But He’s My Man

To hell and back,

And I love him like nobody else can.

— Отец скоро поправится? Одному Господу Богу видно, каких усилий стоило Эндрю не закрыть глаза на невинный вопрос Робин и не завыть от въевшихся вонючей мазью в саму кожу страданий. Пронырливая Робин, его милейшая с виду и дикая внутри дочурка, несведущая в настоящей войне, которую она разворачивала в голове у папы, хлопала густыми светлыми ресницами, дёргая Эндрю за лазурное платье с кружевными низами по подолу — оттенком того же чувственного цвета, что и глаза у мужа, но, к сожалению, ни одна швея не сможет воссоздать истинную голубизну такого же превосходного блеска, каким был одарён Натаниэль. Вопрос, заданный непринуждённо легко, на несколько равных по силе кровопусканию минут растворился в тишине галереи, заставив даже сотканного из пыльной шерсти и золотой нити статного Натаниэля на гобелене испуганно застыть с так и не вылетевшим кречетом на кожаной перчатке. Эндрю обречённо отвёл взгляд к нарисованной сценке соколиной охоты, организованной кузеном Ники и Эриком, которые после получения Натаниэлем баронства получили нехилый земельный надел, дюжину крестьян в придачу с немалой суммой денег. Рядом с серым конём Натаниэля, на белой как первый снег лошади ехал сам Эндрю, чьи тонкие пальцы сжимали поводья с несвойственной ему в жизни грацией. Чуть поодаль пажи вели пони с их детьми: Робин востроглазо целилась из лука в пробегавшего зайца, а Джордж боязливо сжимал руку провожатого. Фоном семейному портрету служил тёмный зубчатый лес, из которого вот-вот должны были выскочить гончие псы, вплетённые в узор так искусно, что казалось — слышался их лай. В последнее время видеть себя счастливым, в окружении радостных детей, без тени страха, со здоровым мужем, Эндрю удостаивалось только на единственном гобелене, втиснувшемся среди пейзажей лесов и исторических битв, подаренном Ники на именины барона вопреки протестам Натаниэля и самого Эндрю, считавших самолюбование верхом тщеславной дурости. Робин плакала не меньше, видя мучения отца, но благодаря детской забывчивости, которую Эндрю в сложившейся ситуации восхвалял, она могла по-прежнему радоваться мелочам, в отличие от папы, что месяц назад потерял сон и аппетит, окончательно заплутав в лабиринтах забот о муже. Его больше не радовал утренний свист дрозда за бойницей, потому что звонкая птица, когда они жили свою самую счастливую жизнь, будила Натаниэля раньше положенного, и тот, мило ворча, утыкался носом в щёку Эндрю; душистый запах яблок в подвале, напоминавший о том, как они воровали их вместе в саду у противного Пруста; свежий хлеб из замковой пекарни; посиделки с Бетси, ставшей в детстве для него настоящей матерью и помогающей растить двоих бесят; долгие разговоры с Рене, где выплеснувшаяся, преобразованная в слова тяжесть на душе свободно могла переплетаться с обыденной мелочью вроде жалоб на неурожайный год, — всё это стало тусклым и безжизненным, как ржавое железо. Мир словно выцвел без одной рыжей кляксы. И тем не менее отчего-то безобидный вопрос даже с уст его горячо любимой дочери он не мог боле слышать, реагируя здраво. У Эндрю спрашивали о здоровье супруга все кому не лень: те, кто знал Натаниэля хорошо, и те, кто не встречался с ним вовсе. И все как наперебой твердили: «Соболезную, я сочувствую вашему горю». Эндрю хотелось растоптать в грязи вежливую учтивость, ударить больно сочувствующему страдальцу в лицо, схватить за воротник и крикнуть, прорезая воплем раненого зверя горло: «Ничего тебе не жаль! Ничего ты не понимаешь! Мой муж умирает у меня на глазах, и всё, что мне остаётся делать — это ждать его кончины!» — Конечно поправится, — Эндрю присел на корточки, чтобы быть с Робин одного роста, хотя скоро она точно обгонит своего папу. Джордж, мирно покоившийся на его боку, задремал, слюнявя одежду; Эндрю крепко обхватил малыша, поддерживая двумя руками за спинку и ягодицы, умиляясь хорошенькому, прелестному личику, и, насладившись излучающим тёплым свет сыном вдоволь так, как поистине мог понять только родивший омега, мягко, потеряв запал доказывать неминуемое