Гравитация отсутствия

Они никогда не говорили "люблю". Вместо этого Авантюрин оставлял на столе Веритаса чашку с кофе — без сахара, с щепоткой соли, как тот пил. А Веритас молча правил его рапорты, потому что Авантюрин до сих пор путал "тся' и "ться", даже если от этого зависела жизнь. Они работали вместе три года. Совместные вылеты, грязные переговоры, перестрелки в ангарах. Ночи, когда кто-то из них — чаще Авантюрин — просыпался в холодном поту от старых кошмаров, а второй — всегда Веритас — просто сидел рядом и молчал. Потому что слова — мусор. А присутствие — всё. Их называли «золотой парой» Корпорации. Авантюрин — лицо, харизма, риск. Веритас — мозг, расчёты, гарантия того, что риск не убьёт. Но у всего есть срок годности. Даже у них. Это случилось в среду. Веритас помнил каждую деталь — серая пелена над станцией "Альтаир-9" запах озона после метеоритного роя, и голос начальника департамента, равнодушный, как автоответчик. — Авантюрин — в сектор В-17, колония "Гиперион". Переговоры с синдикатом. Доктор Рацио — в сектор Г-3, объект "Ковчег". Калибровка гравитационных аномалий. Срок: неопределённый. — Это ошибка, — сказал Веритас, даже не подумав. — Это приказ, доктор. Авантюрин стоял у окна с чашкой кофе и не оборачивался. Только плечи чуть напряглись. — Мы команда, — произнёс Веритас тише. — Нас разделять нельзя. Тактическая нецелесообразность. — Тактическую целесообразность определяю не я, — начальник даже головы не поднял. — У вас разные профили. Вы нужны в разных точках. Сбор через... — он глянул в график, — через девять месяцев. Может, через год. В кабинете стало тихо. Год. Для Веритаса это был просто отрезок времени. 365 дней. Он мог заполнить их работой, формулами, отчётами. Проблема была не в цифрах. Проблема была в том, что Авантюрин улыбнулся. Криво, наигранно, с тем самым налётом самоубийственного спокойствия, который всегда означал одно: "Мне ужасно болно, но я ниаоола тебе этого не покажу". — Ну что ж, — Авантюрин повернулся и поставил чашку на стол. Стекло звякнуло. — Приятно было поработать, док. — Не "было", — резко ответил Веритас. — Будет. — Конечно, — Авантюрин кивнул, но взгляд его разноцветных глаз скользнул куда-то сквозь Веритаса. — Встретимся через год. Я привезу тебе сувенир из синдиката. Голову какого-нибудь босса в банке. Он усмехнулся собственной шутке, но Веритас не засмеялся. Он смотрел на его руки. Они дрожали. Совсем чуть-чуть. Обычный человек не заметил бы. Но Веритас запоминал всё. Каждый жест, каждый сбой в дыхании. Потому что Авантюрин никогда не просил помощи, но его тело всегда кричало за него. — Когда вылет? — спросил Веритас. — Завтра, в шесть утра. — Авантюрин сунул руки в карманы, пряча дрожь. — А ты? — Послезавтра. В два. — Разминулись. Эти два слова повисли в воздухе как пуля, застрявшая в лёгком. Всегда рядом, но никогда — одновременно. — Тогда... — Веритас замолчал. Он не знал, что сказать. Его словарь из семи тысяч терминов вдруг оказался пуст. — Береги себя. — Ах, док, — Авантюрин улыбнулся шире, но глаза остались мёртвыми. — Ты же знаешь, я живучее таракана. Он вышел, не обернувшись. Веритас стоял посреди комнаты, слушая, как стихают шаги. Короткие. Быстрые. Авантюрин всегда ходил так, будто убегал от кого-то. Или от себя. Только когда дверь закрылась, Веритас позволил себе выдохнуть. И впервые за долгое время дыхание сбилось. Сектор Г-3, объект "Ковчег", оказался ледяной глыбой на краю галактики. Гравитационные аномалии там переворачивали небо и землю местами, время текло как патока. Веритас жил в