But He’s My Man

But he′s my man,

We're hand in hand.

Кажется, Эндрю собственной кожей ощутил, как проходит мучительная вечность — медленно, до боли тягуче, отдаваясь раздиранием длинных когтистых лап под рёбрами. Стоя лицом перед массивными дверями супружеской спальни, он с сомнительным терзанием чувствовал на себе обеспокоенный и, что ещё хуже, сочувственный взгляд рыцаря Дэн. Каменная маска упорно скрытого горя от посторонних глаз мелко и предательски трескалась, стоило кому-то задержать на нём пристальное внимание. — У него ясный рассудок, баронесса, — учтиво поклонившись, Дэн не спешила удаляться. Пальцы, сжимающие невзрачное зелёное платье, смененное после тяжёлых доспехов, выдавали её нервозность и ту беспечно нескрываемую заботу за барона, за которую Эндрю её любил в другое, более подходящее время. — Могу я откланяться? «Можешь», — подумал Эндрю. — «Убирайся на все четыре стороны и забери половину замка, никого не желаю видеть». Не испытывая ни горсти злости к самой Дэн — его же собственный жалкий вид, отражённый блеклым понурым силуэтом в её смоляных глазах, раздражённо тыкал в лицо обнажённую, тщетно скрываемую тихую панику. «Посмотри, каким ты стал, посмотри, как чужая болезнь тебя изуродовала». Эндрю лениво взмахнул рукой в одобрительном жесте — конечности перестали слушаться, невольно повиснув вдоль боков лишним балластом. Шум топания сапог по каменному полу — сначала громкий, а после приглушённый вовсе — стих, оставляя Эндрю одного, в полном одиночестве перед его самым страшным кошмаром последнего месяца. Метка на пахучей железе ныла, словно сама сущность отзывалась пойманным, забитым зверем, изводя себя до опустошённого состояния, переживая за свою пару, которая незаслуженно вынесла слишком много несчастий и злополучных горестей в прошлом, был сломлен какой-то глупой ерундой. Эндрю задумчиво приложил ладонь к шее, где Натаниэль бережно, не как властный альфа, а заботливый муж, кем он и являлся, сладостно пометил его, но слабое прикосновение боле не приносило облегчения. Набрав через нос побольше воздуха — мнимая вера, будто его лёгкие всё ещё помнят, как правильно дышать, — Эндрю распахнул двери и шагнул внутрь, к своему главному страху. Спутанные огненные локоны, распластавшиеся по подушке, давно утратили свой дерзкий запал. Сколько бы Эндрю ни мыл их в медном тазике, теперь они казались вечно грязными. Поначалу слугам приближаться к Натаниэлю и ухаживать за хозяином он не разрешал — лишь Дэн и Мэтт имели право заходить и беседовать с давним другом. Но то было исключение: без внешнего мира, как объясняла лекарь замка Рене Уокер, Натаниэль совсем зачахнет. Однако минули дни страданий, а после и недели, и Эндрю, как бы он не спесивился умением держать всё под контролем, попусту не успевал следить за замком, детьми и мужем одновременно. Потому и слуги, ранее не допускавшиеся подолгу задерживаться в опочивальне, шныряли без конца под недовольные вздохи Эндрю и весёлую улыбку Натаниэля. Красно-рыжий цветок, манящий прохожих приблизиться и полюбоваться своей чарующей красотой, медленно, но верно увядал под натиском неведомой проказы. Исхудалое, словно после годовой блокады замка, истощённое тело, с рождения лишённое души, как заверял священник Лютер, приходящийся ему дальним родственником и ненавидевший его с детства, пыталось приветственно приподняться при виде мужа, но Эндрю тут же подлетел к нему и невесомым надавливанием на грудь пригвоздил к кровати. — Не вставай, хуже будет, — как будто сейчас не хуже, хотел добавить Эндрю, но