all you're touches

Танцзал на следующий день стал невольной нейтральной территорией, а хореография — общим врагом, перед лицом которого все личные бури отступили на второй план. Номер был сложный, с резкими сменами ритма и синхронными движениями, требовавшими абсолютной концентрации от всех семерых. Когда хореограф ставил их в пару на отработку связки, где нужно было держаться за руки и делать зеркальные движения, Джейк и Хисын едва касались кончиков пальцев, их взгляды упорно избегали встречи, было неловко. Но танец — вещь безжалостная и нужно было делать правильно, чувствовать ритм и партнера. Первый лед тронулся, когда Джейк, задумавшись, сделал поворот не в ту сторону и чуть не столкнулся лбом с Хисыном. Тот инстинктивно поддержал его за плечи, чтобы они оба не упали. — Ребята, не в ту сторону, а Джейки – молодец, — со смешком вырвалось у Хисына, и в его голосе прозвучала знакомая, легкая насмешка, лишенная той натянутой осторожности, что была в последние недели. Джейк, покраснев от досады на свою ошибку, фыркнул: — Никто, кроме меня, хён. И они оба неожиданно рассмеялись, коротко, сбивчиво, но искренне. Это был смех над общей неудачей, над абсурдностью ситуации, над усталостью и, наверное, именно он прорвал плотину. Дальше всё словно вернулось на круги своя. Когда Ни -ки на полном серьезе перепутал всю последовательность движений и начал импровизировать под смех остальных, Хисын, показывая правильный вариант, сам сбился и завалился от смеха прямо на Джейка. Тот, не ожидая, едва устоял на ногах, обхватив старшего за талию в попытке удержать равновесие. От такого внезапного, полного веса близости у Джейка на секунду перехватило дыхание, а сердце бешено застучало где-то в горле, но вокруг все хохотали, и он, присоединившись к общему веселью, просто оттолкнул Хисына, криво улыбаясь: — Ты тяжелее, чем выглядишь, хён! Хисын, отряхиваясь, лишь качнул головой, и в его улыбке не было напряжения, которое пронзало все эти недели. Они снова стали командой. Старший поправлял угол поворота Джейка, уже не задумываясь, кладя руку ему на лопатку. Джейк, в свою очередь, тыкал пальцем в Ли, когда тот опаздывал с выходом на сильную долю. Они подшучивали, обменивались взглядами, когда кто-то другой ошибался, и эти взгляды снова стали понятными, почти телепатическими. На несколько часов танец, музыка и общая цель стерли все сложности, словно глоток свежего воздуха после долгого удушья. Когда тренировка подошла к концу и все, обливаясь потом, повалились на пол, Чонвон, запрокинув голову на гимнастический мат, спросил лениво: — Кстати, а зачем вас вчера мистер Кан вызывал? Нагоняй? В воздухе на секунду повисла пауза, но на этот раз не тягостная. Хисын, вытирая лицо полотенцем, ответил с легкой, почти беззаботной ухмылкой: — А, это. По поводу всех этих слухов в сети, будто мы с Джейки поругались. Теперь наказание — сидеть вдвоем в лайве целый час и изображать, что мы лучшие друзья. Он бросил взгляд на Джейка, и в его глазах мелькнул тот самый, привычный огонек — смесь озорства и вызова. Он подмигнул. И Джейк, почувствовав прилив странного, легкого облегчения, просто закатил глаза и усмехнулся, качая головой. Это был такой знакомый, такой их жест. — О, бедняги, — иронично посочувствовал Сонхун, делая глоток воды. — Целый час болтать. Ужас. — Да уж, — отозвался Джейк, поднимаясь с пола. — Придется вспоминать, как это в старые добрые времена было. Надеюсь, у меня хватит тем для разговоров. Он сказал это так легко, почти веря, что так и будет. Что если сегодня, в танцзале, у них получилось, то и в лайве получится и они смогут просто быть Хисыном и Джейком, какими были когда-то. Пусть это и будет лишь тень, лишь эхо, но, возможно, его будет достаточно. Они выходили из зала вместе с остальными, болтая о планах на вечер. Между их плечами оставалось привычное расстояние, но от ледяной стены, что была между ними еще утро, казалось, почти ничего не осталось. На смену пришла лишь тревожная, но сладкая надежда, что вечером все пройдет так же гладко и они смогут сыграть эту сложную партию — быть собой, не будучи собой — и никто не заметит подвоха. Хисын постучал в дверь комнаты Джейка, держа в одной руке