But He’s My Man

He wakes, head aches, funny taste to his tea.

I want him to stay here forever.

Находясь на дне тёмной пучины, намертво застревая в зыбучем иле, погружаясь всё глубже, откуда нет выхода, люди часто идут на опрометчивые, необдуманные поступки. Эндрю, находясь в холодном уме и истязая себя самолично, согласился на развратное предложение Дрейка, ловко пойманного Мэттом и Дэн на границе лесных владений, но со строгими определёнными условиями: встречи проходят вдали от замка, в старом ветхом доме, никем не обжитом, — хозяин умер, и выморочное имущество по праву мёртвой руки перешло сеньору Натаниэлю, а Эндрю ещё не успел заняться его дальнейшей судьбой. Никаких поцелуев в губы и лишних разговоров, только со спины и никак иначе, дабы не видеть ненавистное лицо, — лишь сухое выполнение долга. Кончить Дрейк должен строго на живот, не изливая свои противные помои внутрь. Эндрю очень сомневался, что этот самовольный придурок послушает хоть часть его указаний. Мнимый контроль над ситуацией вопреки разуму приносил мизерную горсть власти. Эндрю хотел попросить у Рене то чудодейственное снадобье, данное ему когда-то Аароном, — в прошлом, к великому счастью, не сработавшее, иначе бы на свет не родилась его ненаглядная дочурка, — но сейчас оно было просто жизненно необходимо. Эндрю молился, чтобы беда обошла его стороной. Да разве Бог когда-нибудь его слушал? Было проще относиться к договору как к принуждённой взаимовыгодной помощи, отставляя распирающее грудную клетку чувство предательства надёжно под замком в жарких от камина покоях рядом со спящим мужем. Рёбра, словно раздробленные в неисчислимое множество осколков, кололись изнутри, протыкая пылающую гневной обидой плоть. Эндрю проводил много сделок, будучи правой рукой барона и возлагая на себя большую часть обязанностей, — ему не впервой исполнять договорную просьбу, единственное — обстановка отличалась от уютного кабинета в замке, став более интимной. Дрейк не торопился, медленно раздеваясь и наслаждаясь манящим представлением перед собой. Эндрю на серых невзрачных простынях успел озябнуть: от окон дул промозглый ветер, покрывая до откровенности обнажённую кожу мурашками. Штаны с громким звуком упали на пол; Эндрю силился не блевануть прямо на мужское достоинство Дрейка, успевшее доставить немало проблем. Солнечные лучи, воровато пробирающиеся сквозь шторы, не могли полностью осветить тесную, скудно обставленную комнату, — Эндрю предпочёл бы полный мрак, дабы не видеть противную тушу, навалившуюся на него сверху жирной свиньёй. По натуре всегда контролирующий, рассудительный Эндрю сейчас не желал осмыслять творящееся прелюбодеяние — накрывшая паника душила костлявыми пальцами. Дрейк сжал его запястье над головой до ноющей красноты — бесполезное действие, Эндрю не собирался вырываться, покорно вдыхая омерзительный запах пота, смешавшийся с подавляющими волю феромонами альфы, испускаемыми от сильного возбуждения, стиснув челюсть до скрежетания зубов. — Знаешь, я сожалею лишь о том, что не был твоим первым, — студёное дыхание опалило ухо, словно снег, приложенный к тёплой румяной коже. Эндрю попытался отвернуться, но его заставили смотреть прямо. — Натаниэль слишком резкий, совсем не умеет ценить игрушки, даже будучи ребёнком его отец постоянно жаловался на буйный, необузданный характер противного выродка. В брачную ночь он наверняка порвал тебя, не так ли? Эндрю вцепился в его плечи, бесстрашно вглядываясь в ненавистные глаза, вожделенно желающие обладать запретным плодом, подчинить своей воле, превознося себя выше над плачущими, слабыми невольниками, извивающимися под ним. Но Эндрю таким не был: Дрейк может сломать все его кости, растолочь в труху, но ни одной жалостной слезинки не увидит. Даже сейчас — полностью голый, уязвимый до идеально скрываемой дрожи — Эндрю держался достойно. Пришлось стиснуть зубы, чтобы не сболтнуть лишнего и не разозлить разгорячённого страстью Дрейка. Эндрю без конца повторял про себя своеобразную молитву, приносящую толику утешения: «Я делаю это ради Натаниэля, ради детей, ради своей семьи». — Значит, молчишь, — опечаленно сказал Дрейк, облизываясь на дрожащее тело под собой. Его член