Неправильная сторона

***

«Храню в сердце моём слово Твоё.» (Псалом 118:11)

***

Утро точно не было таким идеальным, каким должно было быть. Как только первые лучи солнца пробились в комнату сквозь узкую щель в шторах, они принялись издевательски гулять по лицу Гэнгл, пока не заставили её открыть глаза. Стоило ей их открыть, как в голову будто с кулака прилетел удар, пульсацией отозвавшийся в заложенных ушах. — М-мм... — тихо промычала девушка, жмурясь от неприятного ощущения. Кое-как подняв тяжелое, непослушное тело с кровати, Гэнгл почувствовала, как мышцы ломит от каждого движения. Казалось, будто она всю ночь не спала, а бегала марафон или до изнеможения занималась гимнастикой. Коротко размявшись, она подошла к окну и резким движением раздвинула шторы, впуская в комнату весь поток слепящего утреннего света. Девушка замерла у окна, пытаясь набраться сил хотя бы на то, чтобы дойти до ванной. Выдохнув, она всё же заставила себя сдвинуться с места. В голове крутился единственный вопрос: что вообще произошло прошлой ночью? Неужели она настолько сильно выпила? Память упорно подсовывала лишь обрывки образов. В ванной всё пошло по привычной рутине: умыться, почистить зубы, расчесать запутавшиеся волосы. Гэнгл уже собиралась выйти на кухню в поисках завтрака, но взгляд случайно зацепился за телефон. Подняв его, она машинально проверила время — 7:43. Рано, как обычно. Экран пестрил непрочитанными сообщениями от Джекса и его друзей, но одно уведомление заставило её замереть. — А это кто?.. — едва слышно прошептала Гэнгл, нажимая на диалог и вчитываясь в имя контакта. Зубл: «Спасибо за вечер. Надеюсь, снова увидимся!» Нахмурившись, Гэнгл опустилась обратно на кровать. Кто это? В мыслях всплыло что-то ярко-розовое и обжигающе холодное — первые ассоциации, которые удалось выудить из памяти. Брови почти сомкнулись на переносице от напряжения. — Не может быть…

***

Улица встретила Гэнгл мягкими лучами солнца, но в этот раз девушка была совсем не рада яркому свету. Он только сильнее бил по глазам, заставляя голову гудеть. Накинув тёмный капюшон и поглубже засунув руки в карманы, она начала свой путь по знакомым улочкам небольшого города, стараясь держаться в тени зданий. Улицы тихого городка жили своим привычным утром: кто-то уже спешил на работу, кто-то замер в кафе за первой дозой кофе, а кто-то просто лениво гулял. Прохожих в такой час было немного, и лишь шумная группа туристов, бегущая в сторону галерей и музеев, выбивалась из общей тишины, добавляя городу хоть какой-то живой атмосферы. Вся эта группа шла по другую сторону улицы. Гэнгл наблюдала за ними: было видно, с каким энтузиазмом они спешат вперед, надеясь увидеть какую-то знаменитую картину или получше узнать историю города. Пока девушка думала об этом, ноги сами вели её по знакомому маршруту — в сторону церкви. К тому единственному месту, где она по-настоящему могла успокоиться и прийти в себя. — Почему же людям так нравится искусство?.. — вспомнив ту группу туристов, тихо спросила она саму себя. Гэнгл осторожно потёрла виски. Мысли начали путаться, а думать этим утром было физически больно — каждое рассуждение отдавалось пульсацией в голове. Вопрос и правда был хорошим, почти философским. «Что они в нём находят?» — Гэнгл задумалась ещё сильнее, уже подходя к самому входу в церковь. Она невольно подняла взгляд, и в тот же миг яркие лучи солнца снова ударили по глазам, будто поджаривая их. — Ах, Боже! — тихо буркнула она. Девушка принялась судорожно протирать глаза, замедляя шаг, чтобы не запнуться и не растянуться на ровном месте, пока зрение застилали белые пятна от слепящего света.

