But He’s My Man

He keeps having feverish dreams,

That he can never ever leave.

Беспощадное чувство опустошения, накрывшее сразу по приезде в замок, подобно нежданному снегопаду в тёплый зимний день — такому же безнадёжно грустному, — Эндрю решительно отогнал прочь за ненадобностью и ненужностью. Мерзкие слова Дрейка не должны просачиваться в их семейную обитель горьким ядом в чистый журчащий ручей, где ранее — сейчас кажется, слишком давно — царили детский смех, вечные непринуждённые разговоры и тихие упоительные вздохи за дверьми супружеской спальни. Лисёнок осмелел, выглядел более оживлённым, ненасытным до разведывания новой территории — невдомёк ему, что с этой поры, когда Эндрю бесстрашно взял его на руки, замок стал ему домом. Рыцари окружили Эндрю похлеще пчёл, слетевшихся на распустившиеся цветы: все как один уговаривали отдать им опасного зверя, позволить самим донести до покоев барона, но Эндрю лениво проигнорировал надоедливую услужливость. Робин и Джордж подбежали к нему, чуть не сбив с ног, как два неугомонных бельчонка, подпрыгивая на месте. Зажав мать в дверях конюшни, они настойчиво просили показать им чудную живую диковинку. — Дай, папочка, дай! — Робин с блестящими восторженными глазами потянулась к испуганному шумом лисёнку на руках Эндрю. — Это та самая лиса, про которую нам рассказывала тётушка Бетси! В сказках она превращалась в человека и убегала от злого ворона, а наша так может? — Мне первому! — Джордж вцепился в ногу Эндрю крепкой клешнёй, подтверждая свои настойчивые намерения. Но как бы Джордж ни строил смазливое личико, как бы Робин ни вредничала, готовая ринуться в бой ради рыжей награды, Эндрю, не утративший остатки благоразумия, ни за что на свете не даст своим детям прикоснуться к потенциальной угрозе. Лисёнок в лёгком испуге сквозь одежду царапал предплечья Эндрю, на которых беззаботно лежал до встречи с двумя непоседами, махая грязным вздыбившимся хвостом. Конюху придётся повозиться, получить пару неглубоких ран, прежде чем резвый бесёнок окажется чистым. Безусловно, лисёнок не желал им зла, но он был диким животным. Мало ли какие царапины он оставит на нежной детской коже, которую Эндрю защищал строже, чем все рыцари их замка. Порой Эндрю так боялся — беспричинно, нахлынувшей внезапной холодной дрожью ночью, заставляющей проснуться, — стать тем самым монстром из кошмаров, от которых сам же бережно, до сжатых кулаков сильно уберегал Робин и Джорджа. Однажды он поделился своими глупыми переживаниями с Натаниэлем и с удивлением обнаружил, что не один Эндрю бросает на себя в зеркале быстрые взгляды, словно отслеживая, не появились ли на его лбу рога или демонический хвост. — Сначала пусть на него посмотрит отец, — нашёл выход из ситуации Эндрю, уповая, что Натаниэль придумает убедительную причину для детского ума, почему им нельзя брать на руки животное. Робин сердито топнула ножкой, но если на Натаниэля это производило нужный результат и он был готов тотчас же достать луну с неба и выполнить все немыслимые обещания, то Эндрю был более строгим касаемо воспитания. Наклонившись к детям, заранее оградив лисёнка от пронырливой Робин, хитро тянущейся к нему и намеревающейся забрать, он оставил ласковые родительские поцелуи на их пухлых щеках, провёл носом по макушке, полной грудью вдыхая родимый запах. Эндрю выпрямился, довольный и счастливый; Джордж сладко заулыбался, а Робин недовольно фыркнула. — Давайте вместе пойдём и покажем зверёнка. Только будем тихими, не шуметь, чтобы не беспокоить отца. Договорились? Дети энергично закивали. Джордж захотел на ручки, горюя, как за короткие три часа отсутствия он соскучился по папе; не держи Эндрю лисёнка, он бы поднял сына, стиснув в своих объятиях. Робин не упустила возможность назвать брата размазнёй, за что получила