модуле размером с контейнер, работал по восемнадцать часов, спал, когда отключалось сознание. Он думал, что будет легко. Ошибся. Первый месяц он просто работал. Загрузил себя расчётами так, что не оставалось времени на мысли. Формулы, чертежи, коррекция датчиков. Его мозг работал как хорошо смазанный механизм. Проблема в том, что механизмы не чувствуют. А он — чувствовал. По ночам, когда стерильная тишина модуля давила на уши, Веритас ловил себя на том, что прислушивается. Ждёт шагов за дверью. Ждёт запах дорогого парфюма и опасности. Ждёт голос: "Док, ты ещё не спишь? Я тут кофе принёс, хотя он всё равно отвратительный". Но шагов не было. Авантюрин не звонил. Раньше они переписывались каждый день — коротко, ёмко, часто бессмысленно. "Жив?" — писал Веритас. "Живее всех живых", — отвечал Авантюрин. Иногда присылал фотографии: искажённые пространством пейзажи, чьи-то окровавленные карты, свою тень на стене. Теперь — тишина. Веритас написал сам. На второй день после прибытия. "Координаты. Подтверди получение". Ответ пришёл через шесть часов. Одно слово: "Подтверждаю". И всё. Веритас смотрел на экран, перечитывая эти одиннадцать букв, как древний манускрипт. Что-то было не так. Авантюрин не мог писать так сухо. Он всегда сыпал эмодзи, восклицательными знаками, глупыми шутками про то, что его убьют, но он воскреснет. А тут — "Подтверждаю". Веритас набрал новое сообщение. Стер. Набрал снова. Стер. В итоге написал: "Сектор В-17 опасен. Отчёт обстановки". Ответ пришёл только на следующий день: "Всё под контролем. Не лезь". "Не лезь". Веритас почувствовал, как что-то сжалось в груди. Не сердце — сердце было в порядке, он проверял. Что-то другое. Для чего в его анатомическом атласе не было названия. Он не стал писать больше. Прошёл второй месяц. Веритас закончил калибровку первичного контура и понял, что работы осталось на пять месяцев, а не на девять. Он мог ускориться. Закончить за три. Но тогда его отправят куда-то ещё. А если остаться здесь, на "Ковчеге", то, возможно, они с Авантюрином вернутся на базу одновременно. Он специально растягивал работу. Это было нелогично, нерационально, противно всей его натуре. Но он делал это каждый день, находя тысячу мелких причин перепроверить уже проверенное. Потому что где-то там, за двадцать парсеков, Авантюрин спал один в таком же безликом модуле. И, возможно, тоже не спал. В конце второго месяца Веритас получил неофициальный отчёт. Не от Авантюрина — из общей базы Корпорации. Сводка инцидентов по сектору В-17. Атака на колонну снабжения. Перестрелка в нейтральной зоне. Потери: трое гражданских, один сотрудник. Имя сотрудника было зачёркнуто чёрной полосой. Веритас смотрел на эту полосу двадцать минут. Потом открыл личный канал. — Ты жив? Ответ пришёл через три минуты. Рваный, короткий. — Жив, чёрт возьми. Успокойся. Веритас закрыл глаза. "Жив". Одно слово. Но оно весило больше, чем все формулы в его голове. К концу четвёртого месяца они почти перестали общаться. Не потому, что поссорились. А потому, что каждый звонок был пыткой. Авантюрин выглядел всё хуже — круги под глазами, искусственная улыбка, которую он надевал как маску. Веритас видел это даже сквозь помехи связи. — Ты не спишь, — сказал Веритас во время очередного разговора. Не вопрос — утверждение. — Сплю, — Авантюрин откинулся на спинку кресла. Его рука лежала на столе, и Веритас заметил новую повязку — через ладонь, чуть выше запястья. — Просто у нас тут местные развлекаются. Стреляют по ночам. — Рана. — Царапина. — Лжёшь. — А ты педиатр? Веритас сжал