But He’s My Man

Эндрю вновь ощутил себя шестнадцатилетним омегой, без метки и альфы, с огромным животом, мешающим ходить, и сжавшийся в дрожащий комок боли под одеялом; если прислушаться в одинокой тишине, он мог отчётливо расслышать отдалённые отголоски воплей Тильды, требующей распинаться в благодарности за незаслуженно хорошее обращение к себе, хватающей за волосы и кричавшей об ублюдке в его проклятом, доставляющем одни проблемы чреве. После слов Натаниэля о несостоявшейся течке Эндрю действительно начал ощущать на себе все признаки беременности. Возможно, появившаяся тяжесть внизу живота, противная тошнота по утрам и отказ от любимой еды, сжигающее грудь желание ласки от мужа, его рук на себе и мягких поцелуев, словно любовное утешение, — не больше чем навеянная убедительными речами дымка обмана, и Эндрю, сам же убедив себя в этом, видел в обыкновенных изменениях тела то, чего не существовало на самом деле. Эндрю бы обрадовался, если бы всё это было придуманной ложью, в которую он безоговорочно поверил, однако, как бы ужасно и прискорбно это ни звучало, внезапная рвота от запахов пищи никак не могла быть нормальным явлением. Чего только Эндрю ни делал, дабы отвлечь себя от зудящих мыслей: сидя в кабинете, разбираясь с навалившимися делами, не терпящими отлагательств, утомлённо ронял голову на скрещённые руки поверх разбросанных по столу пергаментов, накопленных так много, что дубовая столешница почти скрылась под слоем бумаг: приходно-расходные свитки с колонками бегущих от усталости цифр, которые нужно было перепроверить до конца недели, жалоба лесничего о браконьерах в баронском лесу — Эндрю читал и откладывал в сторону уже третий раз, не в силах заставить себя написать приговор, — счета от заморских купцов, требующих оплаты за шафран и перец, что уже давно лежали в замковых подвалах, и письмо от Ники, полное сплетен и тревожных вопросов, не нашедшее у Эндрю сил на ответ. Сир Ваймак вместе со своим сыном Кевином снова предлагали свою денежную помощь, но, отказываясь множество раз, Эндрю был осведомлён, что сами они также нуждались в золоте. Всё это требовало его внимания, его решений, его подписи и печати; за неимением барона свалившиеся обязанности Эндрю по долгу баронессы должен был решить в кратчайшие сроки, однако, ослабший, он даже не мог заставить себя взять перо. Эндрю был безмерно благодарен сеньору Морияма, прославившемуся в народе другой славой, за его благосклонность и снисходительность к болезни Натаниэля; совсем недавно в замке короля состоялась феодальная курия, и Эндрю боялся увидеть присланного гонца с требованием о немедленной явке Натаниэля, но, к счастью, сеньор его драгоценного мужа имел терпение. Только Эндрю думал выдохнуть, как Натаниэлю, носящему титул рыцаря-башелье, понадобилось набирать новый отряд людей оружия из-за постаревших прошлых вояк, и, пускай Натаниэль был рыцарем одного щита, он всё ещё нёс военную службу, а эта суматоха подкинула Эндрю новых проблем на седеющую голову. Не все дела замка могли решиться одним Эндрю и его помощниками, поэтому Натаниэль, поднабравшийся сил и, по его же словам, чувствующий себя «бодрячком», стал просить слуг приносить документы на подпись прямо в свой солярий. С медленным выздоровлением Натаниэля груз ответственности с хрупких плеч Эндрю стал потихоньку исчезать, но там, где уходила одна морока, приходила другая. Смягчившись в окружении детей, Аарон больше не наседал на Натаниэля как курица-наседка и теперь, наоборот, выгонял его гулять в сад или во внутренний двор, дабы набираться сил. Когда Натаниэль впервые, кажется, за весь месяц встал с кровати, Эндрю не отходил от него ни на шаг, ловя мужа в крепкие объятия; изнемождённые ноги непроизвольно сгибались, вбивая сильное тело в пол, упорно отказывались подчиняться хозяину — Эндрю оставалось лишь заранее подмечать нездоровое шатание тонких, как молодой стебель, ног и вовремя выставлять руки, дабы уберечь от ушиба головы. — Вспомнились времена, когда Джордж впервые начал ходить, — неловко улыбнулся Натаниэль, опирающийся на плечи обеспокоенного Эндрю, стараясь выпрямить спину. — Даже он держался лучше, чем я сейчас. — С Джорджем было проще, — согласился Эндрю, осторожно придерживая Натаниэля за талию; ходя кругами по комнате, они оба радовались успешному исцелению, прижимались друг к другу, забыв о недавних разногласиях. Эндрю смотрел на его ноги, как хромающие стопы поначалу неумело, а позже покорно подчинялись, больные кости, готовые раскрошиться, вспоминали былую гибкость; отбрасывая пучину страхов на задний план, Эндрю посвятил себя здоровью мужа, на короткий миг забывая обо всём. — Но вспомни Робин. Люди думали, будто мы её избиваем, из-за того как часто она получала синяки. Стоило мне на минуту отвернуться, как она, не научившаяся