безобразно стоял; Эндрю чувствовал, как истекающая головка пачкает его непроизвольно сжимающийся в страхе живот. Увидев чужой обнажённый пах вблизи, с тошнотворными длинными чёрными волосами, ощутив на себе липкие нечистоты, Эндрю по-настоящему осознал: совсем скоро случится то, от чего его мутило до беспамятства. Попытавшись отползти, он бесплодно старался сохранить каплю самообладания. — Я заставлю тебя издавать звуки. — Я вроде сказал тебе — только со спины, — нервно процедил Эндрю, отталкиваясь подальше от надвигающегося ужаса, натужно выравнивая сбившееся дыхание. Ладони вспотели, становясь горячими, как и вся кожа, блестящяя от пота. Оскалившись от постигшего разочарования не увидеть искажённое страданием миловидное для растленного насильника лицо жертвы, Дрейк, не смея нарушать условия устного бесполезного договора и боясь его расторжения, злобно рявкнул перед тем, как дёргано перевернуть Эндрю на живот. Попытка занять удобное положение, подмяв под грудь ноги, тщетно подготавливая себя к дальнейшему испытанию, — Эндрю не мог полностью смягчить весь процесс. Всё произошло слишком резко. Эндрю не успел приручить ни беспорядочно пролистывающие мысли, ни собственное тело. Стараясь не слушать срамные речи, в тон сливающиеся с похабными шлепками бёдер, возвышая себя над происходящим насилием, словно бесплодно тщась отдалиться от того, что творят с его ставшим вмиг бесхребетным телом, — до пронзающих калёными иглами болей внизу пупка, — Эндрю жалостно уткнулся в подушку, мыча от беспомощности. Всё вокруг помутнилось, расплываясь в тёмных кляксах, как после хмельного эля. Быть во власти более сильного, будучи беззащитным маленьким человеком, — самая ужасная вещь, которую он когда-либо испытывал. Эндрю, кажется, медленно сходил с ума, жмурясь с каждым разом после слишком глубоких, мучительных, порывистых толчков, вырезающих звёздочки на сетчатке, пока им наслаждались до громких нескрываемых стонов. Дрейк развязно входил в него на всю длину; смазка вместе с кровью, бледно-красной жидкостью сочащаяся из него подобно алому соку из растоптанной вишни, помогала Дрейку беспрепятственно скользить по невыносимо сжимающим член складкам. Эндрю не желал этой близости, но он практически мгновенно стал мокрым, и это отвращало, делая его и без того грязным. Он превратился в хлипкую игрушку, набитую соломой, со злобным и одновременно плаксивым нарисованным оскалом, в которую втыкали мазкие, масляные пальцы. Его облизывали шершавым языком, всасывали кожу до синяков, кусали, царапали — не осталось ни одного неосквернённого места на Эндрю. — Ты такой узкий, — схвативший за подбородок, плотоядно улыбаясь, Дрейк наверняка оставил на лице пару ссадин, задрав чужую шею вверх и принуждая смотреть в глаза. Взлохмаченные волосы Эндрю, отросшие до мочек ушей, ниспадающие на лоб, едва прикрывали кишащие нечистыми помыслами об убийстве карие глаза. — Неужто не нашёл себе ни одного любовника, пока муженёк чахнет, или они все были тебе не под стать? Признайся, ты ждал меня, малыш Эй-джей, иначе бы не был таким мокрым. — Его рука скользнула вниз, собирая смазку вместе с кровью, и назойливо ткнул её в лицо скривившегося Эндрю. — Посмотри, какой ты покладистый подо мной. Ну же, не отворачивайся. Думаешь, раз раздвинул свои прекрасные ножки перед молодым бароном и насосал титул баронессы, так теперь можешь смотреть на меня как на юродивого крестьянина? Чем ты лучше меня, ублюдок? Всё это было неправильно. В постели Эндрю только Натаниэль имел право целовать его, ласкать, впиваться зубами в зажившую метку и любовно соединять их тела. Натаниэль должен был быть его первым и последним, единственным альфой, но желания Эндрю, как обычно, пали жертвой, пронзённые мечом суровой действительности. — Да завали ты уже своё рыло, — не удержавшись, прохрипел Эндрю, сдерживаясь, дабы не плюнуть в довольную рожу. Дрейк, не прекращая беспощадно двигаться внутри, грубо приоткрыл тонкие, потрескавшиеся от сухости губы не сопротивляющегося Эндрю и залез грязными пальцами, играясь с языком. Собственные треклятые выделения отдавали поганой солёностью. Эндрю не понимал, отчего несчастная метка на шее артачилась, прожигая