But He’s My Man

Всю ночь Эндрю не сомкнул глаз, сладко представляя, как горделиво, с прямой осанкой, возвращая прежнее почтительное уважение к себе, он в последний раз зайдёт в тот проклятый дом, где Дрейк лишил его чести и права без стыда смотреть в глаза мужу, расплывчато, не упоминая брата, поведает о новом лекарстве и наконец-то прогонит этого идиота со своих земель. Эндрю вертелся на кровати, не находя себе места, — его давно покинул спокойный сон, но теперь всё изменится. Теперь Натаниэль исцелится, и даже если после выздоровления он справедливо решит не прощать измену, Эндрю его поймёт. Главное — здоровье Натаниэля, остальное не важно. Впервые он позволил в печали позабытым служанкам, тревожившимся о его появившейся холодной отрешённости куда больше и глубже, чем следовало простым подданным относиться к хозяину, бережно причесать спутавшиеся ото сна волосы — блестящие и шелковистые от отвара крапивы пряди, — подготовить свежее платье нежно-голубого цвета с серебряными ажурными узорами птиц по подолу. К коже Эндрю, как бы ни пытался, собравшись с силами, переступить через себя, он не мог позволить прикоснуться, потому умыться и за долгие дни привести своё лицо в благоразумный вид ему пришлось самому. — Барону Натаниэлю понравится, — шёпот молодой служанки коснулся ушей не понимающего Эндрю; осознание направления мыслей девушки вскоре пришло в его голову. — Он не оторвёт от вас взгляд. Отчасти она была права. Проснувшись с радостным настроем, Эндрю хотел вернуть себя прежнего — до мучительной болезни и случившегося насилия. Желание встать перед Дрейком во всей красе, взглядом острее заточенного кинжала пригвоздить к полу, великодушно отправить не на заманчивую плаху — хотя Эндрю задумывался об убийстве, но для этого ему необходим человек сильнее, которого у него не было, — а в позорное изгнание. С царственно возвратившимся достоинством величаво показать: как бы Дрейк ни пытался унизить его, смешать с грязью, всё более порочным становился он сам, а Эндрю, безупречно восстановившись, как река, что после разрушительного паводка всегда возвращается в своё русло, плавным движением смахнёт его рукой, не поморщившись. Эндрю хотел, чтобы Дрейк в последний раз увидел не запуганного охотниками зайца, а чтимого уважаемого господами супруга прославленного рыцаря, кем он и являлся на самом деле, как бы Дрейк упорно ни пытался забрать у Эндрю память о его гордости. И конечно, Эндрю трепетал от фантазии, как он во всём своём великолепии предстанет перед Натаниэлем и тот, болезненно уставший, лежащий на кровати, но с появившимся благодаря Аарону румянцем на щеках, совершенно бессовестно засмотрится на своего супруга, расплываясь в загадочной улыбке. К глубокому сожалению — как для Натаниэля, так и для самого Эндрю, — просьба властно прикоснуться к талии, лицом уткнуться в грудь, задрать платье и сжать ягодицы будет уклончиво отклонена. Эндрю хотел внимания мужа — в конце концов, какому омеге не понравится, чтобы в браке альфа любовался только им, смотрел как на настоящее чудо, сошедшее с небес, ради которого определённо стоит терпеть разлуку и возвращаться с войны. Но прикосновения... Эндрю до онемения в пальцах страшно было представить себя обнажённым в постели с Натаниэлем: как он навалится сверху и медленно придавит напряжёнными мышцами, нежно войдёт, не переставая беспокоиться о самочувствии и ощущениях. А ведь раньше в их охотничьем домике, где они вместе с Натаниэлем неделями прятались от всего замка, оставляя заботы за пределами тихих стен, Эндрю расхаживал по деревянному полу без единой одежды, совершенно спокойно проходя мимо мужа и нарочно задевая того бёдрами, словно нагота стала приемлемым явлением, ловил на себе жадные изучающие взгляды и незаметно для себя не переставал улыбаться. Встретившийся Аарон по пути к конюшне с задумчивым Джорджем под руку и смеющейся Робин на удивление не высказал своё мнение о лживых обоснованиях отлучения Эндрю из замка каждое утро. Они почтительно обменялись молчаливыми кивками, и Аарон после вчерашней ссоры с его нерушимыми идеями возвести их ужасную мать в несчастную женщину с тяжёлой судьбой даже показушно не отвернулся от прошедшего мимо Эндрю, который коротко поздоровался со своими детьми небольшим поднятием уголков губ. Всю дорогу, скача на бодрой Маккотерсон, Эндрю проигрывал в голове через несколько минут должный состояться разговор. Зайдя в дом, обязательно с прямой осанкой, нужно будет брезгливо осмотреться, намекая на ничтожность Дрейка, после — махнуть рукой, говоря об изгнании: мол, Эндрю сделал великодушный жест, не снисходя до казни. После нужно в кабинете решить судьбу дома — это самая муторная часть плана, ввиду отсутствия прямых и косвенных наследников, однако не менее приятная, поскольку все болезненные воспоминания, Эндрю надеялся, рассеются безвозвратно. Скоро всё закончится. Скоро не придётся страдать. Лесная тропинка молнией проносилась мимо. Эндрю счастливо припоминал себе, что это