all you're touches

После того лайва что-то необратимо сломалось, но одновременно и необратимо встало на свои места. Они больше не пытались строить между собой ледяные стены. Это было слишком изнурительно и, как доказал тот час перед камерами, в конечном счете — бесполезно. Отношения вернулись в привычное русло - на публике они старались сохранять лицо, но не за маской, а скорее смягченной, более зрелой версией их старых «я». Хисын снова стал тактильным — поправлял цепочку на шее Джейка, перебрасывал руку через плечо во время групповых фото, толкал его локтем, чтобы прошептать шутку, но теперь в этих прикосновениях не было прежней беспечности, а была осторожная, почти церемонная нежность, как будто он боялся сломать что-то хрупкое. Джейк больше не отстранялся и не замирал в панике. Каждый раз, когда рука Хисына касалась его, его взгляд тут же находил глаза старшего, заглядывая в них не с вызовом, а с такой тихой, безоговорочной преданностью, что это было страшнее любой страсти. В этом взгляде было: «Я здесь. Я понимаю. И я выбираю это, несмотря ни на что». И Хисын, поймав этот взгляд, отвечал своим — мгновением затянувшейся паузы, чуть более глубоким вдохом, почти незаметным смягчением губ. Потом они оба, будто по сигналу, отводили глаза, и их улыбки для камер становились чуть ярче, а смех — чуть громче, пытаясь залить этот всплеск молчаливого понимания волной нормальности. Позже, уже наедине с собой, каждый надеялся, что никто ничего не заметил и этот мимолетный обмен взглядами был просто игрой света, а не тем, чем он был на самом деле — клятвой, повторенной без слов. В группе все выдохнули с облегчением: Ни-ки перестал нервно поглядывать на них во время интервью, Чонвон больше не пытался искусственно вклиниваться в их разговоры, чтобы «разбавить атмосферу». Сонхун как-то раз за ужином обнял их обоих за плечи и просто сказал: «Рад, что вы снова сами». Постепенно, как вода, находящая мельчайшую трещину, их привычка сближаться вернулась в более интимное русло. Вечера в комнате Джейка стали их личным, священным ритуалом. Хисын приходил после всех обязательных дел, часто с чем-то вкусным в руках — пакетиком мандарин, печеньем, двумя банками холодного кофе, кимпбабом или курочкой. Они ужинали, сидя на полу спиной к кровати, иногда соприкасаясь колени под столом-подносом, смеялись до слез над глупыми тиктоками, спорили о стратегии в игре, обсуждали новые треки, которые хотели бы попробовать записать. В эти часы парни снова становились просто Хисыном и Джейком — не айдолами, не участниками группы, а двумя людьми, чьи души узнавали друг друга с полуслова. Это была идиллия, выстроенная на краю пропасти, но слишком часто ее хрупкие стены рушились под натиском внешнего мира. Иногда дверь распахивалась без предупреждения, и на пороге возникал Ни-ки с горящими глазами и новой игровой записью, которую он срочно должен был им показать, или Сонхун, ищущий свою зарядку. В такие моменты их уютное пространство мгновенно наполнялось чужим присутствием, их частные улыбки сменялись более широкими, публичными. Они включались в общий разговор, но под столом нога Джейка бессознательно искала ногу Хисына, нащупывая точку опоры, как бы говоря: «Я еще здесь.» Хуже были визиты стаффа- тот самый, почти церемонный стук в дверь, после которого раздавался вежливый, но не терпящий возражений голос: «Ребята, уже поздно. Завтра подъем в пять на съемки / вылет в семь / десятичасовая репетиция. Заканчивайте, пожалуйста, вам нужен отдых». Именно эти моменты были самыми тяжелыми. Веселье обрывалось на полуслове, а в воздухе повисала густая, давящая тишина, наполненная немой, глухой болью и отчаянием. Они изо всех сил цеплялись за это ощущение нормальности, пытаясь своими телами и взглядами перекрыть то бушующее море невысказанного, что поднималось внутри каждый раз, когда их приватность нарушали. Хисын