорить. Тяжело верить кому-то. — Но это я вообще никак понять не могу.       Неразговорчивость Маши с утра была привычным делом. Она любила отстраняться от внешнего мира, погружаться в собственную заспанность и бродить в таком состоянии по дому ещё несколько минут. Однако Адель это никогда не касалось до сегодняшнего дня. На ночёвках Маша старалась быть более коммуникабельной с подругой, не показывать свой характер и не бунтовать от ранних подъёмов. Сегодня она молчала. До момента, пока речь не зашла о встрече с Гастелло.       — Маш, ты серьёзно в это веришь? Тут даже слепой увидит, что переписка подделанная, — и без того измученный жизнью гаджет с грохотом рухнул на ровную поверхность стола. Шайбакова непринуждённо взглянула на шатенку, вопросительно изогнув левую бровь. — Я никогда не пишу с большой буквы. Я, блять, даже слово «поболтаем» никогда не использую.       Молчание. Гробовое. Громкое. Тошнотворное.       Мускулистую шею протыкают ржавые иглы, не позволяя произнести ни слова. Адель сглатывает тугой ком в горле от бессилия, ведь этот случай не единоразовый. Гастелло еженедельно придумывает нечто сверхъестественное, дабы подорвать дружбу двух баскетболисток. Но это мало задевает её. Больше всего Шайбакову тронуло то, что шатенка так наивно верит другому человеку, но далеко не ей.       Пухлые губы дрожат. Янтарные глаза с каждой минутой молчания наливаются бездонной пустотой. Сердце щемит до такой степени, что хочется выть. Шайбакова прикусывает нижнюю губу, пытаясь не сорваться на крик, который будет смешан со слезами. Со слезами, которые она терпеть не может на собственном лице. Со слезами, которые будут вызваны бессилием и усталостью. Со слезами, которые станут признаком важности Маши в её жизни.       Шайбакова поднимается из-за стола и машинально начинает расхаживать по периметру кухни. Маша по-прежнему сидит на подоконнике с задумчивым видом, отставляет кружку зелёного чая в сторону и тянется к пачке ментоловых. Разговор, начавшийся на хорошей ноте, не предвещал ничего сверхъестественного. Наверное, он бы и закончился тем же настроем, если бы не переписка, которую Гастелло скинула спустя тридцать минут разговора с Бестужевой.       Противоположный конец никотиновой палочки мгновенно воспламеняется, пуская в воздух ядовитый запах ментола. Шатенка медленно затягивается, удерживая сигарету указательным и средним пальцами. Ей больше нечего добавить к своим словам, в отличие от Адель. Она всё ещё находилась в подавленной ярости от услышанного.       — Я не та, за кого себя выдаю? — переспрашивает она, но не слышит ни отрицания, ни подтверждения в ответ. Тишина. — А кто я? Может, она лучше знает, раз такой хуйнёй занимается?       — Адель.       — Чё «Адель»? — девушка повышает тон голоса, всплеснув руками в воздухе. Взгляд карих глаз сверкает искрами от злости, которой она пренебрегала все прошлые случаи. Сегодняшний выбил стабильность из-под ног. Терпение лопнуло. — Хочешь верь, хочешь нет, но я всегда была честна с тобой. Ты всегда знала, что я о тебе думаю. Не путай резкость с враньём.       Когда Бестужева сумела подобрать подходящие слова, у неё не было права голоса. Теперь кудрявая находилась в состоянии, когда язык не способен держаться за зубами. Она продолжала ходить из одного угла в другой, яростно жестикулируя и пытаясь выяснить причину неверия.       — Я не идеальная. Никто, блять, в этом мире не идеален! — с каждым словом голос Шайбаковой срывался на крик, от которого шатенка всё сильнее вжималась в угол подоконника. Она не перебивала её монолог. Маша позволила ей выплеснуть все эмоции, что так долго копились внутри. К тому же подобные разговоры у них бывают редко. — Да, я могла когда-то переборщить. Да, я могу обхуесосить тебя. Но я делаю это в лицо. И я ни разу не кинула тебя.       Слова Адель были правдивыми, в этом Маша убеждалась самостоятельно. В последнее время они всегда были вместе, и кудрявая никаким образом не могла бы её обсуждать за спиной. Более того, у неё нет для этого особенного повода. Шатенка всегда остаётся с ней, несмотря ни на что. И Шайбакова благодарна за это по самую крышку гроба, потому и не лицемерит.       — Ты думаешь, мне есть выгода от общения с этой ебанушкой? — сделав большой шаг вперёд, Адель остановилась в считанных сантиметрах от Маши. Расстояние было небольшим, однако после этого разговора между ними может образоваться настоящая пропасть, избавиться от которой будет невозможно. — Алло, Маш, я её при тебе отпиздила из-за кроссовок!       — Адель! — пришлось повысить голос, чтобы кудрявая наконец услышала её. — Я верю тебе.       Тишина. Сквозь неё слышно лишь прерывистое дыхание девушки, которая на протяжении нескольких минут пыталась доказать свою правоту. Наверное, это было зря. Бестужева с самого начала поверила ей.       — Я знаю, что ты бы так не поступила. И я ценю это, правда. Спасибо.       Некоторое время, смотря на выражение лица Бестужевой, Адель пытается понять, с какой эмоцией были сказаны эти слова. Они звучали так, словно она хотела поскорее заткнуть подругу. Однако это вовсе не так. Маша действительно полноценно верила каждому слову, что на повышенных тонах слетало с уст Шайбаковой.       Осознав, что шатенка не лжёт, она облегчённо выдыхает. Запрокинув голову назад, Адель пытается сбавить обороты зашкаливающих эмоций. Эти несколько минут были невыносимы. За это время она успела придумать всевозможные варианты исхода событий, один из которых – разрыв дружбы. Именно он при воспоминаниях довёл Шайбакову до слёз, которые она не смогла сдержать.       Она сгибает локоть так, чтобы скрыть намокшие глаза. Слипшиеся ресницы, лопнувшие капилляры, розовый кончик носа и привкус соли – всё это Адель считала признаком слабости. Она не любила плакать, как и Маша. Однако она не убегает далеко и надолго, как это делает другая. Она лишь прячется в изгибе собственной руки, не замечая, как шатенка уже потряхивает её за плечи с грустным взглядом.       — Всё хорошо, Адель, — Бестужева осторожно прошлась мягкими прикосновениями по предплечьям девушки, находясь от неё в считанных миллиметрах. Ради этого пришлось спрыгнуть с подоконника и оставить недокуренную сигарету в пепельнице. — Я не ведусь на дешёвые провокации. И я при любых обстоятельствах буду верить тебе.       Тонкие руки заползают на спину девушки, заключая её в тёплые объятия. Каштановая макушка приподнимает свободную руку так, чтобы было достаточно комфортно обеим. Маша размещает подбородок на плече подруги, устало вздыхая. Ей тоже пришлось не сладко. Она тоже измучена. Ей тоже надоели эти скандалы, от которых нет никакого толка.       — Даже если ты меня обманешь, я буду с тобой, — продолжает Бестужева. — Рядом. Всегда.       Клятва верности звучит нелепо и глупо, но она успокаивает Адель. Она облегчённо и бесшумно выдыхает, освобождая лицо от маски и двумя руками прижимает шатенку изо всех сил. Казалось, воздуха в лёгких хватит буквально на минуту. Шайбакова будто хотела слиться с Машей в единое целое, дабы быть полностью убеждённой, что она никуда не денется. Хотела, чтобы она действительно всегда была рядом.       Во всей этой истории кудрявая напоминает маленького котёнка, которого обвинили в том, в чем он вовсе не принимал участие. Гастелло из тошнотворного позыва ревности подстроила переписку так, чтобы Шайбакова была виновата. Чтобы она стала предателем. Тем, кого Маша неоднократно презирала и клялась, что никогда не посмеет вернуться к подобным людям. И Адель в облике котёнка заняла самую настоящую позицию, к которой никогда не прибегала. Позиция беспомощности. Загнанности в угол, тупик.       Слезы – защитная реакция. Но в данном случае они олицетворяют искренность. А самое главное – Адель наконец открылась Маше. Показала собственное умение быть слабой. Доказала, что тоже испытывает спектр всевозможных чувств.       @adelich06: завтра ты повторишь мне всё то, что ты сказала Маше.       Уже в автобусе, направляясь в столицу, девушка отправила заветное сообщение блондинке, которая сидела на ряду впереди. Бестужева не видела их переписки. Более того, она не видела ничего, сидя возле окна. Сначала ей были интересны виды на родной город, затем лента новостей в социальных сетях, а в данный момент – сон. Она вновь решила убить время поездки с помощью восстановления сил, разместившись на плече кудрявой.       @gasstelloo: да не вопрос.       Прочитав ответ, Шайбакова блокирует телефон и облегченно выдыхает. Благодаря Маше она решила ситуацию лишь наполовину. Осталось самостоятельно поговорить с виновницей торжества, которая в эту минуту снова шепталась с Николаевой.       Адель игнорирует внешний шум, который вызывает у неё язвительное раздражение. С компанией впереди она разберётся завтра, сейчас необходимо обеспечить комфорт Бестужевой, которая к завтрашнему дню будет жаловаться на боли в спине. Шайбакова опускает рычаг сидения вниз, тем самым откидывая спинку назад. Вместе с ней опускается и спящая девушка, которая без разбора переворачивается на бок, поджимая ладони к шее. В данный момент она чувствует комфорт больше всех.       — Мне так-то ноги жмёт, — Костенюк в возмутительном жесте выглянула из-за спинки, находясь позади Бестужевой и Шайбаковой.       Она обращалась ко второй, которая специально опустила кресло подруги. Однако Адель посмотрела на неё так, словно и вовсе не причастна к произошедшему. Более того, она вступилась за себя и за Машу, которой после ночного разговора с Гастелло был жизненно необходим спокойный сон.       — Не умрёшь, — пожала плечами кудрявая и отвернулась.