последний раз, когда ему придётся скрываться. Голые ветви добродушно расступались перед ними, запах влажной земли и прелой листвы приятно щекотал нос. Небо над головой было серым, но пока ещё ясным, без той белёсой пелены тумана, что грозилась наползти с севера, — там, за холмами, воздух уже сгущался, теряя прозрачность, и верхушки дальних деревьев, словно растворялись в молоке. Изначальный план нарушился сразу — отсутствием Дрейка в доме. Открыв замок ключом, Эндрю ожидал привычно встретить его на кровати, обнажённого, распластанного по простыням, но небольшая комната встретила его ужасной сыростью и одиноким полумраком. Нужда поскорее покинуть это место, приносящее страшные воспоминания, терзала всё бледное тело до холодных мурашек. Ещё немного — Эндрю дал себе клятвенное заверение потерпеть самую малость, прежде чем, захлопнув дверь, он распрощается с этой болью окончательно. Хождения из угла в угол по грязному каменному полу, поднимавшие в спёртый воздух частички пыли, оседающие на паутинках и пугавшие мелких паучков, в томящемся ожидании приносили больше новых, загромождающих напряжённую голову мук, чем чаемого облегчения. Пребывая в отдалённом пространстве, созданном его собственным мозгом, учуявшим проблески зарницы надежды, рассуждая об их с Дрейком последней встрече и попутно позволяя себе крохами вырывать мечтания о смехе детей и объятиях мужа, на границе сознания Эндрю услышал позади себя громкий звук открывшейся двери и неразборчивое чертыхание. Обернувшись, он почувствовал, как едкий запах дешёвого вина метлою смёл всю зарождающуюся спесивость. Эндрю знал этот неподдельный в своём искреннем ужасе аромат человеческого разложения, утраченной веры, приближающейся одинокой смерти, смешанный с соседским презрением и безучастностью окружающих. Так пахла его родная мать, любившая, припав губами к медовухе, в беспамятстве смеясь, укачивать плачущего Аарона и пугающе молчаливого Эндрю, одновременно кормя грудью двоих сыновей. Были знакомы поплывшие черты озлобленного лица, покосившегося в неопределённой гримасе, заплывшие отёками красные глаза, утратившие способность мыслить и тем самым самолично приравнявшие себя на одну ступень с животными. Эндрю не просто боялся пьяных людей — они единственные, кто мог повергнуть его в состояние полного оцепенения; и если боязнь пьяной матери в детстве притупилась благодаря долгому проживанию под одной крышей, но даже тогда никогда не исчезала полностью, то страх перед чужими искусывал ноги, пробирался вверх, сжимал живот и сдавливал горло до побеления кожи. — Жёнушка пришла! — спотыкаясь о неповоротливые ноги, громко смеющийся Дрейк, придерживаясь за стены, вихляя подходил ближе, шатаясь из стороны в сторону, словно пьяный матрос на палубе во время шторма. — Уже соскучился? Сердце сжалось в крохотного, испуганного зверька, напоминающего лисёнка Пушистика в начале их с Эндрю знакомства, — он забился в самый дальний угол грудной клетки и затих, боясь выдать себя даже редким дыханием. Судорожно поправив несуществующие складки на безупречном платье, которое сейчас, вместе с уложенной причёской, казалось насмешливым плевком, — бесполезное прихорашивание, дабы Дрейк вспомнил, что перед ним стоит никто иной как баронесса, второй хозяин этих земель, Эндрю делает резкий шаг назад, ударяясь о поверхность стола, приставленного к стене, недалеко от двери, проклиная узкую обстановку небольшого дома. — Нам нужно поговорить. — Выставленные руки вперёд, без забытого в замке ножа, никак не могли спасти, если Дрейк в хмельном веселье захочет напасть на него, но иного способа защититься у него не было. Обуреваемый греховными страстями, Дрейк семенящими шажками подходил ближе, выпрямляя мощные плечи и сильные руки, способные смертельно сомкнуться на горле Эндрю в последний раз, закатил глаза, преграждая единственный путь к освобождению. — Не люблю разговаривать. — Смешок, сорванный с губ, вызывал окоченение разом всего тела, магическим способом превращая Эндрю в безмолвного оловянного солдатика, подчиняющегося чужим приказам. Словно навечно застывший в неподдельном ужасе, у края стола Эндрю молчаливо наблюдал, как Дрейк остановился напротив, обдав его мерзкой вонью от грязной одежды и тухлым дыханием, склонил голову набок, растворившись в пьяном веселье. — Да и зачем эти бессмысленные слова, когда ты приходишь сюда не для этого. Громко сглотнув застрявшую в саднящем горле горькую слюну, Эндрю надрывался в жалких, тщедушных попытках превознести себя выше творящегося непотребства, кламорных речей, попранного достоинства — выше того дна, ударившись об которое, он лёг бездушным пластом, безвозвратно отдавая себя на алтарь насильника, — и по-детски закрывал глаза, будто, погружая себя в кромешную темноту, Эндрю тем самым выпадал из реальности и возвращал свой, ранее до болезни уютный мираж родного замка, тёплое большое одеяло, где сбоку спал его муж, привычно закинув все долговязые конечности на Эндрю. С распахиванием глаз, к