осекся, опускаясь на кровать как невесомый призрак. Сутуля усталые плечи, обтянутые платьем из плотного узорчатого шёлка цвета воронова крыла, глубокого ночного неба, струящимися волнами ниспадающего тяжёлыми складками до самого пола, перехваченным на талии широким высоким поясом из позолоченной кожи, плотно охватывавшим стан, подчёркивая благородную осанку, а широкий вырез глухого корсажа открывал край белоснежной нижней рубашки, вышитой столь искусно, что стежки казались невесомыми, — скрывали фигуру, делая её величавой и недоступной. Высокий стоячий воротник малахитовым веером раскрывающийся сзади обрамлял бледную шею, подобно лепесткам диковинного цветка. Узкие длинные рукава, расширяющиеся у запястья, шуршали от малейшего движения, и Эндрю нервозно подправлял их. А поверх корсажа, у самого ворота платья, на серебристой цепи покоился массивный кулон — словно осколок звезды, упавший на снег, мерцал глубокий сапфир в оправе из потемневшего серебра — подарок Натаниэля, без повода решившего одарить мужа. Лицо Натаниэля исказилось в старческой улыбке. Ему всего лишь двадцать два — возраст для подвигов и сражений, которые он, будучи в здравии, преодолевал с упорным мастерством, но болезнь, сразившая месяц назад ничего не подозревающую счастливую супружескую чету, состарило его лет на пятнадцать, а то и больше. Сверкающая наглость, самоуверенная задиристость и тот бесстыжий вид, с которым Натаниэль сделал Эндрю предложение, иссохло, словно и никогда не существовало. — Ты как всегда прекрасен, моя любовь. — Натаниэль, превозмогая мучающий недуг, переплёл своими тонкими как прутики, высохшими пальцами дрожащие пальцы Эндрю. Отчего самого Эндрю настигла трясучка? Неужели невозмутимый, бесстрастный к невзгодам, он потерял хватку и разучился казаться сильнее, обманывая всех вокруг и себя в первую очередь? Совсем недавно Эндрю мог бы сказать такое же про Натаниэля. Он был так красив и молод: кичливые глаза цветом морского дна с вкраплениями сияющего жемчуга посередине, пленящие окружающих своей неземной красотой; россыпь веснушек — сладких на вкус как вересковый мёд — по щекам, носу и лбу, а также в других интимных частях тела, о которых знал только Эндрю. Подтянутое в боях тело — предмет воздыхания омег и причина зависти альф. Натаниэль ослеплял подобно солнцу на летнем небосводе — такой же желанный и невыносимо жаркий, упёртый, что порой Эндрю хотелось ударить по его пустой голове чем-то тяжёлым, дабы тот образумился и не спешил на очередную охоту, безответственно оставив свои дела на попечительство супруга. — У тебя видимо снова горячка, раз ты так правдиво льстишь мне, — найдя в себе силы изобразить жалкое подобие спокойствия, будто на душе всё нормально, а сердце не обливается кровью каждый раз при мысли о недужном муже, Эндрю поправил тяжёлое одеяло, заткнул по углам и натянул до подбородка. Недавно слуги помогли Натаниэлю поменять пропитанную из-за жара мокрую потную льняную рубашку на новую — правда, свежести от этого не прибавилось, его кожа постоянно то горела, то леденела, сводя мышцы до страшных судорог. После аккуратно, с нежностью, разгладил сбившуюся в минуту лихорадки простынь. — Ты так и не научился принимать комплименты, — Натаниэль перехватил его запястье — не так резко и лихо как раньше, но Эндрю, заботясь о комфорте, успел потерять бдительность. С тряской Нил поднёс ладонь к сухим, искусанным в безумстве губам и оставил невесомый поцелуй. Эндрю глубоко вздохнул, быстро моргнув, прогоняя хилое, немощное наваждение, в которое превратился