***

Зайдя внутрь церкви и направившись к привычному месту, где она обычно сидела, Гэнгл присела и тихо принялась нашёптывать утреннюю молитву. Но что-то постоянно сбивало её — мысль об искусстве, будто она уже знала ответ, будто кто-то ей его подсказал. Выдохнув и открыв глаза, она поняла: молитва сегодня совсем не удалась. Но что поделать — время уже близилось к девяти, а Гэнгл до сих пор не успела ни поесть, ни увидеть родителей, что само по себе было удивительно. — Что же сегодня за утро такое... — прошептала Гэнгл, пытаясь заставить себя сосредоточиться. Она решила попробовать еще раз: прочитать молитву хотя бы про себя, надеясь, что это поможет унять хаос в голове. Девушка сделала глубокий вдох и медленный выдох. Мысли начали понемногу утихать, а пульсирующая боль в висках — отступать. «Божественное Сердце Иисуса...» — начала она привычные строки. «В единении с Пресвятой Девой Марией приношу Тебе все мои молитвы...» Всё шло идеально, как и каждое утро до этого. Слова лились плавно, принося долгожданный покой, но внезапно мысли об искусстве вернулись с новой силой. Одно из вчерашних воспоминаний вспыхнуло в сознании так ярко, будто сам Бог помог ей отыскать ту самую затерявшуюся нить.

***

— А почему люди вообще любят искусство? Что они в нём находят? — спросила Гэнгл, едва поспевая за своим новым знакомым, который ещё пару минут назад увлечённо рассуждал о живописи. — Это же просто мазки краски... Почему люди ищут в них столько сакрального смысла? Это же глупо. Недопонимание в её голосе было искренним. Гэнгл действительно не видела в холстах и скульптурах ничего великого — лишь застывший труд и годы стараний. Спустя секунду послышался тихий смешок. Девушка обернулась и снова поймала на себе взгляд Зубл — тот самый взгляд, от которого по коже пробегали мурашки. Его волосы в свете фонарей казались какими-то нереальными, завораживающими. «Чёртов алкоголь», — пронеслось в мыслях у Гэнгл, хотя она понимала, что дело не только в нём. — Ты смотришь на мазки, потому что видишь лишь поверхность, — спокойно ответила Зубл. — Люди не ищут смысла в самой краске. Они ищут его в том, что прошло сквозь неё. Она на мгновение замолчала, подбирая слова, словно боясь разрушить эту хрупкую, едва зародившуюся мысль. — Искусство — это не про то, что нарисовано. Это про то, что спрятано между линиями. Про паузы, про чувства, которые нельзя высказать напрямую. Взять ту же религию: икона — это ведь тоже просто краски и доска. Но для тебя это не доска, верно? Это окно. Окно к чему-то высшему. К тому, что другие, вроде меня, понять не в силах. Зубл снова мягко улыбнулась и тихо вздохнула: — Вот и здесь так же. Только вместо бога — человек. Художник оставляет на холсте кусок себя, а ты, глядя на это, находишь что-то своё. То, что никто другой, возможно, никогда не найдёт. Зубл замедлила шаг, сворачивая в узкую, притихшую улочку. — Ты говоришь «просто мазки». А кто-то видит там свой страх, свою любовь или одиночество... Видит себя в тот момент, когда на него никто не смотрит. Повисла короткая пауза, наполненная ночной прохладой. — Искусство не заставляет искать смысл. Оно просто даёт возможность его найти. Отыскать сокровище, которое принадлежит только тебе одной. Гэнгл не выдержала — на её лице появилась улыбка, переросшая в тихий, искренний смех. — Ты не говорил, что ты такой философ, — сквозь смех выдавила она. Зубл резко обернулась. На её лице застыла какая-то нелепая, смешная гримаса — смесь возмущения и растерянности. От этого вида Гэнгл зашлась уже звонким, заливистым смехом, который, казалось, заполнил всю пустую улочку. — Ты что, смеешься надо мной? Ты совсем уже? — притворно разозлилась Зубл. Она резко перехватила тонкое запястье Гэнгл и потянула её за собой, вглубь неизвестных переулков. — Всё, с тебя поход в галерею. Со мной, — добавила она. На её губах всё же промелькнула мимолетная улыбка, которая окончательно выдала её «фейковую» злость.