большому сожалению, Дрейк не исчез — всё так же улыбаясь, противно облизываясь, опуская похабный взгляд на закрытую платьем грудь Эндрю. — Сделка прекращается. Окончательно. — Коротко переведя дух, Эндрю выпалил всё на одном дыхании. — Натаниэля лечит другой лекарь. В твоих услугах мы более не нуждаемся. Выслушивая неожиданное заявление, Дрейк молчал; единственные признаки, что он правильно расслышал прощание, были поднятие вверх бровей, и Эндрю было уже обрадовался их последней встрече и сам усмехнулся уголками губ, как вдруг лицо Дрейка налилось багровыми пятнами, что расползались от шеи к скулам, точно раздавленная вишня по белой скатерти. Ноздри раздувались и опадали с каждым выдохом, обнажая влажную розовую изнанку, а верхняя губа подёргивалась, приоткрывая ряд неровных зубов. На висках вздулись толстые и извилистые жилы — червями выползшие на поверхность после дождя, они пульсировали под кожей, будто были готовы взорваться в любой момент. Эндрю, страшась даже моргнуть, обомлевши смотрел, как его глаза сузились в две мутные щёлочки, как зрачки, горевшие чёрным огнём, зверино расширились, почуяв кровь. Кулаки то сжимались, то разжимались, и короткие пальцы с обкусанными ногтями скребли воздух, хватая невидимую добычу. Дрейк и сам, кажется, не знал, какое выражение примерить, и оттого его уродливое в своём желании первобытного насилия лицо менялось ежесекундно. Капли слюны скопились в уголках губ, и, когда он наконец заговорил, одна из них сорвалась и полетела на побледневшую щеку Эндрю. — Встань на колени. Эндрю не понимал, почему осознание того, что Дрейк, сердито помрачнев, насупив косматые брови, делая свой вид ещё более злым и огромным, просто так его не отпустит, не пришло раньше — в момент заключения этой самой сделки или во время утреннего одевания и расчёсывания волос. Возможно, если бы тогда Эндрю видел что-то большее, чем облик умирающего на его руках безмерно любимого и обожаемого мужа и заплаканные, постаревшие на несколько лет лица несчастных детей, то понял бы, что Дрейк никогда, ни при каких обстоятельствах не покинет свою любимую игрушку, не сломав её полностью. Позорные слёзы проигрыша в с самого начала нечестной битве, где только один Дрейк мог выйти победителем, полились из глаз слабым ручейком. Сколько бы Эндрю, превозмогая свои жестоко израненные чувства, запрятанные под надёжным замком, ни сдерживал тоскливый плач, всё рано или поздно становится реальностью. — Дрейк Спир... — Я сказал, на колени! — закричав на весь дом так, что проходящие мимо люди наверняка услышали отвратительный приказ, Дрейк пока что не прикоснулся к нему, однако одной его тёмной тени было достаточно, чтобы выбить у Эндрю землю из-под ног. Уставившись меж его поросячьих глаз, схваченный в капкан Эндрю дрожал, словно осиновый лист на сильном ветру; нервозно бьющееся сердце, тревожно беснующееся внутри, под сломанными чужим гневом рёбрами, вырывалось наружу, и Эндрю ощущал, словно мог выплюнуть от страха все скрученные кишки. Колени ещё держали, но предательская дрожь пробиралась по ним, направляясь вверх, под нижнее бельё, словно невидимая рука подтачивала их изнутри, аккуратно вынимая кость за костью. Эндрю чувствовал, как холод поднимается от каменного пола, обвивает щиколотки ледяными жгутами и тянет вниз — снова на дно, снова туда, откуда он клятвенно зарекался выбраться раз и навсегда. Знание той самой причины, почему Дрейк захотел поставить его на колени, разрушал лёгкие отравленным воздухом; Эндрю хотел перестать изменять мужу, хотел снова стать верным супругом, но отчего-то все его планы разрушались по воле более сильных людей. — Пожалуйста... пожалуйста, не надо... — Как жалобно звучал собственный голос, как некрасиво, задевая подбородок слюнявым поцелуем, скатывались не останавливающиеся слёзы. Лишённый счастья с рождения, Эндрю сжался, обнимая себя руками, слабо припоминая нежные объятия Натаниэля. Он не хотел умолять и тем более произносить это отвратительное слово, никогда не останавливавшее насильничество, но Дрейк забрал у Эндрю остатки попранного достоинства. — У меня есть деньги. Много денег. Пожалуйста, я больше не могу это терпеть. Но Дрейк больше не желал слушать. Схватив его за грудки, он развернул ослабшего Эндрю на середину комнаты, грубо наклоняя к полу. Унизительно падая в осквернённую позу, сложив руки в молитвенный жест, Эндрю лихорадочно пытался придумать убедительную угрозу или, быть может, заманчивый обмен, ради которого не на шутку разозлившийся ублюдок передумает издеваться над ним. — Срать я хотел на твои деньги! — брызжа ядовитой слюной, не унимался Дрейк. Колени от удара об пол болели так сильно, что на нежной коже наверняка фиолетовой розой расцветал синяк; поблёкшие глаза заполнили предательские слёзы, расширенные зрачки метались по стенам и потолку поплывшего дома, заглядывали в окна застланного туманом окоёма, на остывший очаг, избегая внимания приспущенных Дрейком штанов и уже готового стоящего члена прямиком