лёгкий щелчок по носу от ласково ворчащего о плохих манерах Эндрю. Но стоило им дойти до дверей спальни, как всё безмятежное веселье, которого так не хватало Эндрю для полного расслабления постоянно напряжённых до горького содрогания мышц, и радостное обсуждение нового рыжего жителя замка тут же пропало, окунув троих несчастных в промозглый непроходимый мрак. Слуги метались по коридору, бросая друг другу громкие отчаянные указания, — как удар бушующей волны, сметающей всё на пути, внезапной и неумолимой, не дающей опомниться в полной мере. Сквозь зыбкую дымку растерянности слышался громкий командующий голос Рене и надорванный крик Бетси с Эбби, рыдающих навзрыд и выкрикивающих имя Натаниэля. Эндрю не сразу понял, почему в груди стало так холодно. Только когда он увидел лицо пробегавшей мимо служанки — белое, перекошенное ужасом, — до него дошло: случилось то, чего он боялся больше всего. Он не помнил, как выпустил лисёнка из рук и как ноги сами понесли его вперёд, запинаясь, расталкивая застывших в оцепенении людей. Важно было только одно — успеть. Служанки окружили взволнованных детей; надломленный душераздирающий плач, слабо различавшийся позади, стал одним из ярких оттенков всеобщего гула. Натаниэль с испаринами по всей коже метался по кровати, словно невольник в цепях, стонал от боли так громко, что Эндрю никогда в жизни не слышал таких стенаний — даже в самые апогеи болезни. Рене с разлитым маковым молоком на простынях под рыдания Эбби безуспешно старалась успокоить барона; Бетси загородила собой проход от умоляющей пустить её Робин, освободившейся от плена слуг, но снова ловко пойманной и выгнанной в коридор. В их общих покоях, обустроенных постепенно, год за годом, хранящих везде признаки совместного житья супружеской четы Натаниэля и Эндрю, никогда не было столько посторонних: очень щепетильно они оба относились к призрачным следам чужих на вещах, беспрекословно принадлежавших только им двоим. Их спальня всегда была их убежищем. Здесь они шептались о пустяках перед сном, здесь Эндрю впервые взял на руки новорождённую Робин, здесь Натаниэль, ещё здоровый и полный сил, кружил его по утрам. Теперь от их убежища остались только стены — всё остальное заполонили чужие плечи, испуганные лица и запах лекарственных трав, смешанный с потом и страхом. В данный момент, ради бескорыстной помощи, обременённые обязательством прислужения в замке перед бароном — и всё же по своей воле величая Натаниэля и благородно воспевая его доброту к ним, — слуги, друзья, рыцари, все те, кого Натаниэль не оставил равнодушным, ютились вмиг ставшей маленькой комнате. Эндрю не осознавал, как больно упал на колени около кровати, сжимая в недужном дурмане враждебно вырывающуюся ладонь. Кожа Натаниэля была горячей, почти обжигающей — но пальцы, которые Эндрю так хорошо знал, пальцы, когда-то учившие Робин стрелять из лука и поправлявшие одеяло на спящем Джордже, были ледяными. Этот контраст напугал Эндрю больше, чем крики и плач вокруг. Болезнь пожирала его мужа изнутри, и он ничем не мог ей помешать. Ни мечом, ни словом, ни любовью — ничем. И от этого бессилия хотелось выть. Тело двигалось по памяти, направляясь к единственному в его жизни лучику света; сердце в груди не чувствовалось — оно испарилось, провалилось куда-то глубоко под землю, забирая с собой все расплывающиеся чувства и смутные воспоминания, уходящие от беспомощного Эндрю в забирающий рассудок забытие. — Натаниэль... Натаниэль, это я, — дрожащими, сухими губами молвил Эндрю, смотря в беспамятные синие глаза, застеленные мутной пеленой, втуне стараясь найти щепотку разума там, где не осталось ничего здравомыслящего. — Ты помнишь меня? — Эндрю, он не в себе... — торопливо начала Рене, беря в руки чашку с налитым свежим маковым молоком. Трясущиеся слуги