его раннее энергичный муж с тщедушно трепыхающимся настоящим Натаниэлем где-то глубоко внутри, рядом с сердцем. — Не надо надо мной так трястись, я не старик, пока что только претендент на мертвеца, но не более. Эндрю опешил и даже не сразу освободился от слабого плена. Сравнение с мертвецом, слетевшее с потрескавшихся губ так небрежно и легкомысленно, словно только Эндрю придавал этому слову особое пугающее значение, и оттого сильнее нагоняло жути, заставило сердце остановиться, а потом забиться в бешеном ритме, словно лошадиным галопом. — Не говори так. — Эндрю сжался от словесной пощёчины, грудь поднялась и опустилась в немом вздохе. Натаниэль, насупившись, смотрел на него под лениво опущенными бровями — такими же рыжими, как и непослушная копна на его голове — терпким, понимающим взглядом. Всё эта бестия осознавала: и то, как Эндрю реагирует на любое упоминание о нездоровье мужа, и о пересудках соседствующих сюзеренов про нахлынувшее возмездие за грехи на войне, о приглашении барона Кевина под предлогом повидаться с кузеном, а на деле показать будущие владения до совершеннолетия законного наследника. — Но это правда, — Натаниэль не унимался, и Эндрю был готов заткнуть его насильно. — Рене не говорит в открытую, но скорее всего я скоро отойду в мир иной... — Заткнись! — Эндрю в беспамятстве от горя закрыл лицо ладонями. Плечи будто только сейчас почувствовали весь груз, заставляя склониться над кроватью плачущей статуей. — Не продолжай! — Эндрю, послушай, — мягким тоном молвил Нил, расплавляя его пальцы, закрывающие взор, на карие глаза, полные глубокой печали и невысказанной тоски о живом муже. «Пока живом», но Эндрю даже с гильотиной над головой не скажет подобное. — Всю жизнь я был тем, кто бежит: от семьи, от титулов. Но теперь именно ты отказываешься слушать, — горький всхлип без слёз раздался между ними, непонятно, от Эндрю или от Нила. — Нужно посмотреть правде в глаза. Я тоже очень не хочу умирать и оставлять тебя, Робин и Джорджа, но ты должен быть готов к любому исходу. Ты должен оставаться для них сильным папой, пускай и вдовцом без мужа. Натаниэль хотел приподняться на локте и поцеловать Эндрю, но мышцы, не слушаясь, разжались раньше времени, и он раскатился на простынях плашмя, будто тесто для лепки. — Я же сказал, чтобы ты закрыл рот, — Эндрю гневился, наклонился сам, аккуратно помня о болезни, проникая языком сквозь сомкнутые уста Натаниэля, щедро делясь с ним всей яростью, отчаяньем и обидой, которую он не из злых помыслов оставил в Эндрю желчным сгустком. Натаниэль ответил на поцелуй всеми мизерными, ничтожными силами, ещё оставшимися в нём, как тепло тлеющего уголька в холодный морозный день зимы. Всего лишь какой-то жалкий месяц назад Эндрю и представить не мог, нежась в уютных объятиях, пряча разморенную любовью улыбку, приятно уставший от пения колыбельной для неугомонных детей, что будет видеть мужа каждый мрачный день, каждый томительный вечер и каждую бессонную ночь таким тусклым, тощим с еле-еле теплящейся чаянием о скором выздоровлении. Свою же надежду Эндрю с доблестной верностью подкармливал, в отличие от Натаниэля, который, кажется, совсем забыл, что в нём всё ещё ярится жизнь. Их дубовая кровать с высоким изголовьем, вознесённая на помост, утопала под тёмно-синим бархатным балдахином, расшитым золотыми лилиями с профилем притаившейся лисицы — герб их недавно родившегося рода. Раньше ложе ласковой, нежной любви, где Натаниэль брал его так страстно и неистово, стало напоминать мягкую могилу из гусиных перин. Натаниэль