исцеление мужа, посмотрел на Робин: — Ты сегодня заходила к нему? Робин качалась на пятках, бодро замотала медными локонами — густыми морскими коньками, скачущими по тонким плечам. Её безудержной энергии не было места в хрупком тельце, она постоянно двигалась, даже не замечая этого; казалось, остановись она на секунду, то громко, с визгом взорвётся или взлетит высоко в небо под аханье служанок, суетливых в вопросах её воспитания. Эндрю уже видел, как будущий жених будет с улыбкой измученно закатывать глаза на её выходки, правда, представить, что его любимая непоседа через какие-то жалкие десять лет упорхнёт из отчего гнёздышка, было тошно и одиозно; радовало только то, что Натаниэль обязательно подойдёт к выбору жениха дотошно, жестоко отсекая неподходящих кандидатов. Эндрю как-то перед сном, лёжа на его груди, пожурил мужа, высказав, что с тем, как Натаниэль холит и лелеет дочурку, словно та была вечным младенцем, он избалует её до невозможности и ни один жених не справится с такой своенравной девушкой, на что Натаниэль шутливо и одновременно серьёзно ответил, что Робин будет жить у родителей до самой старости. — Ещё нет. Отец как скелет стал, прямо как в сказках Бетси, — беззаботно ответила Робин, показывая язык спящему Джорджу, лишённому возможности ответить. Пожалуй, если ещё хоть кто-то сравнит Натаниэля с покойником, у Эндрю точно остановится сердце, или дыхание, или всё разом. Он сильнее прижал Джорджа к себе; мычащий во сне сын, источал едва уловимый запах молока и шерсти от недавно закутанного пледа, только что накормленный, разморённый от еды и тепла папы, — Эндрю не мог не стиснуть Джорджа крепко, словно это было немым напоминанием о том, что его близкие всё ещё живы, что он сам всё ещё жив и замок не развалился под ногами, проглотив его в адскую бездну. — Не говори так, милая, — мягко отчитал её Эндрю; Джордж поёжился от внезапного сжатия, кроличья лапка на его груди, подаренная Натаниэлем как талисман от несчастья, забавно двигалась, когда мальчик обеспокоенно дышал, словно пыталась ускакать обратно в лес от своего хозяина. — Твоему отцу будет неприятно услышать такое. — Но он сам мне сказал, что если обернётся в простыню, то станет похож на призрака! Робин выставила руки вперёд, округлив глаза и сложив рот в трубочку, изображая привидение; громко и пугающе для служанок, проходивших рядом по делам, завыла, медленно, показушно хромая, переставляя ноги, пару раз покружилась вокруг папы, разбудив своим спектаклем недовольного Джорджа, который, судя по дрожащим пухлым щёчкам и губам, с сию минуту был готов разрыдаться. Эндрю сделал несколько глубоких вздохов, прежде чем волна безысходной злости — не на дочь, а на беспросветную усталость — чуть не накрыла его с головой. Детская непосредственность, умение быстро забывать произошедшее горе не могли не радовать Натаниэля; он считал, что детям не стоит погружаться во взрослые проблемы, но Эндрю рассуждал иначе: им нужно знать правду с малых лет, чтобы как можно раньше быть готовым к жестокому и несправедливому миру за пределами надёжной крепости, которую построили вокруг них чересчур заботливые и опекающие родители. — Робин, — с серьёзным выражением лица Эндрю остановил обиженную, что её оторвали от игр, дочь за плечо и поставил толкающегося Джорджа на пол, — Отец болеет. Очень плохо болеет, и ты как старшая дочь должна понимать всю тяжесть ситуации. С Робин разом пропал весь весёлый запал и самодовольная спесь; пальцы переплелись за спиной виновато и кротко, губы, покусанные в нескольких местах, немного кровоточили, и она без остановки слизывала появляющуюся солёную кровь. Робин уставилась под ноги папы, не поднимая головы: — Я всё понимаю. Прежде чем Робин надрывно расплакалась, Эндрю прижал её к себе так крепко, как только мог. Джордж, стоящий рядом и ковыряющий палец в носу, до конца не осознавая всю горечь, тоже заплакал, прижавшись к ним, как к большому комку боли, беспросветно повторяя: «Папа, сестрёнка, не ревите!» Эндрю обнял и его, взъерошив рыжие огненные кудри — такие же, как у Натаниэля, — и от этого осознания в груди что-то