***

      Вечер.       Заселение в отель происходило спустя сутки — всё это время Уфимская сборная добиралась до места назначения. Сон в неудобной обстановке, быстрые перекусы, сотня разговоров о бессмысленном и, наконец, прибытие. Это напоминало обыкновенный день сурка, только в движении.       Баскетболисток по комнатам по-прежнему распределял Антон Владимирович. После прошлых соревнований он вновь убедился, что Бестужева способна сотворить сверхъестественное с любым человеком. Даже если она не знакома с кем-то лично, этот «кто-то» определённо устроит с ней настоящий хаос. Именно поэтому, по несправедливому решению, Маше был выдан отдельный от всех номер. В самом дальнем углу коридора. Одиночный.       Под задорный и чрезмерно громкий смех одноклассниц Маша стояла посреди коридора в полном недоумении. Жить одной в незнакомом городе, да ещё и в период соревнований, когда тревожность превышает привычную планку, было сущим адом. Однако это мало волновало тренера, который беспокоился не столько о чужом, сколько о личном комфорте.       «В следующий раз будешь думать головой, а не печенью» – единственное, что услышала Маша перед тем, как все разбежались по лифтам. У неё не было выбора. Она вынуждена была жить одна целую неделю, страдая от самоугнетения и борясь с тревожностью. Благо, уже на этаже с номерами Адель шепнула тихое: «Не переживай. Я буду к тебе заходить».       И это было чистой правдой. Уже ближе к вечеру, когда Маша вновь была погружена в Царство Морфея, Шайбакова ворвалась в номер ураганом. Разбудив её с первого раза военным криком, она настоятельно потребовала спуститься на улицу и быть полностью готовой к прогулке через двадцать минут. И кто такая Маша, если посмеет сопротивляться решениям Адель?       Именно поэтому, уложившись в оговоренное время, она стояла возле входа в отель и беглым взглядом проходилась по окрестностям в поисках кудрявой макушки.       — Чтоб вы сдохли все! — яростное пожелание скорейшей смерти раздалось из-за угла. Обернувшись, Бестужева заметила смутную по ощущениям картину.       Гастелло. Растрепанная. Грязная. С кровью в районе губ.       Следом за ней, когда фигура запасного игрока скрылась за дверями отеля, вышла Шайбакова. По всей видимости, виновница того торжества, что происходило с внешним видом Саши. Об этом не трудно догадаться, ведь она подошла к шатенке с покоцанными костяшками на правой руке. Они тоже в крови. Тоже грязные. И, похоже, кровь чужая.       — Ну, Адель! — с ходу возмущается Маша, устало вздыхая и прикрывая лицо ладонями. Она не любила, когда девушка лезла в драки. Не любила видеть её в крови. Не любила чувствовать собственную вину за происходящее.       — Чё? — непринуждённо задаётся вопросом, словно ничего и вовсе не произошло. — Она первая начала.       Слова Адель вполне имеют место быть. Будучи в тесных отношениях с Гастелло, Маша не раз замечала, как она лезет в драку первой. Это было частым явлением, ведь подавить противника словесно ей казалось чем-то глупым и неверным. Потому Саша, вполне возможно, могла налететь на кудрявую с кулаками первой.       — Детский сад.       — Меньше нос свой совать будет, где не требуется. Если, конечно, не отвалится, — шмыгнула Шайбакова, взглянув в сторону.       — Адель!       — Да что? — вновь возмущается, всплеснув руками в воздухе. — Пошли уже.