как-то сравнил её с лежаком в походном шатре, куда его однажды насильно уволок лекарь из гарнизона с кровоточащей раной в боку, полученной в одном из многочисленных сражений на войне, развязанной королём Ичиро Морияма. Эндрю тогда смолчал, но сердце завыло протяжённым стоном от такого обидного и унизительного сравнения священного места, где они не просто скрепили свой брак, но и зачали наследника. Эндрю беззвучно встал — ноги не слушались — и побрёл до умывальника, где рядом благодаря слугам стояло ведро с холодной водой и пара тряпок специально для Натаниэля. Всё ещё студёную, недавно налитую: — Ты снова горячий, — коротко пояснил Эндрю, беря тряпку и моча её в воде. Пальцы онемели из-за холода, а в лёгких, наоборот, стоял спёртый от жары воздух, горьких трав над кроватью, повешенных Рене в лечебных целях, пахучих мазей на тумбочке, продирающий носы запах пота и болезни. Камин слуги топили изрядно — Натаниэлю из-за озноба постоянно морозило. С трепетной нежностью, помог кряхтящему Натаниэлю приподняться, снял с него рубашку, аккуратно протёр кожу на лице, руках и торсе — от шеи до пупка. Положив выжатую прохладную тряпку на лоб так, чтобы вода не стекала вниз, как ворчливо не любил Натаниэль. Эндрю посмотрел в глаза тому, ради которого терпел все мучения ухаживания за больным, не отводя взор, словно немое подтверждение их существования вместе: как супруг с супругом, как друг с другом, как партнёр с партнёром. — Ты няньчишься со мной больше, чем с Джорджем, когда у него прорезались зубы, — с ухмылкой скривился Натаниэль, когда капля воды со лба всё-таки капнула ему на веко. — Или когда Робин научилась ходить и стала бегать по всему замку, трогая всё подряд, даже мой меч. Эндрю с теплотой закатил глаза: воспоминания, даже не самые светлые, отдавались сладкой горечью минувших дней в груди. Оставалось лишь надеяться и молиться, чтобы такие забавные семейные моменты, разделённые вместе с Натаниэлем, не прекращались. — Если бы её отец или кастелян Мэтт умели запирать оружейную после того, как налюбуются своими трофеями, то, может, Робин и не заглянула бы туда, — без злобы упрекал Эндрю, продолжая ухаживать за мужем: без конца расправляя несуществующие складки на простыне, одеяле и подушке, сложил рубашку в стопку и убрал на стол. Смех Натаниэля ничуть не изменился — даже болезнь не исказила в своей зловонной тьме нотки озорства и почти детского, беззаботного веселья. Эндрю не заметил, как сам приподнял уголки губ. Кто был знаком с ним достаточно хорошо, знали, что это апогей проявления эмоций. — После этого она сказала, что станет рыцарем, как её отец, — Натаниэль продолжал улыбаться, мягко поглаживая Эндрю за талию. Тот даже сквозь плотную ткань платья чувствовал его шершавую ладонь. — Знаешь, я тогда всерьёз испугался. Думал, что отговаривать от повторения моей судьбы я буду своего наследника Джорджа, но, судя по характеру Робин, она ещё доставит тебе хлопот. Робин недавно исполнилось шесть, чем она очень гордилась, ведь её «непутёвому», по словам девочки, брату только три. А непутёвый он был, потому что в отличие от сестры буйным нравом не отличался: тихий, кроткий, он предпочитал оловянным солдатикам, выструганным в подарок бароном Джереми, рисование в одиночестве и тихое вечернее чтение книг перед сном совместно с родителями, от которых Натаниэль как бы ни старался засыпал быстрее, чем сын. Эндрю молился, чтобы это спокойствие продолжалось и впредь — иначе двоих егозят, включая Натаниэля, ушедшего недалеко от своей дочери и вместе с ней донимавшего