около скривившихся в отвратительном ужасе губ Эндрю. Запыхавшийся от собственного гнева Дрейк свирепо схватил его за волосы, удерживая на месте, хотя силы на сопротивление давно иссякли. Эндрю знал эту стойку, знал, что от него потребуется. Сколько раз Эндрю сам вставал на колени перед мужем, но то был его законный муж, лишь его Эндрю ублажал ртом, и применять свои умения на чужом альфе он не собирался. — Пожалуйста, умоляю тебя. Я сделаю всё, что ты пожелаешь, но только не это. — Эндрю напрягал свой мозг, пытаясь вспомнить хоть что-то, как вдруг вспышка — имя промелькнуло так быстро, что он едва успел за него ухватиться. Кэсс. Эндрю не вспоминал о ней годами — добрая женщина с тёплыми руками и засахаренными фруктами в ладонях, вторая после Бетси, кто смотрела на них с Аароном без брезгливости. Она запрещала Дрейку приближаться к нему. Понимала, что её сын — чудовище. И если она знала тогда, что бы она сказала сейчас? Мысль эта пронеслась мгновенно, но оставила за собой странное, почти незнакомое чувство давно утраченной надежды и что-то похожее на расчётливую ясность. Дрейк не боялся ни Бога, ни закона, ни самого Эндрю. Но мать? Женщину, которую он уважал в детстве, которая запрещала ему даже смотреть на Эндрю, которая, по его же собственным словам, наругала его за подглядывание? Что, если этот страх ещё живёт в нём, как старая гниющая заноза, которую так и не вытащили? Эндрю ухватился за эту идею и, подняв решительный взгляд, уверенно заговорил: — А если бы твоя матушка узнала, что ты делаешь со мной? Кэсс любила меня. Если бы она увидела, во что ты превратился, если бы она узнала, что её сын насилует человека, с которым она делилась едой, она бы возненавидела тебя за моё унижение. Она бы отреклась от тебя ещё при жизни. Одумайся, пока не поздно. Глупо моргнув пару раз, Дрейк выплеснул клокочущий в груди, булькающий, будто вода в закипающем котле, лающий смех наружу — в лицо зажмурившегося Эндрю. Плечи затряслись, живот заколыхался под грязной рубахой; потешные слова, сказанные о матери, позабавили Дрейка, и схваченный растерянностью Эндрю, решив воспользоваться моментом, хотел сбежать, но ноги подвели, и его снова рывком вернули на место. — Глупый Эй-Джей, ты думаешь, она не знает, какие извращения посещали мою голову? — Все самые ужасные последствия их сделки, крутящиеся бесконечным колесом в голове у Эндрю, сбылись, и Дрейк, раскрыв жирными пальцами рот мычащего Эндрю, кокетливо поигрался с его языком, то обхватывая полностью, то проводя гнилыми ногтями по щекам. — Скажу больше: она всё прекрасно понимала и продолжала улыбаться тебе в глаза. Беснующееся тревожное чувство о бегстве в груди ломилось вырваться, кричало спастись, сдирая внутренности; Эндрю не мог предложить тревоге, требующей спокойствия, ничего иного, кроме как сдаться и позволить Дрейку, вдоволь наигравшись с языком, приставить к своему рту его вонючее мужское достоинство, пахнущее недельными помоями и заполонившее Эндрю полностью. Дышать стало невыносимо тяжело; из глаз снова брызнули слёзы, застилая обзор. Теперь Эндрю приходилось действовать на ощупь, силясь не блевануть, когда головка резкими толчками доставала до задней стенки глотки, отворачиваться от лезущих в нос и глаза колючих мелких волос. Без излишних суетливых движений Дрейк, натянув белокурые волосы в кулак, повторял, кажется, бесконечные, повторяющиеся мучения, притягивая до самого основания и отталкивая назад. Огненная геенна, в которую по своей глупости угодил Эндрю, не желала прекращаться; вечные посмертные муки душили его премерзким членом, отравляя единственное нетронутое место. Слабая беспомощность и позорное унижение возбуждали в Дрейке ещё большее алкание, приправленное ощущением истинного превосходства. Он смотрел сверху вниз на захлёбывающегося слезами и собственной слюной Эндрю, и лицо его сияло сказочным, простодушным, почти детским торжеством, с каким мальчишка отрывает крылья пойманной бабочке, — открыто наслаждаясь тем, как дрожат губы Эндрю, обхватывающие его плоть, как слёзы прокладывают дорожки по натянутым щекам, и тем, как пальцы баронессы беспомощно скребут по грязному полу, не находя опоры и отвращаясь прикоснуться к его бёдрам. Эндрю слышал, как Дрейк замурлыкал что-то себе под нос — то ли пьяную балладу, то ли обрывок непристойной песенки, подхваченной в таверне, — ласково поглаживая по затылку, точно успокаивал норовистую лошадь. Доводя ртом Эндрю себя до восхитительной истомы, Дрейк излился и тут же, не опускаясь в забвение, не вытаскивая член, сжал губы Эндрю, запрокидывая его голову вверх, заставляя проглотить всё без остатка, не пропуская ни одной капли. Эндрю казалось, что он быстрее упадёт в обморок, чем испьёт горячее семя, но, закашлявшись, медленно теряя сознание, тело, подавшись спазмами, словно само повиновалось, и отвратительные испражнения оказались у него в желудке. От одного осознания, что в нём снова поселилась противная сперма, Эндрю вырвало поступившим к горлу комом