толком прямо стоять, рвалась в бег, пугая служанок. Двигая окоченелыми конечностями, Натаниэль заливисто рассмеялся, чуть не упав на успевшего вовремя поймать его Эндрю, будто случайно утыкаясь в шею и вдыхая исходящий запах около метки. И так, шаг за шагом, Натаниэль, научившись заново ходить, стал самостоятельно передвигаться по своему дому. Пасмурные тучи, заволокшие тёмной рыболовной сетью небо, смердящие ледяным дыханием смерти над головами обитателей замка, медленно рассеялись, и сквозь пелену страха скорой кончины барона благодаря лечению Аарона продирались лучи тёплого солнца. Натаниэль утопал во всеобщем веселье, смеялся вместе со стражниками, у ворот пересказывавшими ему последние новости, накопившиеся за месяц болезни, и хлопал по плечу довольного повара, испёкшего пирог в честь его выздоровления. Он подхватывал тянувшегося к нему Джорджа на руки, кружил смеющуюся Робин, позволял Пушистику таскать у него из тарелки куски мяса. Мэтт и Дэн, окружив Натаниэля той же дружеской любовью, неизменно не меняющейся спустя года, водили его посмотреть на тренировку юных воинов, вспоминая своё отрочество. Рене, ставшая с приходом Аарона его прилежной ученицей, жадно впитывала каждое его слово, записывая новые рецепты в блокнот, и, узнав о прогулке Натаниэля по замку, присоединялась к нему тихими вечерами, когда Аарон, устав мучить свою протеже и сбежавший от выматывающих игр детей, утомлённый спал в своих покоях. Даже надменная Элисон на такой радостный случай подарила Натаниэлю новый торжественный наряд, сшитый ещё во времена начала его болезни. Каждый, кто проходил мимо, задерживал жизнерадостный взгляд на его порозовевших щеках, на могучих расправленных плечах, на живом блеске смешливых глаз; слуги улыбались, ликуя о начавшихся счастливых временах после пережитых невзгод. Аарон настаивал сообщить о выздоровлении волнующимся Ники и Эрику, но Эндрю покачал головой, боясь спугнуть удачу. В суматохе празднества, торжественного восторга, пребывая за столом, полным вкусных яств, подле мужа, за разговором с ним за кубком вина около горящего камина и за проведённым временем с детьми, где Эндрю виртуозно отыгрывал тень, вставал неудобный вопрос о раздельных спальнях. Несмотря на то, что покои омеги всегда находились отдельно от покоев альфы, они никогда не спали раздельно. С прибытием в отданный Ичиро замок Эндрю сразу же устроился в солярии Натаниэля и там же рожал ему детей. И сейчас любовь к прижиманию к согревающему боку, ленивой близости по утрам обернулась для Эндрю не самым лучшим образом. Натаниэль не настаивал на немедленном возвращении, более того, после неудачного разговора о близости, закончившегося, мягко говоря, провалом и ещё большим закрытием Эндрю в себе, он не поднимал эту тему, довольствуясь мизерным вниманием Эндрю и его бесконечной опекой; загвоздка сей щепетильной ситуации крылась в окружающих людях. Прислуга уважала их, благодушно почитала Натаниэля порядочным рыцарем, но среди десятков людей бесспорно найдутся те, кто пустит сплетни, отчего баронесса отказывается спать с законным мужем. Также появилась и другая беда — наверное, самая важная из всех забот Эндрю: это расширенное влияние Натаниэля с момента его вставания с кровати. Теперь скрыться из замка и оседлать лошадь было в разы сложнее и превращалось в целое испытание, где сбежать и остаться нераскрытым с каждым днём становилось невозможной задачей. Эндрю удавалось находить тайные лазейки, справляясь в путь под поздний вечер, переодевшись из привычного платья в тусклую незаметную одежду, но мнимое чувство преследования сопровождало его вплоть до дома. И когда приходилось ложиться под ненасытного Дрейка снова и снова, из раза в раз, Эндрю посещала болезненная, тонкими иглами протыкающая и отбивающая кровью сердце мысль, что уродливая рожа, пускающая слюни на его пока что плоский живот, жилистые руки, сдавливающие шею, и мужское достоинство, протыкающее сжимающееся нутро, сделали невозможное — и в засохшей земле Эндрю, спустив своё мерзкое семя, породили новый молодой побег, рвущийся к жизни так же упорно, как и любое другое существо, понятия не имеющее о своём истинном создателе. Всё чаще Эндрю ловил себя на том, как прижимает ладонь к животу в моменты особой печали, словно защищая дитя от надвигающегося вихря чувств утраты, любви мужа и обиды, как оберегает себя от излишних травм и принимает с Дрейком менее травмирующие для малыша позы; Эндрю также стал следить за питанием, пускай и получалось это из рук вон плохо. Эндрю всегда любил детей, и неважно, чужих или своих, — каждый малыш любого возраста находил в его душе отклик. Друзья Робин часто приходили к нему за советом, и Эндрю мог подолгу, усаживая ребёнка крестьянина к себе на колени, рассказывать им небылицы, подавая мораль в конце как