жителей замка своими громкими выходками не по возрасту, он не вытерпит. Всю лихую манеру пугать хватающихся за сердце пожилых поварих, прячась в углу кухни, зевания на уроках тётушки Бести и пронырой бегая хвостиком за рыцарями Дэн и Мэтт и прочими вассалами Натаниэля — Робин досталось от отца барона. Даже внешностью Эндрю пожадничал и не поделился ни с кем из своих чад. Кузен Ники, по совместительству крёстный Джорджа, приезжая на именины, пошутил, будто Натаниэль усердно старался больше всех, и потому и Робин, и Джордж имеют ярко-рыжие волосы с кляксами веснушек по всему телу и едва заметной горбинкой на носу. Ники тогда получил по голове одновременно от Эндрю и от Аарона — крёстного Робин. От Эндрю — за то, что намекает на непотребство во время семейного застолья, а от Аарона — за то, что тот вообще услышал злосчастное имя Натаниэль. — Почему только мне? — не понял Эндрю и с любовной заботой набивал подушку по бокам, чтобы мужу было удобнее лежать. — Ты собираешься бросить меня одного с нашими детьми, когда Робин совсем озвереет? И здесь Натаниэль замялся. Эндрю мог бы подумать о чём-то недобром — предательской измене, коварном отказе от ответственности, — но он слишком хорошо знал своего мужа, чтобы сомневаться в нём. И всё же замешательство на лице Натаниэля промелькнуло предельно отчётливо. — Знаешь... только прошу, не устраивай истерики вновь, — неуверенно начал Натаниэль, прочищая саднящее горло. — Мой кузен Кевин Дэй — очень хороший человек и, в отличие от меня, служит короне верой и правдой, не бахвалится своими подвигами, не пустословит почём зря... — Я знаю твоего брата, ты был пажом его отца Дэвида Ваймака долгие годы, — Эндрю до последнего не понимал, к чему он клонит. — И мне уже надоели сплетни, как он приедет в наш замок и будет строить тут свои порядки. Эндрю не сказал, при какой единственной возможности Кевин неизбежно для обоих сделается хозяином земель Натаниэля, но это было и без того понятно. К родственникам по мужу, не беря во внимание сумасшедших родителей, он относился терпимо: его дядя барон Дэвид Ваймак взял Натаниэля к себе в качестве пажа в возрасте десяти лет, обучив достойным манерам, которые Натаниэль никогда не воспринимал всерьёз, основам верховой езды, охоте и грамоте, когда печально известный королевский палач Натан Веснински в ярости убил свою жену Мэри и чуть не принялся за сына. — Я просто хочу сказать... — Натаниэль замолчал, слова давались ему с трудом, то ли от болезни, то ли от чего-то ещё. — Кевин — статный альфа, без предрассудков о повторном браке, и он всё ещё не женат. Эндрю продолжал смотреть на него, но в груди что-то оборвалось. Превозмогая трудности вздоха, его голос прозвучал глухо, как из склепа: — Вот так просто? — с героическим усилием, после минувшей тишины, в которой, казалось, Эндрю потерял частичку себя, он нашёлся чем ответить. — «Хранить верность в горе и радости, в богатстве и бедности, в болезни и здравии, пока смерть не разлучит нас» — твоя рука не дрогнула, когда ты врал над святым Евангелием? Прекрасные глаза Натаниэля мгновенно расширились, словно он был на излюбленной охоте и вдруг увидел чудное животное, ранее не встречавшееся, которое направило на него рога, обнажая острые клыки. Изобразив не менее яркое искреннее удивление, он нашёлся чем ответить: — Я не врал, когда клялся тебе в любви, — спокойно пояснил Натаниэль, но его заявление ни капли не объясняло нелепое, обидное предложение. — Поэтому так легко отдаёшь меня другому альфе? Своему двоюродному брату! Натаниэль, Господи, как