***

Гэнгл выдохнула. По коже прошла новая волна мурашек — то ли от сквозняка из открывшихся дверей храма, то ли оттого, что воспоминание задело что-то хрупкое и опасное. Мысль оборвалась так же резко, как и появилась, оставляя после себя странное послевкусие. Весь привычный шаблон её жизни будто треснул. Нити обещаний, которыми она была привязана к своим принципам, натянулись до предела и готовы были лопнуть. Реальность вернулась вместе со звуками: вокруг слышался шёпот людей, молящих Бога о прощении, любви или помощи. Болезни, бедность, страх — в церкви можно услышать всё, что обычно скрыто от глаз. Гэнгл задалась вопросом: а почему здесь она? Из-за искренней любви к Богу или из-за навязанной привычки? Густой запах воска и мерцающие огоньки свечей окончательно выдернули её из раздумий. Она опустила взгляд на свои руки, сцепленные в замок мертвой хваткой. Сделав глубокий вдох, она снова зашептала: — Труды, радости и страдания… Слова выходили автоматически. Она знала их наизусть, могла бы рассказать, даже если бы её разбудили посреди ночи. Но сегодня внутри было пусто. Молитва больше не приносила привычного облегчения. «Так быть не должно, надо начать заново», — пронеслось в голове. Гэнгл нахмурилась, зажмурилась, вдыхая воздух с привкусом старых масел и ладана. — Сегодняшнего дня… Прими их… — и слова застряли. Ком в горле не давал дышать. Ей вдруг показалось, что кто-то смотрит на неё издалека. Обернувшись, Гэнгл увидела лишь икону. Что этот образ значил для неё теперь? В ушах снова загудело, а виски сдавило болью. Перед глазами стояли не святые лики, а лицо того парня и его слова: «Каждый видит искусство по-своему». «А есть ли что-то, что может убить искусство?» — подумала она, невольно глядя на икону как на простую доску с краской.

***

Зубл скиталась по огромному хранилищу уже пару часов. Мать дала задание: отобрать работы XVII века для будущей выставки. В этой части города христианство в те времена было на пике, а значит, экспонатов было море: картины, статуи, церковная утварь. — Агх! — Зубл почти рычала, расхаживая между стеллажами. — Да тут нихрена нет нужного периода! Она со злостью пнула попавшийся под ногу камешек. Тот отскочил вглубь коридора, отозвавшись гулким эхом под высокими сводами хранилища. Она толкнула очередную дверь, за которой картин стало ещё больше. «Они тут размножаются, что ли?» — раздраженно подумала девушка. Подойдя к массивному столу, она открыла инвентарный блокнот, сверяя даты. — Наконец-то, — выдохнула Зубл, пробегая глазами по списку. Всё, что нужно, было здесь. Список оказался на удивление длинным — она и не подозревала, что родители скупили столько старины. Но внезапно её взгляд зацепился за одну странную деталь в описании.