житейское напутствие. Эндрю, будучи брошенным в младенчестве ещё при живой матери, познавший на себе всю боль лишения родительских рук, отсутствия утешительных объятий и простого короткого разговора, после которого проходили все печали и становилось легче, поклялся никогда не допустить страдания своих детей. Ни Эндрю, ни Натаниэль, которому с родителями повезло не больше, никогда не отказывали своим малым чадам в любви. Рождённые в необъятной ненависти, озлобленных ругательствах, получающие тумаков чаще, чем поцелуев, они имели лишь два пути: стать такими же, как Тильда и Натан, либо быть их полными противоположностями. Уверенные в правильности решения, они выбрали второе. Поэтому Эндрю долго раздумывал. Он не хотел аборта в той же мере, в какой не хотел этого дитя. Ах, если бы отцом был Натаниэль — сколько бы горя ни пришлось испить, сколько бы боли ни пришлось вытерпеть. Но правда остаётся правдой, как бы Эндрю ни желал видеть очевидного. Дрейк, никак не походивший на отца, не должен был знать о беременности; этот неудобный факт лишь дал бы ему дополнительное оружие в руки в виде восторженных криков о бастарде. Ребёнок был бастардом. Юродивым с рождения, рождённым в несчастный день от никчёмного омеги. Эндрю можно легко назвать самовлюблённой сволочью, думающей лишь о своём благополучие, но обрекать себя на бесконечный стыд, всеобщие унижения, какими он облился с ног до головы, и подвергать сына или дочь вечным издёвкам он не собирался, как бы ни была высока его любовь к детям. Эндрю боялся одного слова «аборт», а воображение, представляющее льющуюся из его лона кровь вместе с маленьким зародышем, подвергало его застыть в неясном бреду. Точные правила происходящего были ему до конца известны; о том, как беременные омеги избавляются от нежеланных детей, он слышал мельком и за отсутствием сей надобности никогда не интересовался этим вопросом подробнее. Поднесённый когда-то к его губам отвар Аарона для предотвращения зачатия не имел таких ужасных, красочных описаний событий. Для выяснения — чем, как и когда — можно выскрести из его чрева прикрепившегося ублюдка, сгодилась бы любая повитуха, которая в тайне от строгой церкви могла посодействовать в этом вопросе, но Эндрю должен был действовать скрытно, не привлекая лишнего внимания. Первым в голову Эндрю пришёл образ милой Рене, умеющей хранить секреты; она бы сделала всё идеально, так что на следующий же день Эндрю смог бы встать с кровати, однако Рене была глубоко верующей христианкой, молящейся о здоровье Натаниэля и счастье Эндрю денно и нощно, — просить её о прерывании святой жизни значило подвергнуть непростительному греху, навечному закрытию ворот в рай и лишению шанса на искупление. Эндрю, пускай и не показывал этого, слишком любил свою подругу, чтобы марать её последствиями своей измены. Сидя в своём кабинете, отложив все пергаменты, Эндрю, оперевшись лбом о ладони, проигрывал в голове свой позорный разговор с Аароном. Как бы они ни ругались, угрожая друг другу мучительными убийствами, Аарон по-прежнему был ему самым близким человеком — естественно, после Натаниэля и его детей; следом за Аароном тут же шли Ники, Эрик и друзья: Рене, Бетси и Эбби. Потому и идти к кому-то другому у Эндрю не было вариантов. И снова придётся утонуть в сточной яме позора под уничижительным взглядом родного брата, выслушивая нравоучения о лишённой стыдобы и потерянном достоинстве; Эндрю не желал просвещать его ни в малейшие подробности своей жизни и испытаний, через которые ему ради настойки пришлось пройти, однако медлить было нельзя: избавиться от ребёнка на поздних сроках сложнее и грозит неминуемой гибелью беременной омеги, а умирать Эндрю, пока полностью не излечит Натаниэля и удачно не выдаст детей замуж или не женит, не собирался. Слишком много дел, требующих его твёрдой руки, вынуждают влачить своё жалкое существование. Теперь, когда Натаниэль покинул свою постель и, поддерживаемый заботливыми руками, спускался в общую залу, дети не отходили от него ни на шаг. Маленькая Робин, чьи медные кудри развевались, точно знамя, требовала, чтобы отец смотрел, как она управляется с деревянным мечом, — и Натаниэль смотрел, громко смеясь и хлопая в ладоши, хотя каждое резкое движение ещё отдавалось болью в его груди. Джордж, позабыв о недавнем отчуждении, карабкался к отцу на колени, прижимался щекой к его плечу и затихал там, словно птенец, нашедший наконец тепло родительского крыла. И даже почтенная Бетси, всегда столь строгая в вопросах учения, на сей раз махнула рукой на учёные свитки. «Пусть дети насытятся отцом, — говорила она, — пусть наглядятся и нарадуются — кто знает, что готовит нам завтрашний день». Аарон же в этом новом, счастливом распорядке дня оказался отодвинут на второй план — и был тому, кажется, только рад. Племянники