раскалённым клеймом до самих костей, а предательское нутро, наоборот, становилось влажным. Услаждая свой апломб, надетый на голову золотой короной позатейливей, чем у короля Ичиро Мориямы, чревоугодно облизываясь, упиваясь представленным перед собой развратным видом покорной омеги, облизывающей пальцы с потемневшими от ярости, прожигающими тьмой зрачками, — знал ли Дрейк, что во всём угодный Эндрю внезапно сменит милость на гнев и сильно, но не до травмы, прикусит ему всунутые пальцы? Жалостливо взвизгнув, Дрейк выдернул руку изо рта и, прижав её к груди, словно это могло утихомирить резь, разразился не на шутку. С окрасившимся багровым лицом он схватил Эндрю за волосы, намотав их на кулак, сначала внезапно дёрнул, вынуждая сломать упорно построенную стену терпения и гордости и взвыть от резкой боли, а после прижал его голову к подушке, давя так сильно на затылок, что Эндрю, брыкаясь и вырываясь из последних сил, никак не мог выбраться, безутешно хватая ртом недостающий воздух. Минуты превращались в часы. Время нарочито медленно, издеваясь, тягуче сыпалось крохотными песчинками на дно стеклянных часов, даруя Дрейку больше времени для наслаждений. Когда после жалкого стона Дрейк в последний раз толкнулся и излился внутрь, Эндрю немедля спихнул его с себя и на шатающихся ногах подошёл к приготовленному тазику. По бёдрам стекала кровь до самых икр; руки тряслись, смывая с себя мерзкие нечистоты близости. Не раздумывая о чистоте дома, он вылил воду на себя, образуя лужу и намочив деревянный пол. Кровь не переставала литься червлёным водопадом, плавно превращаясь в маленькие болезненные капли, которые несомненно испортят бельё. Вода должна была очистить, стереть из памяти отвратительную измену, однако Эндрю сильнее почувствовал на себе запёкшиеся корки грязи. Дрейк, не смутившийся грязным простыням, оставался лежать на кровати, подперев щёку кулаком, — весь довольный, с хитрым прищуром, похожий на нашкодившего кота, измазанного в сметане, который ни разу не раскаивался. — Где лекарство? — решимости Эндрю, с гордостью не утраченной после унижения, можно было позавидовать: он старался не обдумывать происходящее сейчас. Знал, что сломается. Дрейк по-ребячески надул губы и, не вставая с кровати, дотянулся до своего кошелька на полу, достав заветную склянку, ради которой Эндрю пережил слишком много. — Упс! — округлив глаза и скривив рот в наигранном потрясении, Дрейк, глумился, словно случайно уронил лекарство на пол. Стекло издало подозрительно похожий на треск звук; Эндрю рывком подлетел к ногам Дрейка, забыв о гордости, падая на пол и сдирая колени, дрожащими руками беря склянку, рассматривая и вертя её в разные стороны — без каких-либо царапин или осколков. Над ним в открытую потешались; в отражении злополучного трофея Эндрю видел свой жалкий испуг. — Прости, случайно выронил. Поднявшись, Эндрю, словно знающий лекарь, поднёс склянку к раздвинутому шторами окну на свет, упорно разглядывая и пытаясь выявить яд, как будто это было возможно, — но осторожность никогда не повредит. Стекло отражало блики, скрывая переливающуюся, бьющуюся об края изумрудную жидкость, будто измываясь над без того усталым Эндрю. Сжимая склянку в кулаке, Эндрю быстро оделся, не став дожидаться высыхания. Желая поскорей спрятаться в укромном уголке и в одиночестве пережить несчастье, он натянул на мокрую кожу роскошное помятое платье нежно-персикового цвета, после случившегося напоминающее наряд проститутки, — хотя ничего изменившегося и развратного в нём не было. Хмуро взглянув на пытливо взирающего Дрейка, чуть ли не облизывающегося на ранее обнажённые пышные ягодицы, чресла, которые он больно стискивал, Эндрю стало страшно поворачиваться к нему спиной. Принесённый с собой нож, надёжно спрятанный в платье, больше не дарил облегчения. Сглотнув густую горькую слюну, Эндрю подошёл ближе, открывая склянку; севший Дрейк посмотрел на него с опасливым любопытством. — Пей, — чётко приказал Эндрю, протянув ему лекарство. — Но только немного. Я должен убедиться, что это не яд. Ничуть не испугавшийся Дрейк, беспрекословно повинуясь указанию, не внушал доверия. Эндрю сомневался в безопасности приготовленного снадобья, и