***

Зубл рывком убрала пыльную ткань, под которой скрывалось полотно, и включила фонарик. Луч света разрезал темноту хранилища, и девушка на секунду будто выпала из реальности. — Ебать… — тихо выдохнула она, боясь спугнуть то, что уже начало щелкать внутри неё. Перед ней был семейный портрет. Огромный, пугающе подробный. Настолько, что казалось — ещё чуть-чуть, и кто-то из них моргнёт. Зубл прищурилась, наклонив голову, она пыталась не просто смотреть, а вытащить картину наружу, разобрать её на молекулы ощущений. Свет скользил по полотну, и оно отвечало — не как вещь, а как что-то живое, застывшее слишком давно. Это не было «сделано на память». Это была попытка пережить время. «Картина — это не мазки», — пронеслось в голове. «Это когда человек такой: "я не хочу исчезнуть", — и делает всё, чтобы его хоть кто-то потом почувствовал». Она сделала шаг ближе. На портрете была семья: отец, мать и двое детей. Мальчик лет семи сидел слишком ровно — не как ребёнок, а как манекен, которого заставили. Девушка-подросток смотрела чуть в сторону, будто уже тогда мечтала о жизни вне этого дома. Родители были ещё молодыми, но в их лицах проступала тяжесть, будто художник поймал не возраст, а усталость от жизни. Они были слишком… правильные. Слишком собранные. Словно позировали не художнику, а суду. — Семья, ага… — Зубл криво усмехнулась. — Только вот ощущение, будто вы не вместе, а просто стоите рядом. Каждый сам по себе. Даже пацан. «Вот она, вся ваша "святость", да?» — подумала она, переводя взгляд на золотой крест. «Снаружи золото, а внутри каждый тихо гниёт по-своему». Для Зубл крест всегда был просто формой, символом, который люди накачали смыслом. Но здесь он не выглядел как символ веры. Он выглядел как заявление. Как стена, которая делит их всех. Затем свет упал на вазу с цветами. Зубл замерла. Верхние бутоны были сухими, ломкими, нижние — свежие, живые, будто их только что срезали. «Долго же ты её писал… Время внутри картины разное. Верх уже умер, а низ ещё живёт. Как будто кто-то из них не дожил до конца работы». Зубл снова перевела свет на лица и вдруг почувствовала, как по коже пошли мурашки. Не от холода подвала, а от странного узнавания. Мать на портрете… Эти скулы, этот угол губ, этот взгляд, одновременно глубокий и потерянный. — Да ладно… — выдохнула она, отступая на шаг. Она не была копией. Но это была рифма. Линии лица, которые прошли сквозь поколения и где-то зацепились, чтобы повториться снова. — Гэнгл. Зубл опустила фонарик к самой рамке, ища подтверждение своей догадке. Внизу, на потемневшем золоте, была вырезана надпись: «1654 год, семья Постриг». — Да ну… — уже без удивления, а с каким-то неприятным холодком внутри протянула Зубл. — Династия, значит. Ну да, логично. Такие вещи просто так не исчезают. Она снова посмотрела на крест, на напряженные пальцы матери, на пустоту в глазах отца. «Искусство ведь всегда про трещины — про те моменты, где "правильность" даёт сбой. И здесь этих трещин слишком много». — Красиво. И пиздец как плохо одновременно, — Зубл провела рукой по затылку, стряхивая наваждение. «Вот за это люди и цепляются. Не за краску. А за момент, где всё начинает рушиться, но ещё не развалилось до конца». Она в последний раз взглянула на лицо «древней» Гэнгл. Яркое осознание ударило в голову: картина работала так же, как религия — ей не нужно было, чтобы в неё верили. Она просто брала тебя за горло и затаскивала внутрь. Зубл выключила фонарик. Тёмные силуэты семьи Постриг остались в темноте, но она знала — теперь этот взгляд будет преследовать её всю дорогу до выхода. — Это явно не просто фон, — бросила она в пустоту хранилища. — Запомнить бы. Потому что такие штуки всегда всплывают.