прибегали к нему лишь к вечеру, усталые и раскрасневшиеся, переполненные событиями дня, и он, отложив свои травы и ступки, садился с ними у камина и слушал их детское лепетание заплетающимся от избытка чувств языком. В часы же, свободные от этих вечерних бдений, Аарон занимался тем, что составляло смысл его призвания. Он учил Рене, передавая ей крупицы тех восточных знаний, которые она впитывала с жадностью смиренного ученика, читал старые медицинские трактаты, найденные в замковой библиотеке, переписанные от руки ещё прежним лекарем и хранившие на полях его заметки, сделанные выцветшими чернилами. И, разумеется, он готовил для Натаниэля лекарства: растирал травы в ступке, процеживал отвары через льняную ткань, сверял дозировки с собственными записями. Именно за этим занятием и застал его Эндрю, войдя в его покои без стука и плотно притворив за собой дверь. Он замер на пороге, переводя дыхание, словно перед прыжком в ледяную воду, и Аарон, облачённый в простую бежевую котту, подпоясанную тонким ремнём, подняв голову от ступки, не успел сделать брату замечания, как Эндрю твёрдо заговорил. — Аарон. Помнишь, ты когда-то давал мне определённое средство для предотвращения зачатия? Вскинутая бровь и едва приоткрытый в изумлении рот напоминали шутливое представление приезжих на ярмарку циркачей; оставив молоть травы, медленно приходящий в себя Аарон, взяв лежащую на столе тряпку, вытер испачканные пальцы, и это будничное движение странным образом немного помогло Эндрю выдохнуть сгусток ядовитого страха, но не настолько, чтобы перестать бояться вовсе. Запах разнообразных пряностей, привезённых из разных частей королевства и даже с других континентов, витал в воздухе сладким туманом, зажимающий нос, словно щипцами. Эндрю не знал и половины названий растений, аккуратно собранных по отдельным кучкам и переплетённых цветными ленточками по одной только Аарону понятной сортировке на заставленном столе, однако всякое любопытство к неизвестному перекрывал разрастающийся вредным сорняком стыд, норовящий вспороть брюхо и вывалить наружу всю скопившуюся порочность. Спрашивать об аборте нужно было коротко и твёрдо, иначе тусклые проблески решимости угаснут, едва успев разгореться. — Помню. — Наконец-то ответил Аарон, отбросив тряпку в кучу грязного белья на ларе, напротив кровати, у её изножье. — И я рад, что она не сработала. — Существует ли такое же, но если зачатие уже произошло? — Эндрю удивился сам себе, как ему удалось скороговоркой проговорить грязную правду и не расплакаться. Резко обернувшись, Аарон чуть не пошатнулся на ногах, уставившись на Эндрю непонимающим взглядом, чей омут, до боли напоминающий его собственный, с каждой долгой минутой молчания мутнел, превращаясь в опасные загрязнённые воды. Зыбкое марево, окутавшее их, холодило угли в камине и оттемняло отбрасываемые тени, погружая Эндрю в липкий мрак, а он ещё с малых лет до ужаса боялся темноты. Когда Аарон заговорил, Эндрю казалось, что прошла вечность, и с каждым выплюнутым словом сердце всё больше оборачивалось бездушным камнем. — Три года назад, когда я приезжал к вам в гости, когда ты рожал Джорджа, ты, лёжа бессильный на кровати, с довольной рожей, которую я за всю жизнь с тобой никогда не видел, и со страшненьким сморщенным младенцем на руках, сказал, что хочешь поскорее родить снова, чтобы у Джорджа был брат или сестра примерно одинакового с ним возраста, такие же, как мы с тобой. Я знаю, как ты мучился, размышляя о бесплодии, пытаясь понести снова, знаю, как всегда мечтал о большой любящей семье. И сейчас просишь помощи избавиться от вашего дитя? От ребёнка альфы, ради которого ты разругался с матерью и мной, чтобы выйти за него замуж? Сгорбившись под тяжестью обвинений, Эндрю выслушал его, не перебивая. Аарон был прав во всём — будь ребёнок от его мужа. Но то, что растёт в нём, не было создано от любви и взаимного уважения; его зачали не в супружеской постели, не под шёпот ласковых слов, не под обещания вечной верности. И каждый раз, когда Эндрю вспоминал об этом, ему хотелось разодрать себе живот ножом, лишь бы выскрести ублюдка. Отбросив отцовство беззащитного, не ведающего целей своего папы крохотного малыша, размерами в данный момент не больше ногтя, Эндрю безмерно сожалел о принятых действиях уничтожить невинную жизнь, даже не дав ей появиться на свет, поэтому старался много не думать; тщетные попытки воспринимать бастарда как нечто неживое, отравляющее его организм, или бездушной куклой оборачивались горькими слезами. Эндрю не был детоубийцем, но сделка с Дрейком, о которой он уже не раз успел пожалеть, толкала его на греховные проступки. — Этот ребёнок не от Натаниэля. — Не выдержав в одиночку стоять против града стрел со сломанным щитом, Эндрю отвернулся, заслоняя намокшие глаза золотистыми