было необходимо проверить его подлинность. Следя за дёргавшимся кадыком, за тем, как Дрейк, сделав один глоток, неопрятно вытер мокрый рот ладонью, вызывая у Эндрю желание поскорей выбежать из дома и отмыться, содрать с себя зудящую от воспоминаний кожу, отрезать все места, где он касался, — но пока не время, нужно было проявить терпение, а Эндрю всегда был терпелив. Признаки отравления на по-злобному ехидно улыбающемся Дрейке не проявились. По взбухшим венам на сжавшем простыню кулаке, готовым лопнуть в любой момент и окрасить кровать красным, рядом с кровью Эндрю, и по вмиг вставшему члену, не прикрытому одеялом, словно кичливо выставленному напоказ, было понятно: ни о чём другом, кроме похоти, думать он не умел. Эндрю поморщился, пятясь назад. — Ты настолько противен, что мне тебя даже жалко, — желанную склянку Эндрю предварительно упрятал в кошельке, висящем на зелёном поясе. Дрейка грубое оскорбление не обидело, напротив — раззадорило сильнее. Он пожал плечами, не замечая ничего противоестественного: — Я всего лишь мужчина. К тому же альфа. — Я знал много альф, и никто не был настолько ужасен, как ты, Дрейк Спир. — Значит, ты не знал настоящих альф вовсе. Эндрю не удостоил его ответом. Прежде чем захлопнуть дверь злосчастного дома, он чётко проговорил: — С этого момента ты живёшь здесь, как мы и договорились ранее. Я буду приходить по вечерам и давать лекарство барону Натаниэлю. Не смей даже думать о побеге — хотя я сомневаюсь, что ты можешь думать о чем-то другом, кроме своего члена внутри меня, — поэтому, ни в коем случае, не выходи из этого дома. Мой доверенный человек будет приносить тебе еду и всё необходимое. Если мой муж... — Эндрю прикусил себе язык до крови, — когда мой муж выздоровеет, ты уйдёшь навсегда и никогда не посмеешь мешать нам. И ещё, самое главное: если кто-то узнает о том, что происходило в этом доме, ты умрёшь самым жестоким способом. Мэтт и Дэн, проводившие его до Дрейка, были жестоко отосланы обратно, закрыв рот на замок для всех остальных жителей замка, — хотя до конца понять весь смысл фразы «Я согласен на твои условия» они ясным образом не могли. Обделённые подробностями унизительной сделки, они, поклонившись, неохотно удалились, поклявшись не разглашать существования названного гостя на землях Натаниэля. За дверьми его ждала гнедая Толстая Лошадь Маккотерсон. Заботливый конюх стал кормить её меньшими порциями сена, однако худее она не стала, лениво жуя найденное на земле сгнившее, откусанное насекомыми яблоко. Эндрю погладил её по шее, прежде чем сесть, и не учёл одной мешающей деликатной проблемы: все его омежьи интимные места были беспощадно искалечены, истерзаны до выступающей крови на исподнем, и потому, привычно запрыгнув в седло и широко расставив ноги, Эндрю, сам того не ожидая, протяжно взвыл от боли, испугав ничего не понимающую Маккотерсон, разинувшую пасть и уронившую еду. — Тише, тише, — Эндрю, напрягая все мышцы, успокоил гнедую ласковой рукой, а сам загнял выступающие слёзы обратно. Возможно, безобидное животное не было глупым, как большинство её сородичей, и, учуяв мокрым вздымающимся носом нестерпимые мучения, соперничающие с самыми изощрёнными пытками бывшего королевского палача Натана, не стала показывать свой вздорный характер и весь короткий путь до замка прошагала в гнетущей тишине. Эндрю впервые не хотел видеться с Натаниэлем и с детьми. Во лжи он не так искусен, как его прекрасный муж. Что, если натянутая улыбка станет подозрительно неискренней, вымученные разговоры — короткими и бездушными, а избегающие касания — странными? А как Рене преподнести просьбу приносить пугающему незнакомцу еду в ранее пустующий дом? Обитая последний месяц в нескончаемом мытарстве, принуждая ум свыкнуться с неспокойными терзаниями, вырывающими расчёской белесые волосы с головы густыми клочьями, с печалью вспоминая, как когда-то Натаниэль нежно вплетал ромашки в его поредевшую косу, — ныне злой рок забрал всё здоровье, надломленные кости и хилая бледность стали неотъемлемой частью жизни Эндрю. Обыденность страдать вынуждала его идти на крайние меры. И всё же — примет ли Натаниэль решительный подход любимого мужа решать кажущиеся с виду не