горечи чуть ли не на ноги выругавшегося Дрейка. Подскальзываясь, разъезжая ладонями по рвоте, находящийся в подвешенном состоянии между пропастью и реальностью, схваченный за шиворот, словно провинившийся котёнок, Эндрю вновь оказался лицом к лицу с рассерженным Дрейком. — Ты действительно любишь его, этого тупого Натаниэля. — Соображать было трудно, однако Эндрю всё равно плюгаво встрепенулся от упоминания мужа, не принимая никаких попыток вытереть испачканный рот и замаранные руки. — Скажи, ты бы смог простить измену? Узнай, что твой муженёк суёт свой баронский хер в дырку более красивой омеге. Отвечай мне, Эндрю. Это было невозможно слушать, невозможно терпеть. Боги отвернулись от этого смердящего места и от самого Эндрю, смиренно принимающего любую телесную порку. — Я не знаю. — Вкус утреннего завтрака и семени оставался на языке выжженным клеймом бесчестья. Эндрю смачно сплюнул, вытирая губы; Дрейка это действие — как неблагодарно относятся к его великодушным дарам — снова разозлило. — Хорошо подумай. — Больно встряхнув Эндрю, Дрейк приблизился к нему; его не отвращало даже содержимое желудка, размазанное по коже. — Не уйдёшь, пока не ответишь. Едва трепыхающий уголёк упования о прекращении страданий, вера в новую начавшуюся с радостной вести о скором выздоровлении жизнь, которая распахнёт перед возвратившимся во всём невинно белом Эндрю свои двери, и он, под руку с Натаниэлем и двумя детьми, начнёт потихоньку восстанавливать и строить то, что было утрачено под крышей замка, — возгоравшаяся надежда о возвращении любви потухла, так и не успев засиять ласковым огнём. Эндрю больше не верил, что сможет выбраться из зыбучих песков мучений, не ждал справедливого возмездия за свои страдания; мир отчётливо дал понять: таким падшим омегам, как ему, нечего надеяться на спасение. Возвышающийся неприступной скалой над ним, Дрейк ждал ответа на свой издевательски заданный вопрос. Эндрю ненавидел себя за эту мысль, но если быть с самим собой достаточно откровенным — простить измену мужа он бы не смог, хотя понимал, что заслуживает именно такой участи. Эндрю бы не простил Натаниэлю ни единого взгляда в сторону другого омеги, ни нежных прикосновений, которыми он сполна делился с мужем, ни тем более того, что сам делал каждый день в этом доме, — так по какому праву Эндрю ждал прощения для себя? На каком основании надеялся, что Натаниэль, узнав правду, не отвернётся от него с тем же омерзением, с каким сам Эндрю отворачивался от собственного отражения? — Нет, — выдохнул отвратительную правду Эндрю и устало помотал головой. — Я не смог бы. Ответ Дрейка удовлетворил, и он, улыбнувшись, грубо оттолкнул Эндрю от себя, и тот упал на пол тряпичной куклой. — Вот и он не сможет. С трудом встающие с пола ноги не слушались, как и отказывалось подчиняться всё осквернённое блудом тело; окоченелыми суставами, не разгибаясь полностью, Эндрю робко шагнул к двери, притупив испуганный взгляд. Дрейк, насладившись представлением, запахивал штаны, не противясь его уходу. Эндрю даже не стал умываться, решив смыть с себя грязь в замке; идея о пребывании в доме больше положенного ввергала его в адский страх повторного насилия. — Иди к своей семье и помни, где побывал твой грязный рот, когда будешь целовать своих детишек на ночь. Запомни: теперь ты по-прежнему приходишь каждый день, но уже не ради лекарств. — Эндрю не стал оборачиваться, дабы увидеть мерзкую ухмылку, расползающую некрасивой кляксой по роже, и то, как злые возгласы превратились в притворно ласковый голосок, проходящий по ушам и заставляющий скривиться. — О, кстати, Эндрю. Получше запирай ворота замка. Робин — такая прекрасная девушка. Вдруг кто захочет прийти свататься. Выходя из дома раненым оленем, растерянно осматривая местность и шугаясь каждого звука, Эндрю по памяти добрёл до оставленной лошади и, оседлав её, прижался к гриве, словно заплутавший ребёнок, в долгих поисках нашедший мать. Маккотерсон задумчиво и пугающе по-человечески опечаленно склонила голову, громко выдохнув. Густое марево поглотило Эндрю, заслоняя его перед взором людей, у которых наверняка бы возникло много вопросов по поводу неясной поволоки на глазах их баронессы. Последующие дни слились в один бесконечный, мутный поток, где утро не отличалось от вечера, а вечер — от ночи. Эндрю просыпался, желая снова уснуть, скудно завтракал, не различая вкуса разнообразных блюд, заботливо приготовленных поварами, проверял Натаниэля и детей, разговаривал о лечении барона с Аароном, безэмоционально отдавал распоряжения по замку, выслушивал накопившиеся отчёты, садился на Маккотерсон, скакал через лес, терпел, лёжа на грязной кровати, возвращался, мылся, сдирая кожу, ложился в постель — и так снова, и снова, и снова, без просвета и передышки, без единого намёка на счастливый конец. Время утратило текучесть, перестало измеряться днями и неделями. Как и приказал Дрейк, Эндрю послушно приходил к нему каждый день, и это раболепие было вдвойне ужаснее сухого