в такие секунды сжимал зубы, его челюсть напрягалась, а пальцы бессознательно сжимали край подушки или свою собственную ладонь. Джейк же опускал глаза, быстро собирая остатки ужина, как будто в этой суете можно было спрятать то, как его сердце разрывалось на части. И каждый раз, когда Хисын, подчиняясь приказу реальности, поднимался с пола, произносил что-то вроде «Спокойной ночи, Джейки» и уходил за дверь, сердце Джейка пропускало несколько ударов, замирало, а потом начинало биться с такой бешеной, болезненной силой, будто пыталось выпрыгнуть из груди и последовать за ним. Он оставался один в внезапно оглушительно тихой и пустой комнате, где еще пахло их общим ужином и звучало эхо их смеха. А Хисын, шагая по темному коридору в свою комнату, ненавидел себя. Он ненавидел эту систему, этот график, эти стены, но больше всего — собственную беспомощность. Он ненавидел себя за то, что ему приходилось каждый раз оставлять за этой закрытой дверью не просто друга, а часть самого себя — свои самые искренние улыбки, расслабленное дыхание, чувства, которым не было места нигде, кроме как в тех украденных часах. Он чувствовал себя вором, крадущим у самого себя и у Джейка моменты покоя, и стражником, который тут же возвращает украденное, едва они к нему прикоснутся. И так, день за днем, их жизнь превращалась в череду этих сладких, горьких, прерванных моментов. Каждый вечер был маленькой жизнью, а каждый уход — маленькой смертью. И они научились жить в этом ритме, потому что альтернативой было не жить вовсе. Они носили эту тихую, повседневную боль как вторую кожу, и только в редкие секунды, когда их взгляды встречались в толпе или на сцене, в них вспыхивало полное, бездонное понимание: «Я знаю. Мне тоже больно. И я все равно здесь». И этого, как ни парадоксально, пока что хватало, чтобы сделать следующий шаг, выйти на следующую съемку, пережить следующий день вдали друг от друга. *** Вечер выдался на удивление спокойным. Никаких внезапных съемок, громких совещаний или визитов мемберов. После ужина раменом, который они ели, сидя плечом к плечу на полу, они прибрали контейнеры и упаковки, создав вокруг себя иллюзию уютного, изолированного мирка. Усталость и сытость мягко опустили их на кровать Джейка, где они распластались на спине, плечи соприкасались, глядя в потолок, будто в темноте там проецировались их мысли. Разговор плавно перетек на предстоящий камбэк — нервный, захватывающий, полный новых вызовов. — Вот слушай, в том треке, после второго куплета, — голос Хисына был низким, задумчивым, он жестикулировал свободной рукой в воздухе, вырисовывая невидимые звуковые волны. Вторая рука, лежавшая между ними, по старой, глубоко укоренившейся привычке, нашла бедро Джейка и покоилась на нем. Тепло через тонкую ткань джоггеров было привычным, успокаивающим. — Мне кажется, тут нужен не просто сэмпл, а вот такой… обрыв. Резкий и потом тишина на два такта, только дыхание. Пока он говорил, его пальцы, следуя ритму внутренней музыки, начали медленно водить по ткани, рисуя невидимые узоры, неосознанно, как мелодия, которую он напевал про себя. Джейк лежал, прислушиваясь, его голова устроилась в удобной ложбинке между плечом и грудью Хисына, нос почти уткнулся в ключицу, вдыхая знакомый, усыпляюще родной запах стирального порошка и чего-то неуловимого. Он кивал, иногда вставляя короткие реплики, полностью погруженный в звучание его голоса и тепло его руки. Но по мере того, как Хисын увлекался, погружаясь в детали аранжировки, его рука становилась менее абстрактной в своих движениях. Она сместилась с бедра выше, на поясницу, ладонь легла плоско, ощущая изгиб позвоночника под футболкой. Затем, в очередном жесте, иллюстрирующем «взрывной переход», его рука скользнула вперед, на плоский, теплый живот Джейка. Край его футболки приподнялся, и пальцы Хисына коснулись обнаженной кожи в