незаметно меняли потеплевшую воду в тазике на холодную, не забывая подбрасывать поленья в камин. Появившаяся встревоженная Элисон, увидев столпотворение в спальне хозяина, быстро и одновременно грациозно развернулась, направляясь к детям. Эндрю не обратил на подругу внимания, смотря на исхудалое родное лицо с рачительной нежностью. Такое уже раньше случалось: приступы были менее сильными, и тем не менее мучительными, словно сам корень зла внутри него разрастался по венам, оставляя после себя мокрые от пота простыни и утрату пары лет жизни. И в этот раз, как и в многие другие, Эндрю был уверен: Натаниэль, увидя своего мужа, успокоится, выпьет молоко и провалится в глубокий сон до следующего дня. — Кто ты? — Эндрю изумлённо застыл, упуская окаменевшую руку Натаниэля. Всего два коротких слова, а Эндрю показалось, что его ударили под дых. Рука Натаниэля выскользнула из его пальцев, и в эту секунду мир вокруг будто остановился: замерли слуги, затихли рыдания Эбби, даже пламя в камине перестало трещать. Осталось только страшное, невыносимое «кто ты», повисшее в воздухе, как приговор. Эндрю смотрел в мутные, невидящие глаза мужа и не узнавал их. А главное — эти глаза не узнавали его. Напряжённые мышцы, уставшие от долгого сжатия, наверняка ныли; всё в Натаниэле стянулось, кровоточа. Разглядывание комнаты и суетливых людей не принесло ему ясности. — Кто вы все? Пожалуй, только роды были ужасней неузнавания себя в глазах того, кому посвятил всю свою страдальческую жизнь. Эндрю вцепился в своё запястье, до красноты, до алых отметин сжимая кожу. Боль отрезвляла. Всегда отрезвляла. Когда-то, ещё в детстве, Эндрю понял: пока тебе больно — ты жив. Пока ты можешь чувствовать — ты не сломался. Вот и сейчас он причинял себе эту маленькую, контролируемую боль, чтобы не провалиться в бездну. Чтобы остаться здесь, рядом с Натаниэлем, который нуждался в нём, даже если сам этого уже не понимал. — Скорей всего, это предсмертная агония, — высказала Рене, словно зачитывая список перед смертной казнью для опустошённого внутри Эндрю. — Но я не могу утверждать точно. Агония? Перед смертью? Разве возможно такое, чтобы Натаниэль покинул Эндрю? Очертания мебели слились в одно большое пятно, подобно кляксе от чернил на его столе в кабинете: много коричневого дерева, зелёных штор и белых простыней — рыжего среди них не было. Цвета вмиг утратили свой первоначальный облик, превращаясь в одну слепящую какофонию. Из-за пульсирующей боли в висках, одевающейся в груди гулким стуком, границы предметов расплывались; смутно, неясно Эндрю плохо понимал, что происходит. Плач, разговоры, окликания — не более чем пустая красочная безделушка; ничто больше не имело значения, если Натаниэля больше не будет с ним рядом. — Мне привести детей для прощания? — сквозь слёзы прошептал Мэтт. Они с Дэн всё время стояли рядом, утешая друг друга в объятиях, но Эндрю заметил их впервые. — Для какого прощания? — Эндрю не понимал, с кем они должны проститься: никто ведь никуда не уходит. — Эндрю, милый... — вернувшаяся Бетси, утратив формальный тон, с которым обычно разговаривала в присутствии других, села на колени, не брезгуя пачкая белоснежное платье, и ласково обхватила лицо Эндрю руками. Тот даже не сопротивлялся. — Приди в себя. Мы разговаривали с тобой об этом, ты пообещал мне, что будешь готов к такому исходу. Пустые обещания, честно данные Эндрю тогда, во время чаепития вдвоём в тихой библиотеке, оказались ложью, неспособной к исполнению. — За дверьми твои дети, ты можешь разделить своё горе с ними, с нами. Но сейчас ты должен собраться... — Нет, нет, нет... — Эндрю замотал головой, чем сильно напомнил капризничающую Робин. Осознание медленными шажками подбиралось к нему ближе, но он прогонял злые, жестокие мысли, о которых даже вслух сказать