решаемые проблемы? А если и не примет, тогда что? Со скандалом разведётся, справедливо прося у церкви, презирающей распутство и слепо восхваляющей природу альф, расторгнуть их клятву по причине измены, лишая Эндрю возможности видеться с детьми? Нет. Натаниэль никогда, ни при каких обстоятельствах, узнав всю правду, не нагрубит Эндрю, стращая уйти. Но Эндрю даже при таком раскладе стыдливо прикусит язык, и не расскажет, откуда появилось странное лекарство, которое, по заверениям Дрейка, должно излечить хворь. И снова, стоя перед дверями общих покоев, заранее переодевшись в чистую одежду, прихватив склянку и заткнув тряпку меж дрожащих ног, Эндрю устало опустил напряжённые плечи, сжимаясь, словно под градом ударов, и никак не решался заглянуть внутрь, жадно улавливая скудные отголоски задиристого смеха Робин и тихий голосок Джорджа. Молчаливые стражники рядом, сердито охраняющие хозяина, тактично не смотрели, как их холодная баронесса — по слухам, та, у которой даже кровь не текла по жилам от вечного холода, а дыхание превращало любого в глыбу неживого льда, — вся разбитая не могла надавить на дверь и показаться перед мужем. И всё же рано или поздно их встреча должна была состояться. Эндрю вошёл, твёрдо сомкнув челюсть, и оглядел блёкло-радостного Натаниэля, умиротворённо лежащего на кровати, видимо, в незнании о своей ложной «агонии», как это ужасное состояние безжалостно окрестила Рене, — на груди его окончательно осмелевший лисёнок тыкался носом в ладонь хихикающей Робин. Нарушив семейную идиллию и привлекая к себе рыжее внимание, Эндрю не спешил подходить ближе, словно там, в обволакивающей неге семейного счастья, ему после вероломного коварства больше не было места, — и всё же искалеченное, источенное чужими жирными пальцами сердце рвалось к Натаниэлю. Несколько часов назад Эндрю видел его умирающий лик, слышал леденящие душу стоны и чуял зловоние приближающейся смерти, а сейчас всё тот же тяжело больной Натаниэль радуется мелочам, как ни в чём не бывало. Эндрю хотелось спрятаться в кладовой и срывать с себя одежду вместе с кожей, пока не почувствует хоть что-то, кроме усталости и скорби. Джордж, быстро забыв про разглядывание диковинного питомца, с весёлым ликованием метнулся к папе, но резко, скользя туфлями по каменному полу, застыл, так и не подойдя ближе. Натаниэль, не обратив внимания из-за болезни, ухудшившей все его чувства восприятия, на необычно пристыженный вид Эндрю и причудливое подрагивание крыльев носа у детей, широко улыбнулся, сладко расплываясь в любви: — Эндрю, наконец-то! Мне сказали, ты отъехал проверить владения. Я хотел, чтобы мы все вместе познакомились с новым членом семьи, но хитрая Робин уговорила меня начать знакомство без тебя. Отчего-то растерянная Робин, с озадаченностью искоса поглядывая, прижалась к отцу, напуская нарочитую грозность. Не растеряв бойкого поведения, она при этом робко источала неизвестное скомканное чувство, и Эндрю, самолично остановив биение сердца, показалось, будто она чуралась его: — Отец, зачем ты врёшь? Ты сам сказал нам тащить лисёнка к тебе! — Отец врёт! — радостно подхватил Джордж, ещё не понимая смысла спора, но точно зная: если сестра обвиняет — надо поддерживать. Лисёнок, уже порядком уставший от детской навязчивости, громко чихнул — и Джордж отскочил с таким визгом, будто на него напал целый волчий выводок. Робин захохотала, схватившись за живот, а Натаниэль, на короткий миг забыв о слабости, рассмеялся вместе с ней, сгребая испуганного сына в охапку. — Ладно, сознаюсь. Надеюсь, Эндрю, ты не сильно обиделся? — успокаивающе поглаживая Джорджа по спине и волосам, нарочитым канючащим тоном вопрошал Натаниэль. — После того как я проснулся, мне показалось, что прошло полжизни, и Рене, отчего-то суетившаяся надо мной больше обычного, рассказала, что ты принёс подарок. — Я не обиделся, — ответил Эндрю, и это было почти правдой. Он стоял поодаль кровати, не решаясь подойти ближе, — между ним и семьёй пролегла невидимая черта, которую он сам для себя провёл, с трясущимся сердцем и стекающей грязью по ногам, проросшая в саму суть его опороченного омежьего тела. Пальцы непроизвольно теребили край рукава, он то и дело