мимолетном, почти случайном движении, ставшим для Джейка ударом тока. Его ровное, сонное дыхание резко изменилось, став глубже, заметнее, грудная клетка под рукой Хисына начала подниматься и опускаться с нарастающей частотой. Он замолчал, совсем. Хисын, уловив эту внезапную тишину, оборвал свою речь на полуслове. Оторвав взгляд от воображаемой партитуры на потолке, сначала глянув на свою руку, все еще лежащую на оголенном животе Джейка, затем медленно, с нарастающим осознанием, подняв его на лицо младшего. Увиденное выбило из него воздух. Взгляд младшего темный и расплывчатый от возбуждения, блуждал по лицу напротив — скользил по линии бровей, останавливался на губах, возвращался к глазам. Нижняя губа Джейка была зажата между зубов, а рука, лежавшая прежде расслабленно на груди Хисына, теперь была стиснута в тугой кулак, так что костяшки пальцев побелели, а ткань серой худи была собрана в нем крепким узлом. Во всей его позе была не просто неловкость — была животная, беззащитная уязвимость и такое сильное желание, что оно висело в воздухе почти осязаемо. Хисын почувствовал, как у него перехватило дыхание. Глаза расширились. Словно в ответ на эту немую исповедь, по его собственному телу пробежала волна жара, сконцентрировавшаяся тяжелым, пульсирующим напряжением внизу живота. Он замер, его рука на коже Джейка внезапно ощутилась невыносимо горячей, а прикосновение — не случайным, а намеренным, предательским. В комнате повисла тишина, густая и звучная, наполненная только их учащенным дыханием. Звук шагов в коридоре или стук в дверь сейчас означал бы катастрофу, но она уже происходила внутри них, в этом молчаливом признании того, куда их завела эта игра в безопасную близость. Их взгляды наконец встретились - в глазах Джейка был немой вопрос, паника и мольба. В глазах Хисына — шок, вина и ответное, дикое влечение, которое он больше не мог отрицать, даже перед самим собой. Они застыли в этом моменте на острие бритвы, где следующий шаг — любое движение, любое слово — мог навсегда изменить всё. Взгляд Джейка остановился на губах Хисына. Тот только приоткрыл рот, чтобы выдохнуть какую-то, наверное, разумную, убийственную фразу вроде «Джейки, подожди» или «Мы не должны», но слова застряли у него в горле, потому что в глазах младшего он прочитал решение — хрупкое, отчаянное и готовое разбиться. — Если ты сейчас скажешь, что мы не можем, — голос Джейка прозвучал низко, хрипло, каждое слово било, как молот, — то выметайся. Просто уходи. Хисын почувствовал, как что-то сжимается у него внутри. — Я ненавижу это, Хисын, — продолжил Джейк, и его глаза блестели не от слез, а от чистой, незамутненной ярости и боли. — Ненавижу то, что мы должны делать ради всех. Ради карьеры, ради группы, фанатов, компании. А что насчет нас? Как насчет наших желаний? Он сделал крошечное, почти неуловимое движение вперед, сокращая и без того ничтожное расстояние между их лицами. Его дыхание, горячее и прерывистое, смешалось с дыханием Хисына. — Прямо сейчас я хочу тебя поцеловать. И мне плевать на твои отговорки, причины и взвешенность. Я устал. И просто. Хочу. Тебя. Поцеловать. И он сделал это, не спрашивая больше разрешения, не ожидая ответа, закрыл глаза и впечатался в губы Хисына. Первый контакт был неловким, отчаянным, больше ударом, чем поцелуем. В нем была вся накопленная тоска, злость и нетерпение. Джейк целовал его, как тонущий хватается за соломинку — с силой, обреченной на неудачу. Хисын замер. Его разум, привыкший все просчитывать, все взвешивать, на секунду отключился. Он не отвечал, губы оставались неподвижными под натиском Джейка. Это была его старая, предательская реакция — заморозиться перед лицом запретного. Джейк почувствовал эту ледяную паузу, которая была хуже любого отказа. Оно было на грани с безразличием. В груди что-то оборвалось с болезненным щелчком. Словно обожженный, он