челюсть. Он хотел сказать: "Прекрати притворяться. Прекрати каждый раз лезть на рожон. Я волнуюсь за тебя". Но вместо этого сказал: — Ты хромаешь на правую ногу. И ты перестал пользоваться левой рукой в жестикуляции. Твоя рана не царапина. Это пулевое. Авантюрин замер. На секунду его маска треснула. Веритас увидел то, что скрывалось под ней — усталость, почти животную, и какой-то глухой, беспросветный страх. Не перед смертью. Перед тем, что он не успеет. — Док, — голос Авантюрина сел. — Не надо. — Что "не надо"? — Лечить меня на расстоянии. — Авантюрин провёл здоровой рукой по лицу, стирая невидимую грязь. — Я справлюсь. Как всегда. — А если нет? Авантюрин посмотрел прямо в камеру. Его разноцветные глаза — один золотой, другой розовый, как закат на умирающей планете — смотрели так, будто он видел Веритаса насквозь. — Тогда ты напишешь красивую речь на мои похороны. — Он усмехнулся. — Что-нибудь про то, что я был безрассудным идиотом, но с хорошим вкусом на кофе. — Я не пойду на твои похороны, — тихо сказал Веритас. — Почему? — Потому что ты не умрёшь раньше меня. Я не разрешаю. Авантюрин моргнул. Один раз. Второй. А потом связь прервалась — помехи или он сам отключился, Веритас так и не понял. Он сидел перед тёмным экраном, слушая шипение статического шума, и считал в уме. Дни. Часы. Минуты. До следующего разговора оставалось неизвестно сколько. Он ненавидел неизвестность. Восьмой месяц. Веритас закончил работу на "Ковчеге" досрочно. Не потому, что перестал тянуть время — он просто больше не мог сидеть на месте. Отчёт лёг на стол начальству с пометкой «срочно». Он ждал приказа о возвращении. Вместо этого получил новый маршрут: сектор Д-9. Ещё одна аномалия. Ещё полгода вдали от всего. Веритас впервые в жизни написал рапорт об отказе. Аргументированный. Семь страниц. Со ссылками на усталость материала, психологическую несовместимость с длительной изоляцией и личную необходимость в синхронизации с напарником. Его вызвали на ковёр. — Доктор Рацио, — начальник департамента (новый, ещё более бездушный) смотрел на него через голограмму. — Ваш отказ не обоснован. Вы здоровы. Ваша психическая устойчивость — эталон. Приказ остаётся в силе. — Моя психическая устойчивость — результат работы с конкретным человеком, — сказал Веритас. — Без него показатели снижаются. — У вас есть другие напарники. — Других напарников не существует. Есть один. И он в секторе В-17. Начальник помолчал. Потом сказал то, что Веритас запомнил на всю жизнь: — Ваш напарник, Авантюрин, запросил перевод в другой отдел. Постфактум. Он не хочет с вами работать. Веритас почувствовал, как мир сложился пополам, как лист бумаги по линии сгиба. — Что? — выдохнул он. — Он подал заявку на постоянное закрепление в секторе В-17. Мотивация: "эффективность выше в одиночных миссиях". Так что, доктор, ваши аргументы неактуальны. Вы свободны. Голограмма погасла. Веритас стоял посреди пустого кабинета, сжимая в руке рапорт, который никто не читал. "Не хочет с вами работать". Он знал, что Авантюрин — лжец. Профессиональный, талантливый, почти гениальный. Но это было не враньё. Это было отстранение. Веритас достал коммуникатор. Написал одно сообщение. Дваслова. — Объясни. Пожалуйста. Ответ пришёл через пять часов. Одно предложение. — Ты заслуживаешь кого-то, кто не сломается у тебя на руках. Веритас смотрел на экран, пока тот не погас от бездействия. Он не заплакал. Он не умел. Но он сидел в темноте до самого утра, и на его лице не было ни одной эмоции — только пустота, которую он сам в себе вырастил много лет