ловил себя на том, что прячет руки за спиной, будто они всё ещё хранили память о чужих прикосновениях. Обида — настоящая и жгучая — осталась где-то далеко, за стенами замка, в старом доме с помятыми, мокрыми от его выделений простынями, куда он не желал больше никогда не возвращаться, но куда поедет снова. Завтра. И послезавтра. Столько, сколько потребуется, пока Натаниэль не излечится окончательно. — Я рад, что тебе лучше. — Мне всегда лучше, когда ты рядом, — сказал Натаниэль так просто, будто это была самая очевидная вещь на свете, абсолютно серьёзно показывая язык дочери. Робин, скривившая рот и вполне правдоподобно пародируя позыв к рвоте, всегда закатывала глаза на родительские сюсюканья. — Иди к нам, Эндрю. Лисёнок уже освоился, а ты всё стоишь в дверях, как чужой. Но Эндрю не двинулся, срастаясь с полом пуще прежнего. Он хотел. Бог свидетель, он хотел — до ломоты в напряжённых икрах, до невидимой предательской влаги в уголках глаз. Но ноги будто налились свинцом, а тряпка, заткнутая меж бёдер, казалось, вот-вот пропитается кровью насквозь, и было удушающе страшно оказаться пойманным заботливым мужем, к тому же испугав ничего не понимающих детей. Эндрю боялся, что стоит сделать шаг — и Натаниэль что-то заметит: изменившийся запах, затемнённый властностью чужого альфы, скованную неловкость движений, причиной которой служила режущая боль внизу пупка. Его муж был прикован к постели, но не ослеп. И никогда не был глупцом. Натаниэль лежал в ворохе подушек, бледный и осунувшийся до той страшной, почти невесомой худобы, когда ключицы проступают сквозь ткань рубахи, а запястья кажутся слишком хрупкими для мужских рук, привыкших сжимать меч, а не кружку успокаивающего боль макового молока. Впалые посеревшие щёки, тонкая паутина вен на висках, потрескавшиеся от жара сладкие губы — болезнь ни капли не пощадила его красоту, но и не смогла отнять её до конца. Эндрю уделял особенное внимание любованию его прекрасными глазами — теми самыми, васильковыми, что невозможно восхитительно сияли, как и прежде. Как в тот день, когда он стоял на пороге деревенского дома Эндрю в нелепо съехавшей соломенной шляпе и просил его руки. Как в ту ночь на сеновале, когда шептал его имя срывающимся от стонов голосом. Как каждое утро их общей жизни, когда поворачивался к нему и улыбался так, будто видел впервые — и не мог наглядеться. Сейчас эта улыбка была подёрнута дымкой усталости и приглушена болезненной немощью. Она теплилась в уголках пересохших губ, мерцала во взгляде, устремлённом на Эндрю с той беззастенчивой, незамутнённой любовью, которую Натаниэль никогда не умел прятать. Даже сейчас — истощённый, обескровленный, с трясущимися от слабости руками, которыми он всё ещё пытался обнять их детей, — он оставался самым прекрасным человеком, какого Эндрю когда-либо знал. Лисёнок, осмелевший окончательно, свернулся клубком у его живота, и худое одеяло, укрывавшее грудь барона, едва заметно вздымалось и опадало в такт дыханию — такому ровному и такому спокойному, что Эндрю хотелось зажмуриться и замереть, впитывая этот звук каждой клеточкой измученного тела. Треск поленьев в камине гармонично сочетался с приглушённым смехом Робин и Джорджа, что-то доказывающего сестре. Натаниэль был похож на мученика, сошедшего с алтарной фрески: страдальчески-прекрасный, возвышенный в своей боли, — что-то внутри Эндрю надламывалось от его вида, как старая кость, сросшаяся неправильно, которую нужно переломить заново, чтобы исцелить. — Ты ничего не помнишь? До того как проснулся. — Только обрывки, — Натаниэль нахмурился, и лёгкая тень пробежала по его лицу. То, как Эндрю не кинулся в его объятия, настораживало, но порой множество тяжёлых мыслей так тяготили Эндрю, что он иногда отворачивался от мужа, желая побыть один в тишине библиотеки. В этом не было ничего одиозного, но странность избегания взглядов была ему несвойственна. — Помню, что было больно, намного больнее, чем при обычном приступе. Помню, что звал тебя — или мне казалось, что звал. А потом темнота. — Лисёнок довольно зажмурился от почёсывания Джорджа за ухом. — Рене сказала, что я... ненадолго перестал дышать. Это правда? — Правда, — Эндрю не стал