начал отстраняться, его лицо исказилось гримасой стыда и унижения. Джейк был готов провалиться сквозь землю, сгореть, исчезнуть. Но в тот самый миг, когда их губы уже почти разомкнулись, что-то в Хисыне изменилось. То самое внутреннее «нельзя», которое он годами выстраивал как крепость, рассыпалось в прах. Он увидел боль в глазах Джейка, почувствовал на своих губах отчаянную смесь соли и желания, и все его разумные доводы, вся его взвешенность, вся его осторожность показались ему ничтожными, предательскими по отношению к этому человеку, который рисковал всем, просто чтобы быть честным. Его рука, все еще лежавшая на животе Джейка, рванулась вверх, вплелась в мягкие волосы у его затылка, притягивая его обратно с силой, которой он сам от себя не ожидал. Другая обхватила его за талию, прижимая так близко, что между ними не оставалось места даже для воздуха. Его поцелуй не был неловким, а скорее голодным, с накопленной за месяцы недосказанностью, украденными взглядами, прерванными прикосновениями. Он целовал Джейка глубоко, властно, без тени сомнения, заявляя права на то, что так долго считал запретным. Джейк вздохнул в его губы от неожиданности, а потом сдался полностью, отвечая с той же яростной нежностью. Его руки вцепились в худи Хисына, сжимая ткань, притягивая его еще ближе, как будто боялся, что это мираж, который вот-вот исчезнет. В комнате не было больше ни карьеры, ни группы, ни фанатов. Были только они — два сердца, бьющиеся в унисон в груди, два тела, наконец-то позволившие себе то, чего хотели больше всего на свете, и губы, которые нашли друг друга после долгого, мучительного пути в темноте. С каждым синхронным движением губ поцелуй перерастал в нечто большее, голодное и неконтролируемое. Каждое прикосновение, каждый вдох, смешанный со стоном, только разжигал огонь, который они так долго пытались затушить. Руки перестали просто держать — они забегали, срывая преграды. Пальцы Хисына вцепились в подол футболки Джейка, тянули ее вверх, обнажая гладкую, горячую кожу живота и груди. Джейк в ответ, не разрывая поцелуя, лишь откинув голову, чтобы дать доступ, стащил худи через голову Хисына, и она бесшумно упала на пол. Теперь между ними оставалась только тонкая хлопковая ткань их футболок, и она казалась невыносимой преградой. Джейк, задыхаясь, устроился верхом на бедрах Хисына, коленями вжавшись в матрас по бокам от тела старшего. И как только он нашел устойчивое положение, его бедра инстинктивно двинулись вперед, ища трения, давления, чего угодно, чтобы облегчить это мучительное, сладкое напряжение, что клубилось внизу его живота. Движение было отчаянным, нескоординированным, но невероятно прямым в своем намерении. Хисын, чье собственное тело отзывалось на каждое касание волной жара, попытался на секунду вернуть себе хоть крупицу рассудка. Ладони уперлись в напряженные бедра Джейка, пытаясь его придержать. Он оторвался от его губ, его дыхание было прерывистым, голос хриплым и густым от желания: — Джейк… Джейки… Подожди… Но Джейк не хотел ждать, не мог. Недели отчаяния, минуты сомнений — все это вырвалось наружу одним сплошным, болезненным желанием. Он прижался лбом ко лбу Хисына, его глаза были закрыты, а губы, красные и влажные, прошептали прямо в его дыхание, глухо и обжигающе горячо: — Не сейчас… Мне нужно… Пожалуйста… Это «пожалуйста» было не мольбой, а последним, отчаянным аргументом, полным уязвимости. «Да пошло оно!» - пронеслось в голове Ли. Руки соскользнули с бедер Джейка на его ягодицы, крепко обхватывая, он начал поднимать свои бедра навстречу, подмахивая в такт этим неистовым, ищущим движениям. Ткань их штанов была грубой и неудобной, но даже через нее трение было электризующим, невыносимо хорошим. Тела двигались в унисон, сначала неловко, потом находя общий ритм — инстинктивный, заглушающий все мысли. Они искали друг друга, жаждали хоть