назад. Девятый месяц. Последний. Веритаса всё-таки отправили в сектор Д-9. Он работал как машина — без сбоев, без эмоций, без мысли о том, что делает. Мозг функционировал. Сердце билось. О душе он предпочёл не думать. Он не писал Авантюрину. Авантюрин не писал ему. Иногда Веритас заходил в общую базу и смотрел статус напарника: "активен, миссия продолжается". Жив. Работает. Не сломался. Или сломался, но скрывает. Веритас знал, почему Авантюрин подал тот перевод. Не потому, что не хотел работать. А потому, что боялся. Боялся, что однажды его убьют на задании, а Веритас будет рядом. Боялся, что тот увидит его слабость, его страх, его человеческую, непрофессиональную привязанность. Авантюрин всегда уходил первым. Потому что оставаться — больнее. Веритас понимал это. Понимал, но не принимал. Потому что он тоже боялся. Боялся, что если они не встретятся снова, он так и не скажет того, что нужно было сказать ещё три года назад, когда Авантюрин впервые оставил на его столе чашку с солёным кофе. Последняя неделя. Веритас получил приказ о возвращении на центральную базу. Сектор Д-9 закрыт. Отчёт сдан. Он летел на транспортном корабле один, глядя на звёзды, которые не имели для него никакого значения. Он знал, что Авантюрин тоже должен вернуться. Сектор В-17 закончил программу. Графики сходились. Они должны были пересечься на базе. Четырнадцатого декабря, в девять утра по стандартному времени. Веритас считал минуты. База встречала его запахом дешёвого кофе, гулом генераторов и равнодушием стен. Веритас прошёл досмотр, сдал отчёт, получил временный пропуск. Всё автоматически. Всё как всегда. Но внутри всё сжалось. Он вошёл в общий холл — огромное помещение с куполообразным потолком, где сотрудники Корпорации пересекались между миссиями. Серый свет. Серые лица. Серое время. Авантюрина не было. Веритас сел на скамью у стены. Ровно в девять. И стал ждать. Прошло десять минут. Двадцать. Час. Он не двигался. Не проверял коммуникатор. Просто сидел и смотрел на входную дверь, за которой каждую секунду мог появиться кто-то, кого он не видел девять месяцев. Девять месяцев. Двести семьдесят четыре дня. Шесть тысяч пятьсот семьдесят шесть часов. Каждый час он помнил. В 10:15 дверь открылась. Авантюрин вошёл не так, как раньше. Не было этой хищной, скользящей походки, не было надменной улыбки, не было блеска в глазах. Он шёл медленно, припадая на правую ногу, плечи ссутулены — будто нёс на них вес мёртвой звезды. Он был один. Никто не встречал его. Никто не улыбался. Сотрудники расступались перед ним, как перед призраком — не потому, что боялись, а потому, что не замечали. Авантюрин остановился посреди холла. Огляделся. И увидел Веритаса. Веритас смотрел на него в упор. Не моргая. Не дыша. Он видел каждую новую морщину, каждый синяк под глазами, каждый шрам. Авантюрин похудел. Постарел. Выглядел так, будто его выжали и забыли выбросить. Но его глаза — разноцветные, безумные, красивые — когда они встретились со взглядом Веритаса, зажглись. Не улыбка. Не радость. Что-то другое. Животное, первобытное, то, что не поддаётся классификации. " Я жив и в порядке", — сказали его глаза. "Я знаю", — ответил Веритас. Они стояли так несколько секунд. Может, вечность. Время на базе текло иначе. А потом Авантюрин сделал шаг. Один. Второй. Третий. Веритас встал. Он не знал, что скажет. Он готовил сотни речей — рациональных, логичных, выверенных. Он собирался сказать: "Твой перевод был тактически неверным решением" или "Твоя самодиагностика ошибочна", или "Ты не имел права принимать решения за нас