страшно. — Хватит, не говорите ерунды! Когда я уезжал, он был в своём уме! Он сказал, что ждёт мой подарок. Сказал, что не заснёт, пока не увидит лису. С кем мне прощаться? Что за бред вы несёте!? Бетси, всхлипнув от несчастья двоих своих подопечных, прижала его к себе, и Эндрю снова, в одночасье ощутил себя одиноким шестнадцатилетним юношей — с округлённым животом, с чашкой ромашкового чая и тёплой улыбкой, не отгоняющей, но немного задерживающей тоску о Натаниэле. Эндрю соврёт, если скажет, что не думал о смерти. Даже самое сильное тело не выдержит постоянных испытаний, преподнесённых внезапной болезнью. Тем не менее, разве мог Эндрю подготовиться к вероломному удару в спину от самого верного союзника? Ноги дрожали, когда он встал с пола, оттолкнув от себя успокаивающую его Бетси, и в зыбучем полудрёме лёг рядом с засыпающим в вечный сон иссушённым Натаниэлем. На этой кровати началась их новая жизнь, и на ней же она закончится. Внимательная Рене, понимающая лучше всех происходящую бурю внутри друга, вежливо отослала заплаканных слуг. Эбби и Бетси, опустив головы, утирали поступившие слёзы, которые всё не кончались, норовя затопить спальню солёной водой. Мэтт взял ослабшую руку Натаниэля в свою, встал на колени, оставив доблестный поцелуй на дряблой коже; Эндрю молча наблюдал, как Дэн сделала то же самое. Сердце всех присутствующих перестало биться в момент, когда Натаниэль, приоткрыв рот, словно заснул, провалившись в небытие. Вздымание и опадание груди, продирающее сквозь горло последние горстки воздуха, утратило свой смысл, а тягучее, неторопливое дыхание стихало, растворяясь в оглушительной тишине. Эндрю обхватил его руками и ногами, прижимая ближе, как плющ, обвивающий опавшее мёртвое дерево, не отпуская до последнего, не веря в окончательный конец. — Больше ни одного боя на деревянных мечах, как в детстве. Ни одной посиделки старых друзей... — Мэтт всегда отличался плаксивостью, несдержанной чувствительностью ко всему, задевающему сердце. — Неужели ты уйдёшь без боя? — Он сражался, — Дэн, со сжатыми кулаками и красными глазами, тряслась похлеще мужа. — Но не всё возможно победить. Мэтт не хотел покидать Натаниэля, но Дэн плачущим шёпотом смогла его уговорить. Они впервые увидели, как Эндрю проявляет свою нежность, мягко поглаживая осунувшиеся щёки мужа, и, к сожалению, лицезреть ласки баронессы они удостоились только в момент глубокой печали. Приближающаяся смерть, с холоднокровной улыбкой хрустя костлявыми пальцами, тайком наблюдая за своей гнусной выходкой, превратила Натаниэля в маленького ребёнка, томительно мычащего, будто младенец, просящий прикосновения Эндрю. Он более не звал его, но по-прежнему успокаивался, когда Эндрю целовал в лоб, невольно оставляя мокрый след, убрав прилипшую спутавшуюся кудряшку за ухо. Он погибал — они вместе погибали. Безумство лежать в обнимку с умирающим человеком, следя полусонными глазами с давящими потяжелевшими чугунными веками, как жизнь уходит из его измученного затяжными лихорадками тела. Эндрю уже давно сошёл с ума — с того злополучного момента, как Рене заявила, что усталость на охоте, вынудившая расстроившегося Натаниэля закончить пораньше и уехать обратно в замок, потеря аппетита во время изысканного ужина с его любимым запечённым индюком в кляре и боль в костях, которую Натаниэль не заметил с первого раза, привыкший терпеть пуще жгучие страдания, — признаки неизвестной доселе болезни, одолевшей здорового барона. — Эндрю... Эндрю, проснись... — приглушённо, словно уши были заполнены водой, голос Рене звучал настойчиво, но нежней распускающейся лаванды. Не хотелось открывать глаза и возвращаться в жестокую реальность, не хотелось видеть мёртвое тело любимого мужа, безжизненно лежащее рядом, не хотелось проходить эти муки похорон, придумывать