выполнения долга, ведь тогда Эндрю ложился под него ради исцеляющей настойки, а сейчас нет ни одной разумной причины — кроме разве что нечеловеческого страха наказания за неповиновение, — почему Эндрю продолжает растягивать принудительные муки. Он мог с лёгкостью перестать седлать свою лошадь и отправляться в до боли знакомый путь, но после каждой такой мысли в голову сразу приходил вопрос: а что если Дрейк всё расскажет Натаниэлю и всем придворным? Что если его правдивые речи поселят сомнения и злость? Или — что кажется невозможным и тем не менее в это Эндрю верил с лихвой — вдруг, не придя однажды в дом, Дрейк заявится в сам замок и изобьёт его до смерти? Конечно, немыслимо, чтобы его пустили дальше ворот, однако измученный бессонными ночами и тянущими болями внизу живота Эндрю был готов поверить во что угодно. Натаниэль, с лёгкостью подмечающий всякие изменения в Эндрю, безусловно пытался вывести его на чистую воду, тонко намекая — вспоминая их счастливые, проведённые вместе моменты и предлагая переложить обязанности замка на кастеляна Мэтта, а самому взять заслуженный отдых, — что нет ничего постыдного поделиться проблемами с мужем; на все увещевательные заверения о бесконечной любви, не утратившей силу спустя годы брака, Эндрю неразборчиво бормотал вежливую благодарность и под предлогом мигрени уходил в свои покои. Один лишь погрустневший, отдаляемый с каждым шагом силуэт мужа с уныло опущенными плечами погружал Эндрю в пучину боли и терзаний о неисправимости сделанных ошибок. — Баронесса, сир Натаниэль звал вас, — поклонившись, оповестила Дэн, смотря на проходящего по делам Эндрю до тошноты незаслуженно добрым взглядом. Она хотела сказать что-то ещё, не относящееся к её обязанностям, — возможно, подбодрить или сделать чрезмерно заботливую похвалу, от которой у Эндрю ещё долго будет скрежетать зубами, — однако все её стремления оборвались навеянной холодностью. Запоздалый кивок погружённый в свои тягостные думы Эндрю исполнил не сразу, передвигая потяжелевшие кандалы на щиколотках в направлении солярия Натаниэля. Он не хотел видеться с мужем в столь неподходящее для разговора время. Аарон настаивал, чтобы Эндрю беседовал с ним как можно чаще, ссылаясь на улучшение самочувствия от недолгих разговоров с близкими, и Эндрю, не преминув ни одной возможности ускорить долгий процесс исцеления, делал всё, чтобы Натаниэлю было легче проходить через тяжести хвори. Привычно лёжа на кровати, ещё недавно ворчащий о суровых методах лечения Аарона, Натаниэль встретил его сияющей улыбкой на повеселевшем лице; прекрасный румянец после месяца бледности и худобы смотрелся как первый хрупкий подснежник, пробившийся сквозь подтаявший снег. Щёки, ещё неделю назад обтянутые восковой кожей, теперь округлились, налились живым теплом, и Эндрю, застыв на пороге, на мгновение увидел в дымке мечтаний прежнего Натаниэля, который когда-то кружил его на руках и обещал достать луну с неба. Потихоньку набирая вес благодаря мясистым супам и свежим овощам, приготовленным поварами под гнётом дотошного до мелочей Аарона, Натаниэлю с каждым днём становилось всё лучше, и он уже пару раз намеревался встать с кровати и изъявлял желание отобедать вместе с семьёй за общим столом, пока не получил по голове от сразу двоих близнецов. Как же Эндрю было необходимо свернуться калачиком на его согревающей любовью могучей груди. Подползти к ногам, прося прощения, и умолять об объятиях. Получить успокаивающие поглаживания по макушке и лживые, но такие сладкие заверения, что Эндрю не сделал ничего дурного. Но на Эндрю больше не распространялась подобная вольность, и потому, застыв в дверях, он не знал, что делать дальше. — Подойди ближе, я не кусаюсь, — тихо посмеялся Натаниэль, и оторопелый Эндрю понял, как глупо выглядел, неуклюже избегая мужа. Осторожно присев на край кровати, скребя отросшими ногтями костяшки дрожащих пальцев, Эндрю, тщетно прогоняя стылую изморозь на сердце и растапливая её нежной памятью о позабытой влюблённости в мужа, тяжело выдохнул, приводя себя и голос в приемлемое состояние. — Ты звал меня? — поинтересовался Эндрю, склонив голову набок и с любопытством рассматривая, как лечение Аарона даёт свои плоды. Эндрю выглядел как обычно: с тонкими бровями, собранными в одну линию на высоком лбу, выраженными острыми скулами и утомлёнными глазами, что совсем недавно вновь истекали горькими слезами, как и сердце истекало кровью каждый раз, стоило ему столкнуться с Дрейком. Недели измен научили его прятать безнадёжную кручину глубоко внутри, под толстыми слоями тоскливой разлуки с любимым. — Я хотел поговорить. О тебе, мой дорогой. — Обо мне? — Мрачное нахмуривание было единственным знаком удивления; ничто не должно было выдать предателя, пойманного врасплох. Утопающий в многочисленных измятых подушках, Натаниэль привстал на локтях, потягивая своё тело в полусидячее положение, поближе к Эндрю. Стоило бы наругать его за излишние движения, но Эндрю нервно размышлял, где он мог выдать