лотки с ттокпокки и кимбапом, а в другой — бутылки с напитками. Вид у него был такой же, как перед десятками их прошлых совместных эфиров: легкий, будничный, расслабленный. — Впусти голодного человека, — сказал он, когда Джейк открыл дверь. Комната была освещена мягким светом настольной и кольцевой ламп для трансляции, уже установленной на столе. Настроение было странное — смесь нервного ожидания и притворной небрежности. — Я так и знал, что без меня ты бы заказал одну пиццу и страдал, — подмигнул Джейк, принимая еду. Они перекинулись парой ничего не значащих шуток про танцы и голод — этот привычный ритуал помогал рассеять напряженность. Через пятнадцать минут, с наушниками в ушах и камерой, направленной на них, парни запустили трансляцию - приветственные крики в чате немедленно заполнили экран. — Энджин, всем привет! Это Хисын и Джейк! — начали они почти синхронно, и их улыбки, отрепетированные годами, выглядели безупречно. Хисын взял инициативу легким и уверенным тоном: — Мы видели, что вы там напридумывали про какую-то ссору. Что вы, что вы! Просто наш менеджер сказал, что мы слишком много времени проводим вместе, и мы решили: «Окей, давайте покажем, как мы дружим со всеми!» А вы решили, что мы разругались. Так что теперь мы наказаны — сидим здесь на целый час. Спасибо вам большое! Он толкнул локтем Джейка, и тот закатил глаза, фальшиво вздыхая: — Да, вот такая несправедливость. Лучших друзей заставляют проводить время вместе. Ужас. — Он посмотрел прямо в камеру, и его улыбка была ослепительной. Затем его взгляд случайно скользнул к Хисыну. Тот смотрел на него с той же игривой ухмылкой, но в глубине глаз была тихая поддержка, понимание этой лжи. «Лучшие друзья», — пронеслось в голове у Джейка, и мысль ударила, как ножом: «Лучшие друзья, которым никогда не стать чем-то большим». Тень этой боли, внезапная и острая, мелькнула в его глазах, сделав взгляд на секунду стеклянным и далеким. Хисын заметил и его собственная улыбка чуть дрогнула. Но Джейк уже моргнул и фыркнул, качая головой: — Ладно, ладно, хватит о наших несуществующих драмах. Кто там в чате писал, что хочет видеть, как мы едим? Ваши желания — закон. Они открыли контейнеры, и атмосфера начала по-настоящему разряжаться. За едой, глупыми комментариями о вкусе еды и ответами на простые вопросы из чата («Любимый цвет? Опять синий? Скучно!») они постепенно расслабились. Это было похоже на старые добрые времена. Хисын, увлекаясь рассказом о новом игровом достижении, опрокинул соус от ттокпокки себе на рукав серой худи. — Ой! — воскликнул он с комичным ужасом. Джейк рассмеялся — звонко, заразительно, по-настоящему. — Ну конечно! Ты и в лайве не можешь без беспорядка! Поздравляю, новая дизайнерская вещь! Хисын смотрел на него, оттирая салфеткой пятно, и вдруг его накрыла волна такой острой, такой простой нежности, что он едва сдержал вздох. «Вот так. Вот так и должно быть. Просто сидеть, есть и смеяться над всякой чепухой. Выключить камеры, выгнать весь мир за дверь и остаться вот так.» - мысль была настолько ясной и болезненной, что он на секунду отвлекся от чата. К середине эфира они уже полностью вошли в привычную колею- шутили, перебивали друг друга, вспоминали смешные случаи с других промоушенов. В один из моментов Хисын, смеясь над какой-то историей Джейка, откинулся на спинку стула, его рука, лежавшая на собственном колене, сама собой соскользнула вниз и оказалась на бедре Джейка. Он сделал это совершенно неосознанно, по старой, глубоко въевшейся привычке к тактильному контакту с ним. Привычке, которую он так яростно подавлял все эти недели, но сейчас, в этом коконе мнимого благополучия, его защита дала сбой. Сначала он даже не понял. Его пальцы лишь ощутили знакомую ткань джоггеров Джейка под собой, а потом пришло осознание. Он положил руку ему на бедро. Прямо сейчас. В прямом эфире. Он хотел немедленно, как от огня, отдернуть ее, но в тот же миг его взгляд метнулся к Джейку, который в эту секунду отвечал на вопрос из чата: «Джейк-щи, какую песню вы слушаете чаще всего в последнее время?» Он уже открыл рот, чтобы назвать какой-нибудь популярный трек, как ощутил тяжесть и тепло на своем бедре. Его глаза, только