ты вообще посмел сказать мне такое? Эндрю отвернулся, с кровати не вставая — знал: если поднимется, то точно рухнет обратно, — но смотреть на Натаниэля, который за один разговор успел дважды проткнуть его ядовитыми шипами, не мог. — С годами моя любовь не угасла, а сделалась крепче. И нет в мире ни одной причины, которая заставила бы меня в здравомыслии расстаться с тобой, с моим сердцем, — Натаниэль ласково положил свою ладонь на щёку мужа, мокрую от слёз. — Посмотри на меня. Не отворачивайся. — Я не желаю смотреть на человека, который своим гнусным предложением предал наш брак, — Эндрю безжалостно, так же как и Натаниэль поступил с ним, оттолкнул ослабленную руку. Даже в горячке Натаниэль всегда звал имя Эндрю, он не признавал никого иного: ни служанок, ни своих друзей, ни гостей, приезжающих узнать о его здравии, ни свойственников и прочих — никого, кроме мужа и своих детей. И Эндрю, преданный до костей, до тихого плача в кладовой без всхлипа и слёз (иначе другие услышат и узнают, что баронесса не такой стойкий и сильный, каким хочет казаться), с рыцарской верностью приходил на его болезненный зов. Всегда вместе, как в данной клятве перед алтарём и самим Богом, и ещё раньше в том развалившемся сарае будучи двумя неотёсанными юнцами. Через несколько мгновений Эндрю повернулся к Натаниэлю — конечно, повернулся, разве могло быть по-другому? Изящно смахнул все нахлынувшие удушающие чувства, откашлялся, прогоняя жалость, напуская на лицо бушующую злость, но также и любовь, которую было невозможно скрыть в любых семейных скандалах: она неуловимо плясала между ними, словно водомерки по водной глади, оставляя укрывающие теплом брызги. — А теперь объяснись, «мой дорогой супруг», — Натаниэль поёжился от зловещего тона Эндрю. Дорогим супругом он его звал только в моменты редких ссор, когда резвость Натаниэля выходила из-под контроля или когда он снова принимал важные решения, не посоветовавшись. — Как тебе в твою горячую от болезни голову пришла идея свести меня, напомню, если ты забыл, находящегося в законном браке, и твоего кузена Кевина вместе? — Я хочу для тебя и детей лучшего будущего, — уверенно заявил Натаниэль, пытаясь не обращать на слепящую вспышку злости на лице Эндрю никакого внимания. — И я знаю, что Кевин может вам это обеспечить. Ты слепо веришь в моё чудесное исцеление, но это не так, и я, как барон, как хозяин этих земель, должен убедиться, что ты не останешься один с трупом мужа, без поддержки и опоры других сюзеренов. — Ты уже сообщил о своём гениальном плане Кевину? — спросил Эндрю, постукивая пальцем по колену. — Нет, не успел. Стоило задушить его подушкой — идиота, додумавшегося произнести вслух нелепую ахинею. Натаниэль стал для Эндрю лучиком света, дарующим тепло и покой, как и Эндрю стал для Натаниэля необходимым сиянием луны, надёжным пристанищем от ночных кошмаров. И после этого он думает, что Эндрю, обладающий безупречной памятью, сможет произнести супружескую клятву перед алтарём кому-то другому? — Отлично, — Эндрю тяжело выдохнул накопившуюся усталость, незыблемо преследующую его по пятам, вставая с кровати. — Потому что после тебя я не собираюсь доставаться никому другому. Натаниэль сам-то смог бы возлечь с другим омегой? Эндрю в этом очень сомневался, учитывая, что до супружества он совсем не интересовался интимной жизнью, а после того, как Эндрю с головой окунул его в мир страстей, кроме мужа никто не удостоился вожделенного внимания барона. Эндрю направился к двери, тем паче не желая слышать сумасшедший бред больного, но