какого-то облегчения, хоть какого-то выхода для этой всепоглощающей страсти. Хисын притянул Джейка ближе, чтобы глубже чувствовать каждое движение, губы нашли шею, оставляя жаркие, прерывистые поцелуи на чувствительной коже под челюстью. Комната наполнилась звуками —тяжелое, сбитое дыхание, приглушенные стоны, шепот имен, скрип пружин матраса под их весом. Существовало только это — погоня за нарастающей, неумолимой волной наслаждения, за оргазмом, который обещал не просто физическую разрядку, а временное забвение от всей той боли и тоски, что они так долго носили в себе. Они цеплялись друг за друга, как за спасительный якорь в бушующем море собственных чувств, и в этом исступленном единстве было что-то одновременно прекрасное и разрушительное. Напряжение в каждом мускуле Джейка достигло предела, а затем перешагнуло его. Волна накатила внезапно, сокрушительно, вырвав из его груди не крик, а сдавленный, хриплый стон, который он в последний момент впечатал в губы Хисына. Его тело выгнулось дугой, пальцы впились в плечи старшего с такой силой, что наутро там точно останутся темные отпечатки. На мгновение сознание уплыло, растворившись в белом шуме наслаждения. Затем он обмяк всем телом, безвольной тяжестью рухнув на Хисына. Дыхание было горячим и прерывистым возле шеи, а бедра, еще подрагивая на отдающихся волнах экстаза, по инерции продолжали мелкие, беспомощные движения. Хисын, сбитый с толку этой внезапной капитуляцией и оглушенный собственным нарастающим желанием, на несколько секунд потерял ритм, но вид, звук, ощущение Джейка в таком состоянии — уязвимого, отдавшегося ему полностью — стали последней каплей. С хриплым выдохом он крепче вжал его в себя, сделав несколько резких, глубоких движений бедрами, будто пытаясь в последнем порыве достичь той же точки невозврата. Оргазм накрыл его не с криком, а с сокрушительной, всепоглощающей тишиной, которая на пике вылилась в один единственный, сдавленный звук. Он прижался лицом к его шее, и губы его, шевелясь, выдохнули прямо в горячую кожу: — Прости…, - пробормотал он, впиваясь губами в ключицу Джейка. Комнату наполнил лишь звук их неровного, постепенно успокаивающегося дыхания. Они лежали, сжимая друг друга в объятиях так крепко, что, казалось, могли сломать ребра. Никто не двигался, не хотел разрушать этот хрупкий, липкий, реальный момент после падения. Сначала это было тихое, нервное хихиканье Джейка где-то у Хисына под подбородком. Оно было заразительным, и старший фыркнул в ответ, и его грудная клетка под телом Джейка вздрогнула. Хихиканье переросло в сбивчивый смех, а затем — в громкий, почти истерический хохот, который сотрясал их обоих. В этом смехе было все: счастье от долгожданного освобождения, абсурдность ситуации, нервный сброс колоссального напряжения и горькая, отчетливая нота обреченности. Они смеялись, пока у них не потекли слезы, смешиваясь с потом на коже, и не стало больно от напряжения в животах. Когда приступ прошел, они просто лежали, прислушиваясь к затихающему эху своего безумия в тишине комнаты. Джейк первым нарушил тишину, его голос был хриплым: — Вау… — он выдохнул, и его губы коснулись кожи Хисына на шее. — Это было… вау. И знаешь. что еще удивительно? — Он приподнялся на локтях, глядя на Хисына сверху блестящими в полумраке. — Что несмотря на позднее время, никто из стаффа не прерывал наш вечер. Они снова обменялись взглядом, и в нем снова мелькнула та же смесь восторга и ужаса от понимания, что только что пересекли черту. Тишина за дверью была не благословением, а лишь временной передышкой. Завтра наступит реальность, и им придется смотреть ей в лицо, нося на коже и в душе следы этой ночи. Смех стих, оставив после себя тихую, почти мирную усталость. Джейк, всё ещё чувствуя лёгкую дрожь в ногах, осторожно сполз с колен Хисына на свободное место рядом и сразу же поморщился, почувствовав