волосами. Признание сорвалось с побелевших губ, как брошенный камень с обрыва, и вместе с ним безвозвратно полетело в пропасть всё, что удерживало Эндрю на краю. Будучи в вечном неразрешённом братском споре, Эндрю ожидал обильных, неотёсанных ругательств, сокрушительных осуждений, льющихся изо рта Аарона непрерывным ручьём, и, встретив понурое опускание плеч и неловкое отведение пронзительного взора, крайне удивился, застыв в оцепенении. Величественный стан Аарона дрогнул, и сиюминутная вспышка соболезнования сгладила остроту черт сердитого лица. Аарон не жалел его, однако и не порицал, и эта крупица доброты дала Эндрю возможность выпрямить затёкшую шею. Стыд сжигал тонкую кожу щёк, оставляя багровый румянец, некрасиво расползающийся на лоб. — Я тебя понял. — Тяжело выдохнув через нос, Аарон развернулся к нему, подходя ближе, и тут же остановился, заметив испуганное выражение, окрасившее Эндрю яркими брызгами. — Но, Эндрю, то, что ты просишь, — опасно. Нет безопасного способа избавиться только от ребёнка и не убить тебя самого. Отвар пижмы или настойка можжевельника на вине — все они ядовиты, если превысить дозировку. — Я второй раз в жизни прошу тебя о помощи. Всё уже решено; если не сделаешь ты, то сделаю я сам. А я точно ошибусь в дозировке. Непонимание причины умалчивания вопроса об истинном отце бастарда, отказ от жестоких расспросов расчёсывал всю порочную плоть до красных ссадин, оставляя в томящем неведении об истинных мыслях Аарона. Почему он, вечно липнущий к личным делам Эндрю так же приставуче-раздражающе, как сам Эндрю ошивался рядом с ним, когда на горизонте появилась Кейтлин, услышав о беременности, не разгневался, брызжа слюной, не пригрозил рассказать всё Натаниэлю и даже не стал читать уйму нотаций, к которым он охотно прибегал, дабы ещё сильнее позлить Эндрю, а милосердно покачал головой, позволяя брату оставить имя второго родителя ребёнка в тайне? Эндрю был ему безмерно благодарен. — Это невыносимо. — Поморщившись, Аарон сжал пальцы у переносицы и, измотанный постоянными секретами, потёр глаза. — Тогда позволь мне быть с тобой, когда у тебя откроется кровотечение. Эндрю отшатнулся назад, прижав руки к животу, и, осознав свой омерзительный привычный жест защиты дитя, поднял ладони вверх, на грудь, отсчитывая под ними звонкие удары сердца. То, что просил Аарон, было немыслимо: как он представлял себе быть рядом и держать за руку, когда Эндрю, обнажённый ниже пояса, будет выталкивать своё дитя, пачкая простыни кровью? Его отзывчивость и бескорыстная помощь теплилась у Эндрю внутри слабым огоньком нежности, который медленно затухал, облитый ледяной водой ужасов всей ситуации. Опозоренный во всех частях тела, включая интимные места, Эндрю хватался за любые возможности умалить срамное поношение и всячески сократить своё бесчестье. Аарон был врачом, человеком по своему призванию не имеющим пола, но он всё ещё оставался его братом, а на родство закрыть глаза куда сложнее. — Нет. — Рязгом стали отчеканил Эндрю. — Приготовь всё необходимое сегодня, и завтра утром проследи, чтобы никто не заходил в мои покои. Отказ всполохнул в Аароне страх потери; это было видно по его сведённым бровям в скорбной мольбе прислушаться к данным советам. Бегущие зрачки по каменному полу искали, за что зацепиться, и Эндрю знал, что ослепший от такого заявления Аарон сейчас не видит ни его, ни замок, судорожно подбирая более убедительные слова. Эндрю видел его таким лишь однажды — давно, в детстве, когда Аарон, ещё совсем маленький, потерял его из виду на рынке и испуганно метался между торговых рядов, пока не наткнулся на брата у лавки, покупающего ему сладости, и не вцепился в его рукав мёртвой хваткой; Эндрю помнит, как долго, вплоть до самого дома, у Аарона беззвучно текли слёзы и он тихо всхлипывал, будто боялся слишком громкого звука своих страданий. Эндрю вдруг резко захотелось подойти к нему и вытереть несуществующие сопли, встряхнуть за плечи и, как тогда на рынке, сказать не плакать по пустякам, ведь Эндрю никогда его не покинет. Молчание между ними натянулось до рвущейся тетивы на сломанном луке; на столе успели потухнуть свечи, однако Аарон, осоловело моргая, приводя себя в осмысленные чувства после неожиданного наплыва воспоминаний, не спешил зажигать вновь. Необходимая тишина вернула их в прежнее состояние вымученной отчуждённости. — Разве ты не кормишь Джорджа грудью? — Внезапный вопрос поставил Эндрю в тупик. — В таком случае странно, что беременность наступила. — Как это связано? Недовольно цокнув языком, Аарон развернулся, развеяв своё скромное домашнее платье и вставая обратно за высокий стол: — Ты действительно ничего не знаешь о своём теле. Разбираться, что имел в виду рассерженный всем происходящим Аарон, не было времени; интересующий Эндрю вопрос