рвалось наружу, ломая кости похлеще молота. Эндрю никогда не плакал перед детьми или чужими людьми и сейчас не будет: искусает губы до ноющей боли, лично заточит себя в темницу молчания, но ни одну слезинку не проронит. Не было ничего более невыносимого, истязающего похлеще самых изощрённых пыток, чем чувства омеги, видящих слёзы своих детей и не в силах им помочь или искоренить причину их неуклюжих детских страданий. Если бы Эндрю мог забрать хотя бы самую малость, крохотную горсть их неподъёмного для детских плечиков груза печали, то незамедлительно согласился бы на подобный сказочный исход. Но в этом замке страдали все. И взрослые, и дети. — Всё хорошо, он будет в порядке, — уверял Эндрю себя или их, уже не разобрать. Хотелось прижать детей ещё ближе, внезапно выросшим крылом заботливо укрыть от града тягостных бед, пронзившего счастливую семью непринуждённо и безжалостно. Робин отлипла первой, крохотным кулачком размазывая слёзы и сопли по лицу. Джордж намеревался повторить за сестрой, но Эндрю не дал ему развести повсюду слюни и сам вытер его безобразие о подол платья, прежде безупречного, пачкая кружева. Джордж громко высморкался в заботливо ухаживающую за ним руку папы; Эндрю обтёр грязь всё об тот же промокший подол. — Только не говори папе, что я плакала, — неожиданно выпалила Робин, шмыгая носом. Эндрю в недоумении приподнял бровь, приводя сына в благоразумное состояние. — А то он не возьмёт меня в рыцари. Плакс туда не берут. Улыбка произвольно растеклась сладкой тягучей патокой на лице Эндрю. Он чмокнул несильно сопротивляющуюся Робин в щёчку, немного пощекотав её за бока, под хрюкающий смех, медленно, но верно разгоняющий нахлынувшую тоску, и заодно поцеловал в лоб Джорджа, который начал топать ножкой и протестовать: ведь сестру папа поцеловал первым, а эта несправедливость была причиной многих слезливых истерик между братом и сестрой. Робин презрительно посмотрела на машущегося Джорджа, словно на вредную вошь, портящую причёску знатным баронессам. — Вот его бы не взяли. Джордж взглянул на свою сестру грозно и испепеляюще, насколько только мог изобразить угрозу трёхлетний ребёнок: — А я и не хочу! — строго ответил Джордж, по-игрушечному скрестив руки на груди, видимо, воруя этот жест у папы. Эндрю прыснул в ладонь от смеха и взял каждого в охапку. Робин, возомнив себя разбойником, навострила уши, блеснув наглым, проказливым взглядом, не сулящим ничего хорошего. Тихим заговорщицким тоном Эндрю прошептал: — Вы мои рыцари. Сходите, проведайте отца, он уже скучает по вам, а я пойду займусь делами замка. Робин порой бывает мудра не по годам; она понимающе кивнула, взяла недовольного Джорджа за руку и побежала до покоев родителей выполнять задание. И тогда, смотря вслед маленьким убегающим спинкам, Эндрю снова почувствовал себя одиноким. Мысль о том, что даже в окружении детей без своего мужа он не может быть по-настоящему счастлив, гадким червём съедала неспокойную голову. Наверное, он отвратительный папа, раз так яростно любил своего мужа и тосковал по нему даже в радостные моменты, проведённые с дочкой и сыном; но Натаниэль был тем, кто открыл для него возможность находиться обнажённым и при этом не чувствовать уязвимость и ничтожность, кто объяснил — не через рот, проговаривая бессмысленные слова, а через руки, прикосновения и действия, — каково это: любить и быть любимым. Он подарил ему Робин и Джорджа, находясь рядом с ним на родах, сжимая пальцы при болезненных схватках. И теперь Эндрю точно так же сжимал его пальцы, успокаивая муки от недуга маковым молоком, словно благодарил за всё хорошее, которое Натаниэль создал одним своим присутствием. Эндрю и до болезни был правой рукой сенешаля Дэн, часто заменяя её в работе, а после страшного недуга, когда загруженная Дэн не справлялась в одиночку, стал чуть ли не полноправным сюзереном. В своём кабинете, который Натаниэль обставил для него всем необходимым, невзирая на протесты альф-баронов старой закалки, все как один твердящих, что омеги слишком глупы и подвержены своей богохульной природе, не способны выполнять никакие обязанности, кроме