двоих". Но когда Авантюрин оказался в шаге от него, Веритас забыл все слова. Потому что Авантюрин плакал. Беззвучно. С сухими глазами, но с мокрыми дорожками на щеках. Лицо не дрожало, но слёзы текли сами, предательские, неконтролируемые. — Док, — прошептал он. Голос сел до хрипа. — Я... — Молчи, — сказал Веритас. И шагнул вперёд. Он не обнимал никого восемь лет. Он забыл, как это — чувствовать чужое тепло, чужое дыхание, чужую боль. Но когда его руки сомкнулись вокруг плеч Авантюрина — острых, хрупких под тканью дорогого пальто, — он вспомнил. Всё. Авантюрин уткнулся лицом ему в шею. Пальцы вцепились в спину так, будто он тонул, а это был единственный спасательный круг во всей вселенной. — Прости, — выдохнул Авантюрин в кожу. — Прости, я... я думал, так будет лучше. — Ты идиот, — сказал Веритас. — Клинический идиот. — Знаю. — Твоя тактика избегания работает только в покере. Не в жизни. — Знаю. — Я... — Веритас замолчал. Серый свет холла. Серые лица равнодушных сотрудников, которые уже отвернулись. Гул генераторов. Запах дешёвого кофе. И двое мужчин, которые не умели говорить о чувствах, но которые сейчас стояли, обнявшись, посреди всего этого равнодушия, и не собирались отпускать. — Я скучал, — наконец сказал Веритас. Тихим голосом. Без пафоса. Без красивых метафор. Авантюрин всхлипнул. Один раз. И замер. — Я тоже, — сказал он. — Каждый день. Каждую чёртову минуту. Они стояли так долго. Минуту. Пять. Десять. Веритас чувствовал, как бьётся сердце Авантюрина — слишком быстро, слишком неровно, как у сломанного механизма. И своё собственное — такое же сломанное, такое же неровное. Идеальная синхронизация двух неидеальных существ. — Не делай так больше, — сказал Веритас. — Никогда. — Не буду, — Авантюрин поднял голову. Лицо мокрое, глаза красные, улыбка кривая, болезненная, но настоящая. Впервые за девять месяцев — настоящая. — Обещаешь? — спросил Веритас. Авантюрин посмотрел на него долгим взглядом. Тяжёлым. Усталым. Слишком взрослым для того мальчишки, который когда-то ворвался в его кабинет без стука. — Обещаю, — сказал он. — Но ты тоже. Не бросай меня. — Я никогда тебя не бросал, — тихо ответил Веритас. — Ты сам бросил. А я просто ждал. И он снова притянул его к себе — крепко, почти до боли, так, что затрещали кости. Потому что иногда единственный способ сказать "люблю" — это сжать кого-то в объятиях так сильно, чтобы он почувствовал каждую косточку, каждую трещину, каждую пустоту внутри. И чтобы понял: я здесь. Я не ушёл. Я никогда не уйду. Даже если вселенная против. Даже если завтра нас снова разлучат. Сегодня — мы вместе. Они вышли из холла, когда часы показывали 11:47. Авантюрин всё ещё держал Веритаса за руку — не за пальцы, не за запястье, а именно за руку, сплетя свои бледные, дрожащие пальцы с его твёрдыми, уверенными. — Ты не изменился, — сказал Авантюрин, косясь на него. — Ты изменился, — ответил Веритас. — Похудел на семь килограммов. Новые шрамы: два на предплечье, один на шее. Колено разболелось. Ты не спал больше четырёх часов за последние... двести дней? — Триста, — поправил Авантюрин. — Но ты прости. — Я не прощаю. Я фиксирую. Они прошли по пустому коридору. Авантюрин остановился у автомата с кофе, достал две чашки. — С солью? — Ты помнишь. — Я всё помню, док. — Авантюрин протянул ему чашку. Пальцы соприкоснулись. — Даже то, что хотел забыть. Веритас взял кофе. Сделал глоток. Горький. Солёный. Правильный. — Знаешь, — сказал он, глядя на Авантюрина поверх чашки, — я посчитал вероятность нашей встречи сегодня. 