себя. Никаких преследований от замка до дома Дрейка не было — в этом Эндрю был уверен. Неужто Рене выболтала свои умозаключения по поводу постороннего запаха незнакомого альфы на метке? Не успел Эндрю как следует забеспокоиться о раскрытии страшной тайны, как Натаниэль, незаметно взяв его ладонь в свою и обжигая слишком искренним касанием, заботливо принялся рассказывать то, в чём Эндрю путался ещё больше. — Я понимаю: тебе тяжело справляться в такие дни без меня, — продолжая улыбаться, сетовал Натаниэль. — Мне самому неприятно осознавать тот факт, что, когда ты нуждаешься во мне больше всего, тебе приходится справляться самому. Воображение, злорадствуя, подкидывало самые разные ситуации, к чему мог привести этот уклончивый разговор; Эндрю рассеянно блуждал по длинным лабиринтам, как слепой старец, запинаясь о иссохшие ноги, и не понимал, к чему его потталкивает Натаниэль, волнующийся о чувствах. — О чём ты? — не выдержав опоясывающей горло пытки, спросил Эндрю. — О твоей течке. Она ведь должна была наступить пять дней назад, верно? — вкрадчиво пояснил Натаниэль, угрюмо хмурясь, и в его тоне проскользнула нотка недоумения, словно он ожидал, что Эндрю поймёт с полуслова. — Но я не понимаю, почему не изменились твои феромоны и ты не ластишься ко мне, как обычно. Застывший Эндрю пару раз моргнул, возвращая потемневшую от боли в висках мебель на место; на голову, закружившуюся от неожиданной остановки дыхания, давил огромный валун, пригвождая смущённо опустить подбородок. Течка. Он не думал о ней. Не вспоминал. В вихре последних дней — болезнь, Аарон, Дрейк, бесконечные поездки через лес, — он напрочь выбросил из головы собственный цикл, и теперь, когда Натаниэль произнёс этот жестокий приговор вслух, Эндрю вдруг ясно и чисто, словно испив родниковой воды, осознал: течка в положенный срок не пришла. Ни боли, ни жара, ни привычного желания соединиться телами с Натаниэлем не было. Ничего не было. — Я... Рене даёт мне отвары, — запнувшись, подбирая слова, Эндрю продолжал втайне размышлять о причинах. Мысль ещё не сформировалась во что-то конкретное, не обожгла и не ударила под дых, но уже шевельнулась где-то глубоко, как змея, потревоженная в норе. Ежемесячная течка у омег — зыбкое и крайне неустойчивое явление, способное прекратиться из-за всякой ерунды, включая скудное питание, навеянную хандру и перенесённую тяжёлую болезнь, однако если она не приходила в положенный срок — каждый омега, познавший близость с альфой, предполагал лишь одно. Беременность. За последние дни тело Эндрю пережило много мучений, и было крайне легко отмахнуться от ненаступившей течки, опираясь на тяжёлое время, однако врать самому себе Эндрю не любил. Бывало, он не ел неделями, живя с матерью, получал побои до нисходивших годами шрамов — и всегда течка приходила вовремя, не на день позже или раньше. А с появлением метки и нахождении своего альфы рядом Эндрю всегда знал число, когда нужно будет отложить все дела, сослать детей на воспитание к Бетси и, заперевшись с Натаниэлем в спальне, любить его до безумия. Эндрю был беременен, вне всяких сомнений. И отцом не мог быть его муж. Ровно месяц назад он был с Натаниэлем. Месяц назад млел от пропитанных любовью ласк, месяц назад просил не останавливаться, иначе живым из спальни выйдет только один, месяц назад после их последней близости случилась течка, вынося приговор о проваленной попытке зачатия третьего ребёнка. И посему Натаниэль, его праведный перед законом и Богом муж, не мог быть отцом этого дитя. Если бы Эндрю знал методы, способные предотвратить зачатие, ему бы не пришлось страдать ещё больше. Подойти к Рене перед первой близостью с Дрейком, когда тот нарушил условие не кончать внутрь, и узнать не совсем законные способы не забеременеть — значит обречь себя на разочарованные вздохи и слова унижений. Может быть, Рене и поняла бы его горе, но Дрейк без конца повторял, каким противным Эндрю смотрится в глазах близких ему людей, и возможно, частое повторение оскорблений превратилось в истину. Натаниэль, приняв обескураженность незапланированным открытием за странный испуг по поводу здоровья, сжал ладони Эндрю сильнее, даря тепло. Эндрю старался отводить взгляд, силясь окончательно не расклеиться под лучами трепетной опеки. — Зачем тебе пить всякую бурду, если у тебя есть законный муж? — наклонившись ближе и приближая боязливого Эндрю к себе, Натаниэль, вспомнив, каким бесстыжим альфой он являлся, томно прошептал, загадочно приподнимая уголки губ. — Я скажу прямо, Эндрю: я изнываю от желания заняться с тобой любовью, и дело не только в течке. Мы так давно не были вместе, и я быстрее умру от тоски по тебе, чем от болезни. — Простое признание не должно было ужаснуть, но Эндрю резко вырвал свою руку, словно расстроенный столь непонятно откуда взявшимся резким поведением Натаниэль своей любовью поставил на нём жгучий ожог. — Ты не даёшь прикоснуться к себе, и это нормально — временно не желать своего мужа, — но ты слишком