Натаниэль окликнул его глухим, до странности тихим голосом. Ноги сами, повинуясь просьбе, остановились, руки сжались от беснующихся чувств в кулаки, не к предстоящему боем, а к полному поражению. — Прошу, не уходи, побудь со мной, пока я ещё могу мыслить. Скоро его опять схватит горячка. Эндрю уже мог определить это по сморщиванию лба из-за надвигающейся мигрени, медленно поднимающемуся жару и сорванным с дрожащих губ мычаниям, которые Натаниэль тщетно пытался скрывать и не пугать мужа — будто тот не был с ним и в более худшие времена. — Только если ты снова не будешь говорить ерунду. — Эндрю вернулся и сел на то же место, мельком взглянув на маковое молоко на тумбочке — слегка облегчающее страдания, не изгоняющее саму суть. Он подаст его позже, укладывая спать. — Не буду, прости меня, — промолвил Натаниэль предельно искренне, насколько мог говорить правду лжец. — Я думал, так будет лучше. — Не думай, для тебя это вредно. Натаниэль прерывисто посмеялся, озаряя своим светом спальню, и потянулся к Эндрю как просящий ребёнок, похожий на Джорджа, когда тот, сетуя о подкроватных монстрах, с плачем умолял, чтобы Эндрю остался с ним на ночь: — Ляг со мной. Мы так давно не спали в одной кровати — с момента моей болезни. В последний раз Эндрю ночевал в супружеских покоях двадцать пять дней назад. Эта дата будто была высечена на коре мозга и прибавлялась с каждым новым днём после того, как неведомый недуг стал разрастаться в жилах Натаниэля, прорастая под кожу. Эндрю пришлось занять гостевые покои. Собственная кровать вдруг стала чужой и одновременно знакомой. Эндрю успел позабыть, какая она мягкая, обволакивающая приятной негой. Его голова нашла своё привычное место на вздымающейся от сиплых хрипов груди мужа — мокрой от недавнего протирания холодной тряпкой, — прислушиваясь к неравномерному сбивчивому дыханию и торопливо бьющимся сердцу, вечно куда-то спешащему: главные признаки, что Натаниэль всё ещё живой, ни одна хворь не способна подкосить его здоровый дух. Эндрю аккуратно, дабы не потревожить, лёг полностью на кровать. Натаниэль сразу же подвинул одну свою руку над головой Эндрю к его пояснице, а второй положил бедро мужа на себя, поглаживая сквозь ткань. Тряпку на лбу под хмурый взгляд Эндрю снял и отложил рядом с подушкой. — Ты даже болея остаёшься настырным, — прошептал Эндрю, следя, как пальцы мужа скрываются под его задравшимся подолом. Они оба успели позабыть, каково это — гореть от прикосновения голой кожи к коже, но не сегодня, не завтра. Эндрю не даст Натаниэлю желаемого, пока не убедится, что тот полностью окреп. — К сожалению, без прежнего рвения, — их носы ласково соприкоснулись. Натаниэль дразнил, проведя языком по губам, но вскоре сам не выдержал поцеловал первым, и не медля стал сладостно расцеловывать всё лицо, не взирая на протесты Эндрю. — Ты же знаешь, я не дам тебе перетруждаться, — Эндрю медленно вырывался из цепких объятий, но Натаниэль с вязкой слабостью подмял его под себя. Ему с трудом доставались любые движения, и подававшийся Эндрю, позволивший поймать себя, видел, как он храбро терпел, желая побыть наедине с мужем как альфа со своим омегой. — Я и не надеюсь о большем, если... — увидев изменившийся настрой Эндрю, Натаниэль тут же исправился: — Когда я выздоровлю, мы наверстаем этот упущенный месяц. А сейчас дай мне немного вспомнить все твои родинки. Да или нет, любовь моя? Эндрю закрыл глаза и откинул голову на подушку. Конечно, он позволит Натаниэлю, мучая себя, целовать шею возле метки. Разве могло быть по-другому?