37,4%. — Оптимистично. — Нет. Это самый низкий показатель за три года. Авантюрин усмехнулся. Нормально. Не наигранно. По-настоящему. — И всё же мы встретились. — Да, — Веритас кивнул. — Вопреки статистике. Вопреки логике. Вопреки всему, во что я верю. Он помолчал. — Возможно, ты всё же научил меня чему-то. Например, тому, что не всё в этом мире можно просчитать. Авантюрин посмотрел на него долгим, тёплым взглядом. — Док... Веритас. — Что? — Я люблю тебя. Веритас поставил чашку. Сделал шаг. Ещё один. — Я знаю, — сказал он. — И я тоже. Он снова обнял Авантюрина — посреди серого коридора, под мигающей лампой, с запахом дешёвого кофе в воздухе. И прошептал ему в макушку: — Я отозвал твой перевод. Сегодня утром. Авантюрин замер. Отстранился ровно настолько, чтобы заглянуть в лицо Веритаса. В его разноцветных глазах плескалось что-то огромное, невысказанное. — Что? — Я подал служебную записку. С формулировкой "личная необходимость в постоянной синхронизации с напарником". Начальник подписал. С понедельника мы снова работаем вместе. Авантюрин не дышал. — Ты серьёзно? — Я никогда не шучу про документы. Авантюрин рассмеялся. Настоящим, хриплым, мокрым смехом — сквозь слёзы, которые всё ещё текли по щекам. Он ударил Веритаса кулаком в грудь — слабо, по-детски. — Ты ненормальный, Веритас Рацио. — Возможно, — согласился Веритас. — Но теперь ты от меня никуда не денешься. Авантюрин уткнулся лицом ему в плечо и затих. Только плечи вздрагивали. Веритас гладил его по спине — медленно, тяжело, так, как гладят то, что боишься сломать. — Никогда больше не пиши "прощай", — тихо сказал Веритас. — Ни в сообщениях. Ни в шутку. Никогда. — Обещаю, — глухо ответил Авантюрин в его мундир. — И не смей просить перевод, чтобы "меня защитить". Я сам решаю, от кого меня защищать. — Обещаю. — И спи больше четырёх часов. Это приказ. Авантюрин поднял голову. Его лицо было красным, опухшим от слёз, но улыбка — настоящая, широкая, почти мальчишеская — делала его красивее, чем все дорогие костюмы во вселенной. — А если мне будут сниться кошмары? — Я буду рядом, — ответил Веритас. — Как раньше. Авантюрин сжал его пальцы — крепко, почти до боли. — Ты не передумаешь? — Я никогда ничего не делаю без расчёта, — сказал Веритас. — И мой расчёт показывает: моя жизнь лучше, когда ты в ней есть. Даже когда ты ведёшь себя как идиот. — А если я буду вести себя как идиот часто? — Я привык. Авантюрин рассмеялся снова — легко, свободно, так, как не смеялся девять месяцев. — Тогда пошли, — сказал он, потянув Веритаса за руку. — Я хочу настоящий кофе. И чтобы ты сидел напротив. И чтобы мы никуда не торопились. — У нас есть понедельник, — напомнил Веритас. — У нас есть всё время мира, — поправил Авантюрин. Они вышли из коридора на открытую галерею. Внизу расстилалась база — огни, корабли, люди, которые спешили по своим делам. А над головой — звёзды. Миллиарды звёзд. Авантюрин остановился, запрокинул голову и выдохнул. — Знаешь, док... я, кажется, первый раз за девять месяцев не боюсь, что завтра не наступит. Веритас встал рядом. Плечом к плечу. — Завтра наступит, — сказал он. — И послезавтра. И через год. Я просчитал. — Всё можно просчитать? — Не всё, — Веритас повернулся к нему. — Но то, что я останусь, — можешь даже не сомневаться. Это не вероятность. Это аксиома. Авантюрин посмотрел на него долгим взглядом. Потом шагнул вперёд и поцеловал — легко, почти невесомо, в уголок губ. — Тогда пошли домой, — сказал он. И они пошли. Вместе. «Non est ad astra mollis e terris via» — «Нет с земли лёгкого пути к звёздам». — Луций Анней Сенека