***

На небе уже проступили миллиарды звёзд — ярких, пульсирующих, словно каждая из них проживала свою отдельную долгую жизнь, указывая путь случайным странникам. Гэнгл шла по вечернему городу, кожей ощущая, как легкий ветерок остужает разгоряченные за день камни мостовой. Издалека доносились обрывки гитарных струн и раскатистый смех. Люди вокруг наслаждались моментом, делили этот вечер с любимыми — то самое чувство, которого Гэнгл не знала годами. Но теперь, вспоминая прошлую ночь, она будто ощутила его вкус на губах. Оно было тёплым и обволакивающим, но в то же время пугающе чужим. «Не моё. Мне не положено», — твердила она себе, хотя сердце упрямо грелось. Дорога петляла. Мимо время от времени проносились машины. Гэнгл смотрела на их огни и думала: у каждого водителя в этот поздний час есть место, где его ждут, или человек, к которому он спешит. У неё же не было ничего, кроме путаницы в мыслях. Она свернула на очередную узкую улочку. Девушка прожила в этом городе всю жизнь, но сейчас казалось, будто она видит эти стены впервые. Улочка была крохотной, по-испански уютной. Здесь жизнь не пряталась за закрытыми дверями. Каждые десять метров — порог, распахнутое окно, пара пластиковых стульев. Старики доживали свой век в благородном одиночестве, неспешно потягивая вино и наблюдая за новым поколением, а босоногие дети носились по кругу, искренне радуясь парному вечернему воздуху. Гэнгл продолжала прокручивать в голове вчерашний вечер. «Неужели я правда нарушила все свои обеты?» — от этой мысли в памяти всплыли слова парня...

***

— Знаешь, правила — это просто чьи-то старые страхи, записанные как истина, — голос Зубл звучал спокойно и уверенно. Она ответила это на очередную попытку Гэнгл оправдаться догматами и христианскими понятиями. Зубл подняла взгляд на тёмное небо, где уже проступали первые слабые звёзды, и продолжила, стараясь не спугнуть эту хрупкую атмосферу свободы: — Если правило тебя душит — значит, оно не твоё. А всё, что не твоё… можно оставить кому-нибудь другому. Она обернулась и мягко улыбнулась, заметив в глазах Гэнгл искренний, почти детский страх перед чем-то священным. — Жизнь одна, Гэнгл. И она слишком коротка, чтобы проживать её по чужим инструкциям. Свобода — это не когда можно всё. Это когда ты выбираешь сам… даже если иногда ошибаешься. Гэнгл тогда лишь подняла взгляд на стоявшего перед ней Зубл, пытаясь уложить в голове смысл этих слов. О таких вещах ей запрещали даже задумываться.