смягчать, хотя предпочёл бы не видеть испуг у детей. Натаниэль никогда не любил, когда от него что-то скрывали. — Прости. Я не хотел тебя пугать. — Ты идиот, — беззлобно отозвался Эндрю, и в его голосе впервые за долгое время послышалось что-то похожее на прежнюю колкость. Нужно научиться прекратить сквернословить при детях, а то Робин, жуликовато поглядывающая на него, стала коллекционировать все бранные слова, и Эндрю из-за личного частого употребления ими не мог отругать дочь, получая в ответ железный аргумент: «Ты сам такое говорил». — Как будто ты можешь это контролировать. — Я не боялась, — встряла Робин, беря с живота отца лисёнка на руки, тем самым нагло забирая его у брата, горделиво задрав подбородок. — Только Джордж... и немного папа. Общий, годами возведённый уют в их салярии неуловимо колебался, целительно заполнял сжатые от долгого замирания дыхания лёгкие, всеми силами стараясь отогнать сотрясающий воздух тревогу перемежающимися недавними горькими воспоминаниями. — Так как его назовём? — опередил Натаниэль завывания Джорджа о лживых обвинениях сестры, притянув его к себе ослабшими руками. В окружении могучей груди и нежных объятий, не утративших ласку ни при каких невзгодах, Джордж выглядел маленьким пухленьким медвежонком, жмущимся к отцу-медведю, и желание подойти ближе, поправить сбившийся камзол сына и щёлкнуть Натаниэля по носу переполнило Эндрю, как весенняя река в половодье, прорываясь через сооружённые благодаря Дрейку плотины. — Пушистик? — уверенно предложила Робин. — Нет! Сэр Пушистик, потому что он тоже станет рыцарем. Умилению, переполнявшему Эндрю, не было предела. Когда дети наконец угомонились — Робин устроилась в ногах кровати, перебирая лисёнку шёрстку и что-то заговорщицки нашёптывая ему в навострённое ухо, а Джордж, утомлённый долгими играми, задремал, привалившись к отцовскому боку, — Эндрю выждал ещё несколько минут. Он слушал, как Натаниэль вполголоса рассказывает детям какую-то небылицу про лис, умевших оборачиваться прекрасными девами, и как издавна вороны ненавидели их сильный характер, и думал о том, что голос мужа звучит так же живо, почти как прежде. И от этого было страшнее вдвойне: а вдруг лекарство всё испортит? Вдруг он принесёт не исцеление, а новую беду? — А теперь ты расскажешь мне, что случилось? — Натаниэль медленно повернул к нему голову, неумело пряча беспокойство в улыбке. — Я принёс лекарство, — как можно спокойней и убедительней сказал Эндрю, вынимая склянку из кошелька на поясе. Изумрудная жидкость, сулившая скорое исцеление, плеснулась о стеклянные стенки, ловя отблески каминного огня. — Пей. — Рене приготовила? — послушно взяв склянку, Натаниэль, сам того не зная доводя Эндрю своей медлительностью до тихой надвигающейся истерии, не спешил испивать и, поднеся к глазам, рассматривал на свет. Хотелось упасть в его крепкие объятия, как ребёнок признавшись во всём расплакаться, произнося страшные слова, которые он сам себе боялся признать "Надо мной надругались час назад и мне необходимо твоё утешение", но нужно было скрыться до того, как проснётся прилипший к отцу Джордж от мешающих ему движений руки, и до того, как Робин, клюющая носом, не потеряет свой пылкий интерес к Пушистику, заснув окончательно. К тому же нужно было уложить детей в их кровати, пока они не уснули где попало. — Странный цвет. Обычно её снадобья мутные и пахнут полынью, а это... — он с лёгкой небрежностью откупорил пробку, всполохнув нервозность Эндрю, испугавшегося, что тот прольёт всё содержимое, и осторожно понюхал. — Пахнет мятой. И чем-то сладким. — Рене пробует новые рецепты, — без запинки соврал Эндрю, молясь, чтобы голос, в отличие от его премерзкого тела с Дрейком, не подвёл в самый важный момент. — Говорит, это должно помочь лучше прежних. Ожидаемо, что Натаниэль, не терпевший лживых увиливаний от щепетильных тем и гнусных обманов, станет допытываться до истины, но он, неожиданно для прямолинейного барона, всегда чуявший ложь за милю, сейчас был слишком слаб, чтобы улавливать полутона, и отступил в неначавшемся споре. А может, слишком доверял. И то, и другое разрывало Эндрю пополам. — Ладно, — Натаниэль пожал плечами и поднёс склянку к