рождения потомства, Эндрю занимался ведением приходно-расходных свитков, учётом богато собранного урожая с плодородных земель, пересчитывая, сколько мешков зерна можно продать, а сколько оставить на семена и пропитание в амбаре. В отличие от мужа, он не считал пересчёт одинаковых цифр из раза в раз скучным занятием; долгая концентрация внимания над чем-то нудным выводила Натаниэля из себя, заставляя унывать, и всё заканчивалось тем, что он либо шёл вспоминать былые навыки владения мечом на манекенах, либо раскладывал Эндрю на столе в его же кабинете, и тогда уже и самому Эндрю было не до учёта налогов. Почтовый ворон с долгожданным ответом от брата не прилетал. Эндрю уже начал потихоньку и верно сходить с ума от ожидания. На десятый день болезни Натаниэля они отправили письмо Аарону, прославленному лекарю, навыки которого восхищённо оценивали даже при королевском дворе, но тот, словно назло, прибывал в другом королевстве, и за него заботливо ответила жена Кейтлин, деликатно прояснив щепетильную ситуацию. Неделю назад Аарон должен был вернуться; пять дней нужно ворону, чтобы долететь от замка Аарона до Натаниэля. Задержка на два дня не серьёзно, но, когда каждая минута на счету, Эндрю был готов рвать на себе волосы. В дверь кабинета тихо, осторожно постучали. Рене. Эндрю безошибочно мог определить походку и стук этой обманчиво хрупкой на вид девушки: стройная и гибкая, как молодой тростник у реки, но при этом крепкая, как стальной клинок в тонких ножнах. — Входи, — разрешил Эндрю, ставя гербовую печать с изображением хитрой, скрывающейся в листве лисы на квитанции о подтверждении получения товаров от заморского купца. Она улыбалась дружелюбно и непринуждённо, так, как никогда не умел улыбаться Эндрю. Её стойкость, умение оставаться надёжной опорой даже в смутное для замка время были вдохновляющим примером для подражания. Если у холодного и, как некоторые подстрекатели говорят, «бесчувственного» человека, как Эндрю, могут быть друзья — люди, с которыми можно просто помолчать наедине, не чувствуя неловкости от недостатка пустых, беспечных слов, — Рене стояла бы в этом немногочисленном списке на первом месте. — Вы отдыхали, баронесса? — Рене как следует поклонилась, соблюдая этикет, прежде чем шагнуть вперёд. Эндрю на этот ненужный жест закатил глаза, будто между ними всё ещё нужно сохранять формальность. — Да, я был с детьми, — Эндрю собрал свитки в одну стопку. На столе творился бардак: небольшая клякса от чернил на деревянной поверхности, куча ненужных документов. Небольшая уборка здесь точно не помешает. Улыбка Рене стала шире, но не от веселья; она как будто пыталась сглотнуть некое фривольное замечание, вырывающееся из груди: — Робин и Джордж — несомненно повод для вашей радости, но я спрашивала про отдых. Когда вы в последний раз смотрелись в зеркало? Эндрю вопрошающе сузил глаза, поднимая внимание с беспорядка на Рене. Когда он в последний раз созерцал своё отражение, Эндрю не мог вспомнить с первого раза, а сейчас не хотелось смотреть и вовсе: зрелище будет не из приятных, это уж точно. Но Рене не дала ему выбора. Достав из пришитого кармана на платье небольшое серебряное зеркальце с витиеватыми узорами-завитками по бокам, Эндрю встретил незнакомца. Призрака, пришедшего из сказок Бетси: костлявого, бледного, с осунувшимися чертами, когда-то пухлыми, налитыми бодрым румянцем щеками, блёклыми волосами, соломой растрёпанными на голове, и — что самое ужасное — тусклые, неживые глаза, две несуразные коричневые точки, потерявшие свой прежний блеск. Болезнь Натаниэля подкосила не только одного барона. Эндрю резко отвернул от себя ужасный предмет, раскрывающий его слабости,— видеть безудержно скорбящего фантома, в которого он превратился, не было сил. — И что ты хочешь этим сказать? То, что я стал настоящим уродом? Я это и так знал, — хриплым голосом прошептал Эндрю, проводя ладонью по лицу, будто смывая воспоминания того, что видел. — Я забочусь о вас так же, как и о бароне Натаниэле. И хочу, чтобы вы перевели дух, хотя бы на минуту вспомнили себя прежнего. Я понимаю, что в нынешней тяжёлой