что ясные и смеющиеся, расширились, зрачки стали огромными, темными. Он резко, судорожно вдохнул, и слова застряли у него в горле. Взгляд потерявший фокус, смотрел в камеру, но не видел ее. — Я… — голос его сорвался. — Я слушаю… э-э… то есть… Пауза затянулась. В чате уже начали писать: «Джейк? Все хорошо?», «Завис!». Ли почувствовал, как его собственная кровь стынет. «Что я наделал.» Его пальцы на бедре Джейка нервно дернулись, готовые к бегству, но случилось нечто, от чего у самого Хисына перехватило дыхание и сознание на миг уплыло. Джейк, все еще глядя в камеру стеклянным, ничего не видящим взглядом, опустил свою правую руку под стол и накрыл ею руку Хисына, прижав ее к своему бедру, не давая уйти. Пальцы сжались вокруг кисти — крепко, почти болезненно, передавая всю бурю отчаяния, запретной нежности и молчаливого «останься», которую он не мог выразить иначе. Мир сузился до точки под столом, где их руки были сплетены в тщательно скрываемом от всех жесте. Он почувствовал дрожь в пальцах Джейка, жар его кожи через ткань, и не мог пошевелиться или убрать руку. Да, черт, он даже не мог правильно дышать. Джейк, тем временем, с силой, достойной «Оскара», выдохнул и натянул на лицо виноватую улыбку. — Простите, я только что вспомнил, какая дурацкая песня заела у меня в голове после вчерашнего просмотра тиктока, и даже назвать стыдно! Давайте лучше следующий вопрос! Он говорил слишком быстро, слишком высоко, но это сработало. Чат засмеялся, предположив, что это что-то очень позорное. А под столом, в тени, их руки оставались сцепленными. Тайна, горячая и живая, билась в этой точке соприкосновения, в то время как наверху их лица сияли улыбками, а голоса болтали о всяких пустяках. И Хисын понял, что игра только что перешла на совершенно новый, опасный и необратимый уровень - они оба перешли черту. Те оставшиеся двадцать минут лайва стали странным пространством, где время текло иначе. Самозапреты, державшие их на расстоянии неделями, были в один миг сожжены под столом в огне того спонтанного, отчаянного жеста. Теперь, пока камеры были включены и чат радостно пузырился, у них было разрешение, негласное и временное, но в данную секунду очень важное. И парни использовали его по максимуму. Когда Хисын рассказывал очередную забавную историю про Ни-ки на тренировке и заливался своим характерным, громким смехом, он естественно, без тени сомнения, завалился всем корпусом на Джейка. Тот, вместо того чтобы отодвинуться или выдержать это касание стоически, незаметно для камер (но остро ощутимо для Хисына) наклонился навстречу. Его плечо приняло вес старшего, а сам он чуть повернулся, создавая больше площади соприкосновения — плечо к плечу, бок к боку. Это длилось секунды, но в этих секундах был целый мир. Они ловили каждую возможность: передать соус и коснуться пальцев, показать что-то в телефоне и сесть так близко, что волосы Хисына касались виска Джейка. Их смех стал переплетаться отточенными дуэтами, и в этой синхронности была не игра, а глубокая, отчаянная радость узнавания. «Вот он. Вот он настоящий. И он здесь, со мной, и это можно.» Но время, как вор, подкрадывалось к ним -цифры на экране обратного отсчета неумолимо приближались к нулю. С каждым уменьшающимся числом реальность, холодная и неумолимая, начала просачиваться обратно в их уютный, искусственный мирок. Когда до конца осталось пять минут, они обменялись взглядом, мимоходом, между ответами на вопросы о планах на неделю. Без паники, без отчаяния или озорства они оба поняли: сейчас камеры выключатся, свет погаснет и снова наступит тишина, в которой нельзя будет положить руку на бедро или завалиться от смеха на плечо. Им снова придется отмерять дистанцию, гасить взгляды и притворяться, что этого часа — этого сладкого, мучительного, противоречивого часа — никогда не было. Их глаза встретились, и на губах появились одинаковые улыбки — нежные, усталые, полные грустного понимания и молчаливого: «Да. Я знаю. Ты знаешь. Но пока — давай закончим красиво». — Ну что, Энджин, — сказал Хисын, и его голос звучал теплее, чем в начале,. — Наше наказание подходит к концу. Вы убедились, что мы не ссоримся? — Даже слишком не ссоримся, — парировал