требовал немедленного разрешения, пока греховные корни в чреве не проросли крепче, вцепившись в сжатые органы. — Расскажи мне, как это происходит. — Эндрю не стал уточнять, что конкретно: Аарон и так всегда понимал его с полуслова. — Есть только один, самый безопасный способ, который я готов тебе дать. Отвар пижмы. Листья и цветы заваривают кипятком, настаивают и пьют. Она заставляет матку сокращаться и выталкивает плод. Если доза окажется слишком мала — не подействует. Если слишком велика — у тебя начнутся судороги и откажут почки. Но из всех зол это наименьшее: пижма не разгоняет кровь так, как можжевельник, и не вызывает гангрену, как спорынья. Я приготовлю отвар сегодня... — Аарон осёкся, прожигая всё ещё стоящего у дверей Эндрю, словно желающего поскорее уйти, гневной обидой. — Что мне сказать твоим детям и мужу, когда ты умрёшь от кровотечения? Сердце мгновенно остановилось, замедляя отток крови, и заработало вновь с такой безумной отдачей, что Эндрю почувствовал его больные удары где-то в горле, в висках, в кончиках похолодевших пальцев. Перед глазами всё поплыло от дурноты представленной картины: любящий его Натаниэль, с не до конца окрепшими после болезни суставами, с верой в то, что самое страшное уже позади, стоящий над его остывшим телом и роняющий крупные слёзы на щёки Эндрю. Джордж и Робин в траурных одеждах, в которых Эндрю никогда их не видел, держались друг за друга, наивно не понимая, почему папа так долго спит и не отзывается на их жалобный голос. Пришлось схватиться за дверные ставни, делая это незаметно для Аарона, потому что иначе ноги бы не удержали, а признаваться в слабости сейчас равносильно согласию оставить ребёнка. Оставить яд, отравляющий его омежье тело, несмываемый с языка вкус предательства и извечное напоминание о совершённой измене. Нет, всё уже решено. Эндрю не умрёт так просто; слишком многое за свою жизнь он пережил, чтобы сдаться из-за какого-то поганого зародыша. — Не говори так. — Пригрозил Эндрю ослабшим тоном, без отголоска настоящей угрозы. Просьба о приготовлении возможной отравы не только для плода, но и для носящей его омеги давалась Аарону нелегко; прикусив губу до выступающей крови, Эндрю видел, как внутри него борются противоречивые чувства, но в конце концов послушание перед братом, несмотря на одинаковый возраст, ставшим в детстве ему опорой, победило, и Аарон, подойдя к ларю и сбросив всю грязную одежду на пол, открыл сундук и стал методично перебирать привезённый скарб, выискивая необходимые травы. — Это опасно, очень опасно. — Повторял он, поднося на свет какой-то цветок и со знанием дела принюхиваясь к нему. — Напротив твоей спальни находится библиотека. Я буду там завтра весь день. И я услышу, если что-то пойдёт не так, — только, прошу, Эндрю, кричи, если ты начнёшь терять сознание, а кровь не остановится. — Эндрю собирался уходить, положив руку на дверь, как грозный глас заставил его замереть. — Твоё молчание делает только хуже. Последнее напутствие, произнесённое с подозрительным намёком, словно Аарон знал куда больше, чем показывал, ещё долго проедало Эндрю мозг, подкидывая разные варианты раскрытия его приходов в пустующую хижину одновременно с другим странным альфой; Эндрю был уверен: слежки за ним никакой не велось, а значит, можно отбросить все пустые гадания. Оставшееся время Эндрю провёл в полусонной серой пелене, застилающей уставшие глаза мутной поволокой, бродя по замку в неизвестных поисках, обходя взволнованно встречающих Рене и Бетси, избегая волнующегося о нём Натаниэля, чьё одно опечаленное лицо заставляло Эндрю чувствовать себя хуже. Эндрю подолгу стоял у окна, отстранёно любуясь первой солнечной погодой, дарящей жмурящие улыбки у детворы за всю промозглую осень, наблюдал за равномерной будничной работой прислуги и их короткими переговорами между собой, полными смеха, раздумывал над формулировкой ответа для соседствующих баронов, спрашивающих о здоровье Натаниэля и приглашающих его и его семью на свадьбу своих детей, — хотя Натаниэль наверняка опять выхватит у Эндрю перо и скажет идти отдохнуть, а он сам сделает все дела. Одарённые безмятежностью за долгие мучения жители потеплевшего замка благодарно превозносили Аарона, подарившего им веру в будущее, в своих молитвах, и Эндрю знал о различных дарах, полученных ему от Дэн с Мэттом, Рене с Элисон и Бетси с Эбби. Один Эндрю по глупости и безысходности, связавшись с Дрейком, не мог насладиться свободой. С наступлением вечера к Эндрю привычно пришла тоска по своим детям; она настигала его к закату, садилась на пол у изголовья кровати и молча смотрела, как он дышит, сжимая грудь, словно пытаясь заполнить чёрную бездонную дыру, оставленную насилием. Как бы Эндрю, одиноко лёжа в холодных покоях, грубо утыкаясь в подушку, ни закрывал глаза, обманывая