неряшливые объяснения для Робин и Джорджа, куда подевался их достопочтенный отец. Однако, приподнявшись на локтях, Эндрю распахнул глаза от удивления, прогнав тем самым назойливый охвативший сон. — То была не предсмертная агония. Я ошиблась, прошу прощения, Эндрю. Хотя вряд ли такую оплошность можно загладить простым извинением. — Рене стояла, сцепив руки за спиной; её ресницы дрожали, словно от непролитых слёз, но сейчас Эндрю не питал к ней ненависти, поглощённый живым Натаниэлем, мирно спящим рядом, дышащим в унисон ему. — Его пульс почти не прощупывался, и дыхания не было, но сейчас всё хорошо, приступ отступил. Думаю, он скоро проснётся. Остальные уже знают, Джордж и Робин тоже. Можешь прийти к ним, когда будешь готов. Эндрю вовремя остановил себя от сжатия его в стальные объятия, стиснув пальцы в грязную простыню. Бледный, исхудалый, с витиеватыми сухими морщинами на коже, с тонкими, синими, как глаза, ручьями вен на руках — и всё-таки живой. Иного Эндрю было не надобно. — Ты издеваешься надо мной, дорогой муж? — истерический смешок сорвался с губ, потерявшись в пространстве между безумством Эндрю и молчаливым наблюдением Рене, потупившей усталый взгляд. — Зачем ты проверяешь меня на прочность? Тебе мало моих страданий? Сколько ещё я должен пережить, чтобы ты наконец-то оправился? Вопрос остался без ответа. Рене приблизилась, но Эндрю, полный решимости закончить этот водоворот пыток раз и навсегда, отвернулся от неё, вставая с кровати. Оказавшись на самом дне, в тёмной удушающей пучине, хватающей за ноги, руки и шею, обвивающей до затянутых верёвок на висельнике, откуда нет выхода, кроме как зацепиться за тусклый недоверчивый свет, не сулящий полного освобождения, — Эндрю, задыхаясь, брыкаясь пойманной дичью, стал готов пойти на любое непотребство, дабы спасти не только себя, но своего самого близкого человека. Дверь позади громко захлопнулась. Эндрю не пришлось долго искать Мэтта: пропустив свой рыцарский пост, в затянувшемся молчании они с Дэн сидели на лавочке в саду. Слова ощущались тяжким грузом на языке, с горчащим послевкусием. Благоухающий сладкий запах, изумительный в своей неповторимости, исходящий от распустившихся цветов, сейчас, после вони болезни, казался чуждым, омерзительным в непонимающей сути происходящего красоте. — Мэтт, — нависнув над опечаленной парой громоздкой тенью, Эндрю говорил без запинки, словно это не он несколько минут назад обнимался с умирающим человеком. — Что Рэндли сделала с Дрейком? Мэтт вздрогнул, пряча стыдливую для рыцаря боязнь ливневой грозы, свинцом нависшей над замком и его безутешными жителями. Усталость, лёгшая тенями под глазами, отемнила солнечные блики на зелёной радужке. — Несколько часов назад вы приказали прогнать его... — Я помню, что приказал. Куда она его изгнала? — В тот момент Эндрю это мало интересовало: он предпочитал очистить свои земли от злостного выродка без лишних вопросов, — но сейчас было жизненно необходимо узнать его местонахождение. — Не знаю, — смущённо признался Мэтт. — Мы можем доехать до лесничей Рэндли, — неуверенно предложила Дэн, с неприкрытым подозрением разглядывая Эндрю. — Может, Дрейк всё ещё там. Их взгляды встретились. Эндрю не был уверен, поняла ли Дэн осквернённые печалью грязные намерения Эндрю, созревшие в голове нечестивым сорняком, — а даже если и догадалась, то тактично умолчала, напустив на себя ещё более скорбный вид. — Хорошо. Отправляемся немедленно, — резче, чем следовало, бросил Эндрю и, не дожидаясь ответа, зашагал к конюшням. Дэн и Мэтт переглянулись за его спиной — коротко, тревожно, — но спорить не решились. В конце концов, они были рыцарями барона Натаниэля, а баронесса Эндрю имела полное право требовать их сопровождения. Даже если цель этой поездки не сулила ничего, кроме новой беды.