Джейк, и его улыбка делала взгляд лучистым, несмотря на тень внутри. — Может, теперь вы решите, что мы заговорщики, и снова нас разлучат? — Спасибо вам за этот час, — сказал Джейк, глядя прямо в объектив. — И за ваше беспокойство. Все в порядке. Правда. Последние слова он сказал чуть тише, и они повисли в воздухе, обращенные и к фанатам, и, возможно, к самому себе, и к человеку рядом. — Обнимаем вас! — хором крикнули они, делая свои фирменные сердечки в камеру — движения отточенные, сближающие их на экране. «Три, два, один… Трансляция завершена». Тишина, звенящая, давящая, нарушаемая лишь тихим дыханием. Свет кольцевой лампы погас, оставив комнату в мягком полумраке настольного светильника. Они не двигались несколько секунд, все еще глядя на теперь черный экран, где только что кипела жизнь. Плечи все еще касались друг друга, а рука Хисына лежала на столе рядом с рукой Джейка, в сантиметрах от касания, ставшим для Хисына воплощением всей пропасти, что снова зияла между ними. Ли не выдержал тишины, груза и этой невыносимой близости-на-расстоянии. Его рука медленно, почти против воли, сдвинулась и накрыла руку Джейка, не сжимая, просто легла сверху, как будто проверяя, реально ли оно еще. Джейк вздрогнул от прикосновения, но не отдернул руку. Наоборот, он перевернул свою ладонь, позволив их пальцам слабо переплестись. Это был ответ, молчаливый и полный понимания. Но Хисыну этого было мало. Гораздо меньше, чем нужно, чтобы унять ту бурю, что клокотала у него внутри. С глухим, почти стонущим выдохом он наклонился и уткнулся лбом в плечо Джейка. Вес его головы, доверчивый и тяжелый, был одновременно исповедью и мольбой о пощаде. Джейк замер. В горле встал ком. Он хотел что-то сказать — может быть, назвать его по имени, может быть, спросить «что мы делаем?», может быть, просто издать какой-то звук. Но Хисын его опередил, приглушенным тканью худи Джейка голосом, что прозвучал глухо, срывающе и умоляюще: — Я знаю. Еще минуту… Пожалуйста. В этих словах была вся их общая боль. «Я знаю, что нельзя. Я знаю, что сейчас придется остановиться, но дай мне вот эту одну украденную минуту, потому что без нее я, кажется, сломаюсь». И Джейк сдался, поднявшись свободной рукой медленно, нерешительно, погрузившись в темные волосы Хисына у своего плеча. Пальцы запутались в мягких прядях, затем осторожно, с невыразимой нежностью, провели по виску, по скуле, опустились к шее, ощущая пульс под кожей. Он прижался щекой к макушке Хисына, закрыл глаза и просто дышал, впитывая этот момент, как утопающий — глоток воздуха. Они сидели так, в полной тишине, нарушаемой только совпадающим ритмом их дыхания и бешеным стуком двух сердец, бьющихся так близко, но все же в разных грудях. Минута растянулась в вечность, пронизанную тишиной, теплом и пьянящем чувством «сейчас можно», которое было слаще любого запретного плода. И именно в этот миг за дверью послышались четкие, приближающиеся шаги. Реальность ворвалась в комнату, как незваный и безжалостный гость. Инстинкт самосохранения сработал мгновенно- они отпрянули друг от друга так резко, как будто их ударило током. Пальцы разомкнулись, Хисын выпрямился, откашлялся, проводя рукой по лицу, будто стирая с него следы уязвимости. Джейк вскочил и потянулся к пустым контейнерам, начиная суетливо их собирать, его движения были резкими и угловатыми. Дверь открылась, и в комнату заглянул один из менеджеров с вежливой улыбкой. — Всё прошло хорошо, ребята? Спасибо за работу. Забираю оборудование. — Да, конечно! — голос Джейка прозвучал неестественно бодро. — Всё отлично! Чат был очень активный. — Да, фанаты довольны, думаю, слухи улягутся, — добавил Хисын, его тон был ровным, профессиональным. Но когда менеджер, кивнув, вышел, унося с собой последнее свидетельство их «шоу», дверь снова закрылась. И в комнате снова повисла тишина, но теперь она была другой, наполненной эхом той самой минуты, которая уже стала прошлым. И от него такого близкого и такого невозвратимого, в воздухе струилась острая, сладкая горечь, что ею можно было поперхнуться. Не смотря друг на друга, оба знали, что произошло и теперь им предстоит нести это, как самую большую тайну и как самую тяжелую ношу.