под собой неприятную сырость и липкость, проступившую сквозь ткань его джоггеров. Хисын, наблюдая за ним, мельком глянул и на свои собственные штаны. Картина была не самой эстетичной. Он вздернул один уголок губ в кривую, саркастическую полуулыбку. — Отлично, — прошептал он хрипло. — Теперь мне предстоит позорная прогулка до своей комнаты. Осталось только молиться, чтобы в коридоре никого не было. Он сказал это скорее как шутку, чтобы разрядить остаточное напряжение, но для Джейка это стало ледяным ушатом реальности. Всё случившееся до этого момента — страсть, смех, эйфория — вдруг схлопнулось, обнажив голую, пугающую правду. Они не просто перешли черту. Они оставили за собой яркие, нестираемые доказательства. И если Хисына заметят… Мысль ударила обухом по голове - если его поймают выходящим из комнаты Джейка поздней ночью, в таком виде… С мятой одеждой, с запахом секса, с этим странным, виноватым блеском в глазах… Никакие оправдания не сработают. Стафф не дурак и слухи поползут мгновенно, а за ними — расследования компании, возможные утечки, скандал, который похоронит не только их карьеры, но и будущее всей группы. Радость в глазах Джейка померкла, уступив место панике. Она накатила волной — холодной, тошнотворной, лицо побледнело. Он вскочил с кровати, и его руки, только что такие уверенные, теперь дрожали мелкой, неконтролируемой дрожью, метнувшись к своему шкафу, начал лихорадочно рыться в стопках вещей, вываливая футболки и носки на пол. — Прости… — залепетал он, голос срываясь на высокой, испуганной ноте. — Это всё из-за меня… Ты же не хотел, ты говорил подожди… Надо было послушать… Надо было остановиться… Боже, что мы наделали… Он нащупал пару чистых спортивных штанов и, не глядя, сунул их в сторону Хисына, продолжая бормотать, почти не осознавая слов: — Вот… надень… может, запаха не будет… или пройдешь быстро… я посмотрю в коридоре… Хисын, сначала ошарашенный этой резкой сменой настроения, сидел на краю кровати и просто смотрел, как Джейк разбирает свой шкаф, как его плечи напряжены до боли, а в его спине читается чистейший животный страх. И тогда он всё понял, что за смехом и страстью для Джейка уже наступило похмелье ужаса, что младший не просто боится последствий — он винит себя и уже готов принести себя в жертву, чтобы «исправить» то, что, как ему кажется, он натворил. Это зрелище пронзило Хисына острее любого возможного наказания. Быстро, решительно он встал и подошёл к Джейку, который всё ещё что-то бормотал, уставившись в открытый шкаф, и крепко обхватил его за плечи, заставив повернуться. — Джейки, — его голос прозвучал твёрдо, намного спокойнее, чем он чувствовал сам. — Всё хорошо. Слушай меня. Всё хорошо. Джейк попытался вырваться, его глаза были широко раскрыты, полны паники и слёз, которые он отчаянно сдерживал. — Нет, не хорошо! Если тебя увидят… — Я никого не встречу, — перебил его Хисын, держа крепче. — Я проверю. Я буду осторожен, но это не главное. — Он наклонился, чтобы поймать его взгляд. — Главное — я не жалею. Ни секунды. Ты слышишь? Не жалею и не вини себя. Он видел, как в глазах Джейка бушует буря — страх борется с нуждающимся доверием. — Дыши, — приказал Хисын мягко, но настойчиво, положив ладонь ему на грудь, чувствуя под ней бешеный стук сердца. — Просто дыши. Вместе со мной. Вдох… и выдох… Он делал глубокие, размеренные вдохи, заставляя Джейка невольно повторять за ним. Через несколько циклов дрожь в плечах младшего стала утихать, а взгляд — немного фокусироваться. — Мы справимся, — тихо, но уверенно сказал Хисын, всё ещё глядя ему прямо в глаза. — Мы уже справлялись с более страшными вещами, но для этого нам нельзя терять голову. Особенно сейчас. Ясно? Джейк, всё ещё бледный, медленно, как в тумане, кивнул. Он больше не бормотал, просто смотрел на Хисына, как на якорь в этом внезапно обрушившемся на него шторме вины и страха