губам. — За твоё здоровье, любовь моя. Неизвестная жидкость, неторопливо коснувшись губ Натаниэля, текуче отправилась в рот, сплошь стекая вниз и вызывая подрагивание кадыка. Эндрю, наблюдая, как драгоценная склянка потихоньку пустеет, незаметно испустил сдавленный выдох; отсутствие нежелательных реакций организма, вплоть до отравления, приносило с трудом натянутое облегчение. — Пей до дна, — бесцветно велел Эндрю, по одним брезгливым морщинкам, скапливающимся на лбу, догадываясь о намерениях выплюнуть назад всё содержимое. — Ужасно, — сообщил Натаниэль, изображая гримасу страданий. Джордж, словно повторяя во сне за отцом, забавно высунул язык, переворачиваясь на живот; осмелившись Эндрю наконец-то поправил помятую одежду сына. — Ненавижу болеть. Ещё в детстве я пытался лишний раз не пить никакие лекарства. Теперь ежедневные пытки Рене приносят мне одни мучения. — Ты всегда был вредным, — Эндрю спрятал опустевшую пробирку обратно в кошель, стараясь не выдать дрожи в пальцах. — Как ты себя чувствуешь? — Так же, как и пять минут назад, — беззаботно усмехнулся Натаниэль, рассматривая мило свистящую во сне Робин. — Но если Рене говорит, что поможет, — значит, поможет. Она умна, её знания о медицине не так хороши, как у твоего противного братца, но всё же я не жалею, что взял её как нашего лекаря. — Аарон до сих пор не написал. — Ты говорил, он временно отсутствует. — Он должен был уже вернуться. Я больше не собираюсь ждать и завтра отправлю людей в его замок. Правда, пока что я не знаю кого — все заняты и не могут оторваться от работы... Но я что-нибудь придумаю. — Хорошо, если ты уже что-то решил, спорить с тобой — заведомо плохая затея. Но скажи, точно ничего не случилось? Почему ты стоишь около кровати, а не садишься ко мне? — от справедливого замечания мужа Эндрю вздрогнул и, норовя поспешно исправить странную ситуацию, выдающую его нервозность, медленно сел на кровать, стараясь не отводить взгляд от личика Джорджа, — иначе пронзающий взгляд мужа, откупоривающий с ловкостью любые тайны, он точно не выдержит. — Ничего, — было стыдно представить, как глупо он сейчас выглядел. — Просто устал. — Тогда отдохни, — оперевшись о локоть и испугав тем самым Эндрю, Натаниэль хотел продвинуться к нему и оставить короткий поцелуй на виске, но вовремя остановился, увидев необычную реакцию. — Побудь со мной. В редкие минуты ясности разума Натаниэля, без лихорадки и горячей кожи, всё, что они делали, — это нежились в кровати, и покрывающийся приятными мурашками Эндрю позволял Натаниэлю снова стать альфой в расцвете сил. Даже несостоявшийся поцелуй обжёг до ощутимой красноты напоминанием о Дрейке. Эндрю отшатнулся, резко вцепившись в край кровати и сбивая простыни. — Мне нужно уложить спать Робин и покормить Джорджа, — скороговоркой протараторил Эндрю, выстраивая призрачную защиту перед тем, от кого он никогда не думал, что понадобится защита. Светлые брови, опустившиеся на потемневшие васильки, потушили все мерцательные блики, сменив осторожный подход к разгадке истинного отчуждённого поведения на заботливый, грозный вид хищника, учуявшего угрозу в логове своей семьи. — Только в этом причина? — скользящим трепещущим бархатом его властный голос раздался по покоям, и не знай Эндрю самого Натаниэля и того, что причиной замаскированной под штиль бури был не муж, а невидимая опасность, Эндрю наверняка бы, окаменев, замер от страха. Иссекли силы отмалчиваться, и воображение придумать другую отговорку отказывалось соображать; молчание затянулось, как и верёвки на шее Эндрю, напоминающие о его совершённом порочном блуде. — Ты ведь помнишь, что всегда можешь поговорить со мной? Я воспринимаю твоё молчание за «нет», но сомневаюсь, что ты сам вкладывал в него такой смысл. Натаниэль больше не тянул к нему руки, больше не настаивал на откровении; размеренный долгой для больного тела беседой с детьми, его веки едва открывались, и Эндрю, натянув его одеяло до подбородка и поправив подушку, запрятав глубоко под сердце посрамлённую честь, нежно потряс просыпающуюся Робин за плечико и взял на руки сопротивляющегося Джорджа. Нужно было сменить пропитанную кровью тряпку и помыться ещё раз, на всякий случай.