ситуации это почти немыслимо, но уверена: Натаниэль не хотел бы ваших страданий. — Рене без зазрения совести убрала зеркало с ненавистным отражением обратно в карман. — Выйдите за ворота. Когда вы в последний раз покидали замок? Эндрю глубоко призадумался. Последний раз Натаниэль брал его с собой на охоту, где хвастался добытым вепрем огромных по сравнению с сородичами размеров; Робин тогда бегала за отцом хвостиком, прося дать ей лук. Натаниэль не стал тратить время на объяснения о невозможности ребёнку омеги держать оружие, а просто положил в ладони Робин желанное оружие и под испуганные вздохи Эндрю стал учить стрелять. — Давно, — после минутной паузы ответил Эндрю. Рене опустила голову, белоснежные кудри волной покатились вниз, и тут Эндрю, стараясь ярко не реагировать, заметил следы от страстных поцелуев на её шее — красной дорожкой уходящие вниз к аккуратным ключицам. — Лесничая Рэндли Бойд упоминала, что в лесу впервые за долгое время родилась пальметтовая лисица. Мать умерла, оставив бедняжку одну, и Рэндли на время взяла её к себе. Лисы такого вида капризны, но поддаются дрессировке и ловчее обычных собак. Вы можете взять щенка к себе, если хотите, — Рене посмотрела прямо в глаза баронессы с завидным упорством, доказывая необходимость в полноценном отдыхе. Эндрю понял намёк. Он без энтузиазма кивнул, рассуждая, стоит ли соглашаться уезжать из замка, пусть и на небольшое расстояние. Даже когда Эндрю был за стеной от Натаниэля, в гостевой спальне, его постоянно трясло от страха; само нутро сжималось в холодные тиски, будто если он отвернётся от мужа, закроет глаза, невзначай моргнув, то Натаниэль издаст свой последний вздох, а Эндрю этого даже не услышит. Не став тревожить Эндрю в его раздумьях, Рене незаметно поднялась со стула, разгладив складки на помятом фиолетовом платье, намереваясь уйти. Она безошибочно знала, когда Эндрю искал тишины в уединении. — Рене, — окликнул подругу Эндрю у двери и, показывая на шею, спросил прямо, без интриг и обходных путей: — Это Элисон? Губы, постыдно сжатые, будто её поймали за совершением преступления, и вмиг поднятые в стыдном страхе брови были тому ответом. Рене почесала затылок, как она обычно делала в минуты волнений, и посмотрела вниз, только сейчас замечая всё великолепие. Значит, не один Эндрю не смотрится на себя в зеркало. Пунцовый румянец озарил гладкую кожу на щеках и на шее вокруг засосов. — Да, — робко ответила Рене, так скромно и невинно, словно не она принимала роды у Эндрю и не объясняла, как правильно заниматься любовью с мужем во избежание выкидыша, а сколько пикантных сплетен они обсуждали вместе в уединённой обстановке за бокалом вина — трудно вспомнить. Счастье не озарило его лицо, но Эндрю искренне порадовался за подругу. Разговоры о возможном романе спокойного лекаря Рене и эксцентричной гардеробмейстерши Элисон будоражили замок не одну неделю; Эндрю пресекал любые злословные слухи, цыкая на пронырливых служанок, но втайне надеялся, чтобы пересуды оказались правдивы. Муж Элисон, Сэт Гордон, умер на войне как доблестный рыцарь, и с того дня её наряды, раньше пестрящие от множества цветов, диковинных украшений и экстравагантного вида, превратились в чёрную пучину с закрытым воротником. — Бери её в жёны, — спокойно заявил Эндрю, в лоб и без обиняков, будто отдавая приказ. — Элисон и так очень долго горевала о Сэте. Траур давно закончился, ей пора вспомнить, что такое быть счастливой. За окном послышался проказливый смех Робин и тихое ворчание Джорджа. Они только что пришли от отца и теперь спешат на занятие по грамоте, хотя спешит один Джордж; Робин без сомнений придумывает, под каким предлогом смыться. Эндрю давал советы как старец, умеющий жить, но на деле никогда не сможет прислушаться к сказанной истине и снять вечный траур по первой, сильной и самой крепкой любви. — Так и сделаю, — оторопев от сказанных с заботой указаний, Рене вновь грациозно поклонилась, — А вы всё-таки сходите посмотреть на щенка лисы. Вы тоже слишком рано стали горевать. Рене скрылась за дверьми прежде, чем Эндрю успел осадить её за болезненно правдивые речи.