***

— Нет! — негромко вскрикнула Гэнгл в реальность. Прохожие обернулись, и она тут же ускорила шаг, пряча лицо в тени капюшона. «Так нельзя. Столько лет всё было хорошо. Один вечер не может всё изменить. Не может!» — яростно доказывала она себе. Но что-то внутри уже дало трещину. Та частичка её души, в которой она была уверена с детства, теперь предательски ныла. — Что же я тогда творила… — прошептала она. В груди росло непонятное чувство: жаркое, пульсирующее, от которого по коже бежали мурашки, а в горле застревал ком. Недопонимание себя и своих желаний душило её, пока резкая вибрация в кармане не вернула её в «здесь и сейчас». Гэнгл достала телефон. Уведомлений было в разы больше, чем утром. Какой-то бред от Джекса, сообщения от Кауфмо, который требовал объяснений, куда она сбежала... Риббит писала что-то полное напускной, фальшивой заботы. И среди всего этого — новое сообщение. Зубл: «Привет. Надеюсь, ты помнишь про обещание. Жду тебя в четверг в галерее». Гэнгл тяжело вздохнула и прижала пальцы к переносице. — Боже, ты ещё и пишешь… — пробормотала она, пряча телефон в глубину кармана. Она огляделась. «Где это я?» — вопрос возник сам собой. Район был похож на предыдущий, но здесь было меньше людей и гораздо больше музыки. Пока она стояла в растерянности, пытаясь понять, как выйти к дому, к ней с диким криком подбежали дети. — Девушка, девушка! Я вас вчера видел! — закричал первый мальчишка, едва не врезаясь в неё. — Да-да! И я тоже видел! — подхватил второй, запыхавшийся. У Гэнгл случился настоящий шок. Она была здесь? Вчера? — Вчера? — переспросила она, пытаясь выдавить улыбку, чтобы не испугать мальчишек. — Ну да, вчера! Вы что, не помните? — с восторгом затараторил ребенок. — Вы танцевали с тем парнем! А потом мой дедушка рассказывал вам историю города! Гэнгл не успела осознать услышанное, как оба мальчика схватили её за руки и потянули вглубь квартала. С каждым шагом становилось всё атмосфернее. В воздухе плыла мелодия, которую она знала и не знала одновременно — что-то старое, народное, хватающее за душу. Они вышли на небольшую площадь. Здесь жизнь кипела ярче, чем в центре. Пенсионеры хлопали в ладоши в такт гитаре, молодые люди шептались в тени апельсиновых деревьев, искренние улыбки освещали лица лучше любых фонарей. Пока дети тащили её за собой, Гэнгл смотрела на эти маленькие фонарики, развешанные между домами, и думала только об одном: почему этот розововолосый привёл её именно сюда? И почему здесь она чувствует себя более «дома», чем в собственной постели? — Дедушка! — закричал один из мальчишек, выпуская руку девушки и бросаясь к мужчине лет шестидесяти. — Что такое? — послышался хриплый, добродушный голос. Старик подхватил внука на руки, смеясь над его восторгом. — Помнишь ту девушку? Которая была с тем парнем, ну, с розовыми волосами! Помнишь?! — не унимался мальчишка, указывая пальцем на Гэнгл. — Вот, она снова пришла к нам! Мужчина поднял взгляд и действительно узнал гостью. Сегодня она была без своего яркого компаньона, но в её глазах застыла всё та же растерянность. Королёр мягко улыбнулся — точно так же, как улыбался им прошлым вечером. — Ola! А где же твой кавалер? Или он скоро подойдет? — спросил Королёр, подходя ближе. Он аккуратно опустил внука на землю и, не дожидаясь ответа, по-отцовски обнял Гэнгл. Это было так естественно и просто, что девушка на секунду замерла. — Ola… Ola… — тихо отозвалась она, не ожидая такого приема. Объятия старика оказались удивительно теплыми — куда теплее, чем остывающий вечерний воздух. — Я одна сегодня… — добавила она, неловко отвечая на жест, который вдруг показался ей самым правильным событием за весь день. Когда они отстранились, Королёр жестом указал на два свободных плетёных стула у входа в свой дом, без слов приглашая её присесть и разделить с ним эту тишину.

***

Пока мальчишки с криками умчались куда-то вглубь дворов, Гэнгл осталась сидеть на месте, стараясь как можно сильнее вжаться в плетеную спинку стула. Ей хотелось стать невидимой, раствориться в тенях этой уютной улочки. Она украдкой взглянула на Королёра. Мужчина, казалось, совсем забыл о её неловкости: он прикрыл глаза и тихо отбивал ногой ритм играющей неподалеку песни. Было видно, что он не просто слышит музыку — он живет ею, ловя каждый бит. — Так где же твой парень? Или тебе здесь так понравилось, что решила прийти проверить, не приснилось ли всё это? — спросил Королёр, переводя взгляд с внука на девушку. Он явно заметил, как от его вопроса она еще сильнее сжалась. — Мы... мы не встречаемся. Мы просто знакомые, — ответила она, поспешно отводя глаза в сторону. — Просто познакомились вчера на благотворительном вечере, и всё... — Гэнгл начала было путаться в объяснениях, но старик мягко её перебил. — Ты уже это рассказывала, — усмехнулся он, возвращаясь взглядом к внуку, который с заливистым смехом неуклюже танцевал с маленькой девочкой. — Не нужно повторяться. Он помолчал секунду, а потом добавил с какой-то особенной, доброй хитринкой в голосе: — Но со стороны казалось, что вы близки. Совсем как пара. Вон, посмотри на них, — он указал подбородком на детей. — Точно так же, как мой малец с той девчонкой. Гэнгл подняла взгляд. Двое детей кружились в танце, искренне улыбаясь друг другу и смеясь так сильно, что у них перехватывало дыхание. Этот вид подействовал на неё как вспышка. В памяти вдруг отчетливо проступил момент из прошлой ночи: она сама, здесь же, на этой площади, танцует с Зубл. Она вспомнила, как нелепо ставила ноги, как задыхалась от смеха и как крепко — и в то же время бережно — её держал этот розововолосый парень. Это было настолько честно и живо, что воспоминание начало оживать само по себе, заставляя сердце биться чаще.