себя, будто он только что пришёл от детей, рассказав им сказку, ни представлял, что впереди его ждали томные ночи с мужем, — вся эта плохо выстроенная ложь крошилась пролитыми слезами, которые Эндрю никогда не умел сдерживать, и, вытираясь о простыни, он вновь старался погрузить себя в короткий сон бушующих кошмаров. Как бы ни был занят Эндрю раньше, он всегда уделял детям время, убаюкивая спокойной колыбельной, посвящая весь вечер выслушиванию их сонливых, но всё ещё неугомонных рассказов. Сегодня спальня выглядела куда зловеще, чем обычно: завтра здесь прольётся кровь, а не слёзы, родится и тут же умрёт его ребёнок, и, как бы Эндрю ни пытался называть ребёнка бастардом Дрейка, одного лишь Дрейка, несчастный малыш также был и его плотью. Что, если Эндрю больше не понесёт снова? Что, если род Натаниэля смогут продолжить лишь единственные сын и дочь? Эндрю, закрыв лицо ладонями, сидя на кровати, даже не хотел думать о смертельном исходе страшного слова «аборт». Больше всего Эндрю боялся испугать своей возможной смертью детей; каково им будет узнать, что совсем рядом папа по собственной глупости истёк кровью? А Натаниэль? Эндрю слишком хорошо его знает, чтобы быть уверенным: он никогда не возьмёт второго мужа или жену и будет пребывать в вечной печали и памяти об Эндрю. Как бы ни была страшна участь мучительной гибели или последующего бесплодия, всё было решено, и Аарон, скрепя сердце, уже готовил яд. Повинуясь внезапному порыву, Эндрю невесомым духом встал с кровати и зашагал в сторону покоев Робин. Его славная дочурка, как думал Эндрю, не захотела бы его видеть. Они вынужденно вели сухой разговор, когда это было необходимо, и не более того. Сейчас она, должно быть, мирно спала, и столь поздний час был единственным способом побыть с ней наедине. Джордж сегодня напросился переночевать в покоях отца, и увидеться с ним спящим, не потревожив при этом Натаниэля, у Эндрю не было шанса. После тех ужасных слов Дрейка о Робин Эндрю стал тщательно следить за своими детьми издалека, словно в любую минуту могучий орёл с неба мог резко спикировать, схватить их огромными лапами и унести в другое страшное королевство, откуда Эндрю не сможет их спасти. Уснув на животе, Робин мило сопела в подушку, приятно разморённая дневными играми с отцом и доставучим висением на спине у дяди Аарона; Эндрю тихо, дабы не потревожить её чуткий сон, присел на краешек кровати, сложив руки на колени. Как сладко она спала, сжимая кулачком сбившуюся чистую простынь, которую Эндрю осторожно подправил, не отрывая взгляда от сморщенного, вздёрнутого пятачком носа. Робин, что внешностью, что характером вся пошла в отца, представляла собой буйство ярких красок всех оттенков рыжего, и поначалу её вредное упрямство и желание быть первой во всём, дразня младшего брата Джорджа, выматывали Эндрю до закатывания глаз, отчего Натаниэлю приходилось долго его успокаивать; она была маленьким отражением мужа, и вполне естественно была понятна её избалованность — так же, как Эндрю горячо любил Натаниэля, так же рьяно он обожал Робин. Любой желал увидеть альфу своим первенцем; Натаниэль никогда не придерживался такого мнения. Только альфа, вне зависимости от первоначального пола, сможет унаследовать его владения — с законами нельзя спорить, — но иметь среди детей одних омег не было для него весомой проблемой. Когда второй сын родился альфой, Эндрю облегчённо выдохнул, исполнив свой долг мужа, на что Натаниэль беззаботно развёл руками, говоря, что волнения Эндрю не приведут ни к чему хорошему. Эндрю аккуратно наклонился, оставляя короткий, почти воздушный поцелуй на открытом плече Робин изумительного цвета чистого жемчуга. Прежде чем встать и снова скрыться в тени мебели, становясь лишённым чести призраком, Эндрю любовно засмотрелся на её подрагивающие ресницы, подобно распускающей свои красивые крылья бабочке, на прекрасные веснушки, хаотично разбрызганные по всему телу, мысленно пожелал счастливых сновидений и бережно, как только могла быть ласкова родительская рука, накрыл одеялом, заткнув открытые щели по бокам. Все его действия отдавали тягучим желанием остаться, прижать несопротивляющуюся Робин к себе и укрыть от всего мира, шепча удушающие прощения в надежде на искупление. Сами покои, затаив дыхание, безмолвствовали, безропотно не произнося ни звука, страшась перебить или спугнуть; но время передышки перед прыжком в бездну ещё больших страданий подошло к концу, Эндрю обречённо встал, бросая на Робин последний, преисполненный любви взгляд, и на цыпочках направился к выходу. — Ты больше не любишь отца. Неожиданно раздавшийся голос позади разрушил весь волшебный флёр уединения, разбил хрупкое молчание, словно треснувшее стекло, радужные осколки которого осыпались на каменный пол вместе с остатками вечернего