***

Вокруг было шумно от смеха, а из приоткрытого окна на втором этаже доносилась тихая, чуть скрипящая музыка — старое радио играло что-то знакомое. «Знакомая мелодия», — мелькнуло в голове у Гэнгл, пока она шла следом за своим новым знакомым. Казалось, здесь его знал каждый — стоило сделать пару шагов, и кто-то обязательно здоровался, окликал, хлопал по плечу. — Ola, amigo! Сколько лет, сколько зим! Как сам, что тебя сюда занесло? Скидку на тату сделаешь? — со смехом выпалил парень, налетевший на Зубл и тут же сжавший её руку в приветствии. — Olaa! — рассмеялась Зубл, отвечая на пожатие. — У меня всё отлично. Только тату я больше не делаю, прости. Она бросила быстрый взгляд назад — проверить, не потерялась ли её спутница в толпе. — Да ладно, серьёзно бросила?! — парень схватился за голову, замедляя шаг. — И кому мне теперь тату делать?! А где сейчас работаешь? Зубл только рассмеялась в ответ, не торопясь с объяснением. А Гэнгл их разговор почти не слышала — голоса вокруг сливались в один негромкий гул, из которого выхватывались только обрывки слов и музыка. Голова была будто в другом месте. «Где это мы?» — успела подумать она, прежде чем что-то твёрдое врезалось ей в лоб. — Ауч… — тихо охнула девушка, потирая ушибленное место. — Прости, — мгновенно отозвалась Зубл, разворачиваясь к ней. — Я случайно, не рассчитал… — Всё хорошо, не извиняйся, — ответила Гэнгл, поднимая взгляд. В глазах напротив читалось неподдельное беспокойство — слишком искреннее для такой мелочи. «Он так волнуется из-за этого…» — подумала она, и мысль почему-то отозвалась теплом где-то внутри. Тут где-то рядом снова зазвучала та самая мелодия — теперь ближе, отчётливее, будто сама улица нарочно подвела их к ней. — Знаешь эту песню? — спросила Зубл, заглядывая Гэнгл в глаза с какой-то почти детской надеждой. Та лишь молча кивнула. Дальше начиналась узкая площадь, утопающая в свете крошечных гирлянд, протянутых между домами. Воздух пах апельсиновыми деревьями и чем-то сладким — то ли вином, то ли вечером. Где-то рядом старик перебирал струны гитары, не торопясь, будто у него было всё время мира, а пара пожилых соседей покачивались в такт на своих расшатанных стульях. Зубл взяла руки Гэнгл в свои. — Давай станцуем. Всё равно прогулка почти закончилась. Она тут же начала покачиваться — несильно, без претензии на технику, просто отдаваясь ритму. — Я не умею, — пробормотала Гэнгл, ощущая, как холодный вечерний воздух касается кожи, но мурашки почему-то не появлялись — то ли от движения, то ли от близости. — Дело не в том, умеешь ты или нет, — мягко сказала Зубл, на секунду прикрыв глаза, будто слушая что-то внутри себя. — Понимаешь, большинство людей всю жизнь танцуют головой. Считают шаги, боятся ошибиться, смотрят на чужие ноги вместо своих. И в итоге даже не танцуют — просто выполняют упражнение. Она слегка сжала пальцы Гэнгл, не отпуская. — А свобода — это когда ты перестаёшь спрашивать разрешения у головы. Тело само знает, что делать, если ты ему позволишь. Оно умнее всех твоих правил и страхов — просто мы редко даём ему шанс. Зубл сделала шаг ближе, продолжая покачиваться. — Закрой глаза. Перестань думать о том, что подумают, как выглядишь, правильно ли это. Просто слушай ритм — и иди за ним. Один раз. Только сегодня. Что-то в этих словах задело глубже, чем Гэнгл готова была признать. Она закрыла глаза — и позволила телу решать самому.

***

Аккорды гитары в реальности стихли последним дрожащим звуком, и Гэнгл вынырнула из воспоминания так резко, будто её окунули в холодную воду. Сердце колотилось точно так же, как там, во сне-не-сне. Королёр, заметив, как изменилось её лицо, понимающе хмыкнул, но не стал спрашивать. — Ну что, — сказал он, легонько постукивая ладонью по подлокотнику плетёного стула, — насиделась со стариком? — Простите, мне, наверное, пора, — пробормотала Гэнгл, поспешно вставая. Щёки горели, и она была почти уверена, что в темноте это не так заметно. — Заходи ещё, — просто ответил Королёр, не пытаясь её удержать. — С кавалером или без. Гэнгл неловко улыбнулась и поспешила прочь, провожаемая детским смехом где-то позади.

***

Понемногу, пока улочка оставалась позади, начал пропадать тот тёплый, почти домашний запах — смесь нагретого за день камня, вина и чьего-то скромного ужина из распахнутых окон. С каждым шагом он истончался, будто кто-то медленно убавлял громкость где-то на краю слуха. А вместе с ним растворялось и то странное, непривычное ощущение свободы — лёгкое, почти невесомое, поселившееся в груди где-то между гитарными аккордами и чужими тёплыми руками. «Стой, какой свободы?» — мысленно осадила себя Гэнгл, уже вернувшись на шумные центральные улицы, где свет фонарей резал глаза холодной белизной, совсем не похожей на тёплое мерцание гирлянд, оставшихся где-то позади, в другом, почти приснившемся мире. Туристы рассаживались по кафе и ресторанам, перекидываясь обрывками чужих языков. Из распахнутых дверей баров и клубов выплёскивалась музыка — резкая, электронная, с тяжёлым басом, который грубо перекрывал собой ту, что звучала всего пару кварталов назад. Та была настоящей, живой, рождённой из струн и человеческого голоса. Эта — будто записанной впрок, для всех и ни для кого. Вдоль набитых людьми улиц вечерняя прохлада ощущалась всё острее, забираясь даже под плотную ткань худи, и Гэнгл невольно прибавила шаг, обхватив себя руками. Город вокруг постепенно стирал с неё всё, что налипло за этот странный вечер — запахи, музыку, тепло чужой ладони, — заменяя привычной, выверенной тишиной собственных мыслей. Проходя мимо тёмного, уже закрытого на ночь силуэта церкви, она вдруг услышала до боли знакомый голос, врезавшийся в эту хрупкую тишину, как камень в стекло. — Гэнгл! Девушка с зелёными бантами уже летела к ней через площадь, и через секунду крепкие объятия буквально сбили её с ног, выбив из лёгких остатки вечернего воздуха. — Куда ты вообще пропала вчера и почему не отвечала?! Это же был важный вечер! — выпалила Риббит, чуть отстраняясь и впиваясь взглядом, в котором смешались обида и неподдельное беспокойство. — Просто… мне стало плохо, и я решила уйти, — быстро соврала Гэнгл, отводя глаза в сторону тёмных окон ближайшего дома — лишь бы не встретиться с этим взглядом, лишь бы не рассказывать о том, что провела весь вечер с тем розоволосым парнем, чьё тепло до сих пор будто оставалось где-то на коже. — Ты вообще представляешь, как Джекс психовал? Боже, а Кауфмо уже чуть ли не звонил в полицию, чтобы тебя искали, — продолжала отчитывать её Риббит, бесцеремонно подхватывая под руку и увлекая за собой в сторону дома. — Могла бы хоть утром ответить. Ну, хотя бы жива — уже радует. Гэнгл лишь молча кивала, шагая рядом, а внутри впервые по-настоящему оседала ложь — тяжёлая, незнакомая, совсем не похожая на те мелкие грехи, в которых её учили каяться по воскресеньям.