таинства между папой и ребёнком. Эндрю не обернулся, уставившись в вычурный резной орнамент на дереве и видя там то, чего не было, проклиная себя за нерасторопность, — ведь из-за его слабости была разбужена Робин, ранее сладко спящая, блаженно не знающая о судьбе своего второго нераждённого младшего брата. — Люблю. — Голая правда не требовала излишних объяснений. — И никогда не переставал любить. Послышался шорох постельного белья позади и усаживание в ворохе мягких подушек. Эндрю пожалел, что пришёл сюда: нужно было, стиснув зубы, дотерпеть до утра, быть может, заглушить тоску в вине — главное, не пойти по стопам матери и не укоренить в себе эту привычку, — оставить своё умирающее тело одиноко томиться под светом далёких звёзд на тёмном небосводе, послушно дожидаться окончания неприглядной ночи. Разве выглядел Эндрю тем, кто разлюбил? Как он мог потерять переполняющую до краёв, выплёскивающуюся на скатерть необъятную, тысячью руками любовь, ласково налитую Натаниэлем в ранее пустующий кубок Эндрю? Именно из-за любви он пошёл на измену, из-за любви давал ему испить выстраданное лекарство, и даже сейчас Эндрю из-за любви к нему — а значит, и к его детям — пришёл увидеться с Робин. — Я думала, он тебя обидел. — На странное заявление Эндрю, оторванный от тяжких дум, обернулся, глядя на поникшую Робин, методично перебирающую уголок одеяла. — Думала, что вы поругались, отец сказал тебе плохие слова и ты не простил. Но это не так: это ты его постоянно обижаешь. Тщетно справляясь с истиной, произнесённой детскими устами, Эндрю закрыл глаза, чувствуя ожог от хлёсткой словесной пощёчины. Робин, упрекая с наивным укором, видела то, что он так старательно прятал, — видела яснее, чем следовало знать ребёнку. Скоро ей должно было исполниться семь, и её развитый ум не поспевал за малым возрастом, опережая его на несколько лет. Эндрю приблизился, сложив руки за спиной и подбирая поучительные слова, необходимые для Робин в её подвешенном состоянии между двумя тихо враждующими родителями, — и, пускай это было далеко не так, а несуществующая вражда являлась недосказанностью, важнее было именно то, как их ссору представляет Робин, и Эндрю, как её папа, был обязан успокоить рвущуюся наружу тревогу понятными для ребёнка словами. — Иногда у взрослых бывают сложные моменты. — Вдумчиво пояснял Эндрю, прибавляя для Робин только больше вопросов. — Мы не понимаем друг друга, ссоримся. Но никогда, как бы зол или обижен я или твой отец ни были, мы не перестаём любить друг друга. Как и не перестаём любить тебя и Джорджа. Вы — самое драгоценное сокровище, что есть в нашей жизни. Подняв на Эндрю блестящую лазурь, искрящуюся вокруг сужающихся зрачков голубизну морских волн, бьющихся о скалы непонимания, глаза, сверкающие твёрдой, далеко не детской напористостью, устремились на Эндрю, как острие наточенного клинка. — Вы помиритесь? — Как бы напыщенно грозно она ни выглядела, всё потворство срывалось сорванным голосом и заданным вопросом тихим шёпотом. Эндрю кротко улыбнулся; ладонь сама потянулась к её взлохмаченной макушке, но, вовремя схватившись другой рукой за локоть, Эндрю усмирил свои мечтания. — Рано или поздно нам придётся поговорить. Всё наладится — любящие люди не могут долго ссориться. Разговор был не закончен, но ни Робин, ни Эндрю больше было нечего сказать; попрощавшись, Эндрю повернулся и, не успев дойти до двери, почувствовал, как его тонкую талию обхватили маленькие ручки, крепкой хваткой сжавшиеся на животе. Неуклюжий жест невысказанной тоски, неумение облекать буйствующее неизведанное чувство, клокочущее в груди, в звучные предложения обезоружили Эндрю, и тот, боясь дышать, чтобы сильнее не оттолкнуть от себя дочь, медленно обернулся к ней. — Я хочу, чтобы всё было как раньше. — Подол платья, куда уткнулась Робин, намок от её беззвучных слёз. Эндрю, ждавший этих объятий так долго, что чуть не сошёл с ума от одиночества и вины, отчаянно опустился перед ней на колени и прижал к себе — так крепко и бережно, словно держал в руках нечто хрупкое, бесконечно драгоценное его израненному сердцу. Перебирая крохотные кудлатые завитки на затылке, Эндрю зарылся в её взъерошенные после сна волосы, принюхиваясь к родному запаху, вспоминая, как вкусно она пахла, когда в младенчестве Эндрю кормил её молоком, приятно ощущал душистые цветы тимьяна и лаванды, с которыми она принимала ванну. — Я тоже, милая. — Эндрю поцеловал её в висок и, неохотно отстранившись, со спокойной улыбкой взглянул в глаза, полные слёз, на дрожащие губы и появившиеся от плача морщинки. Необъяснимо странно, но Эндрю чувствовал, как все накопившиеся за день рутинные проблемы и тяжёлые мысли о бастарде растворились вместе со вторым оставленным родительским поцелуем — теперь уже в открытую, не дожидаясь сна Робин. — Я тоже.