внезапно прекратил все наши объятия. Когда я хочу целомудренно взять тебя за руку, ты ускользаешь от меня, не говоря уже о поцелуях. Я стал тебе противен? Не спорю, болезнь преобразила меня, но после войны моё тело выглядело намного хуже — с глубокими некрасивыми шрамами и огромными синяками, — но даже тогда ты продолжал хотеть меня. Я сделал что-то не так? Я обидел тебя, мой милый Эндрю? С каждым проговорёнными очаровательными алыми губами предположениями Эндрю мысленно разрезал свою омерзительную кожу на неровные лоскуты. Как Натаниэль мог считать себя уродом? Он был прекраснее всех муз, величественнее всех королей и сильнее всех вместе взятых рыцарей; Эндрю каждое утро, просыпаясь с ним в одной постели, любовался сонным подрагиванием светлых ресниц, прислушивался к равномерному дыханию и, как только находил признаки пробуждения, прижимался ближе, целовал в губы, приветствуя с добрым утром. Пока Натаниэль говорил — о близости, о тоске, о том, как он скучает, — Эндрю опустошено сидел на краю кровати и смотря на мужа, медленно, неотвратимо осознавал: то, что росло внутри него, не имело к Натаниэлю никакого отношения. И это было несправедливо; доблестный Натаниэль не заслуживает такого предательства, всю супружескую жизнь преподнося к ногам Эндрю всё самое лучшее, — он не должен воспитывать ненавистного всеми бастарда. Что о нём скажут другие бароны? Они с Натаниэлем всегда хотели третьего ребёнка. Их провальные попытки зачатия длиною в три года после рождения Джорджа обрывались наступлением у Эндрю течки, и если Натаниэль беспечно тешил себя надеждами о скором пополнение и шутил о том, что им с Эндрю в следущий раз нужно стараться лучше, то Эндрю воспринимал пустоту в своём животе как настоящую злостную обиду. Его омежье тело, которое должно было давать жизнь, отказывалось подчиняться, и сколько бы Натаниэль ни целовал его, проникая в лоно, сколько бы ни шептал, что двое детей, это уже большое счастье, — Эндрю не мог избавиться от злости на судьбу. И вот теперь, спустя три года ожидания, его тело наконец-то сделало то, о чём они мечтали. Зачало новое дитя. Но уже не от того замечательного альфы, которого Эндрю любил всю свою жизнь. — Сначала исцелись, — в суматохе найдя чем ответить, Эндрю принялся растирать пальцами свою ладонь, будто смывая прикосновения. Нужно было срочно исчезнуть, выбежать из покоев, иначе Натаниэль заметит настигающую чёрными тучами истерику. — Ты еле стоишь на ногах, а думаешь о чём угодно, но не о своём здоровье. Но Натаниэль, поставив благородную цель добраться до сути проблемы, не собирался так легко отпускать Эндрю. Прекратив касаться, он тем не менее не отодвинулся назад, и его глаза, минуту назад сияющие добротой, преобразились в бледный потемневший аквамарин, а грузно опущенные веки оттеняли остатки былой улыбки. Напряжённо сведённые друг к другу плечи Эндрю сжали грудную клетку в тиски, склоняя позвоночник почти что в покаяние; он вздрогнул, впервые боясь удара от мужа. Ни при каких обстоятельствах Натаниэль не поднял бы на него руку, и Эндрю даже стало стыдно за свой страх. — А когда исцелюсь, что тогда? — Натаниэль не повысил голоса; с его прирождённой, доставшейся от отца грозностью не нужно было применять особых усилий, чтобы запугать врага, и каждое спокойное слово падало тяжким грузом, как камень, брошенный в стоячую воду. — Придумаешь новую отговорку? Эндрю не ответил, и это молчание, кажется, разозлило Натаниэля ещё больше. Дабы не продолжать ссору и не подкидывать в возгорающий костёр охапку дров, он резко выдохнул всю злость через нос и отвёл взгляд к окну, за которым уже сгущались сумерки, поглощая оранжевый закат. Вены на его висках, ходившие ходуном, становились всё меньше; пальцы, сжимающие одеяло до побеления, немного разжались. Он вспыхивал так же быстро, как и угасал, и даже в таком состоянии, Эндрю побитый, словно беспризорная собака, хотел от него ласки. — Ты что-то от меня скрываешь, — сделав обоснованный вывод, уставший Натаниэль, задумчиво размышляя, покачал головой. — И мне это не нравится. — Так будет лучше. — Нет, не будет. Погрузившись в неестественную тишину, они на несколько долгих томительных минут замолчали, задумавшись каждый о своём. В камине потрескивали дрова, отбрасывая на стены дрожащие золотистые блики. За окном усиливающийся ветер раскачивал длинные ветви, и их тени скользили по каменному полу, точно беспокойные духи, не находящие покоя. Эндрю казалось, что сами стены давили на него — накопленными здесь за эти дни памятью: о недосказанных словах, сорванных поцелуях, прикосновениях, которых он тщательно избегал. Прикусывая губу, Натаниэль, словно рассуждая, что делать с непутёвым мужем, отвернувшись от окна, посмотрел на него — без толики осуждения, с нескрываемой усталостью человека, что слишком долго бился о закрытую дверь и наконец, не выдержав, сдался, опустил руки. — Прости за мою грубость. Мы слишком устали для таких разговоров. Я хочу, чтобы ты понимал: я не требую от тебя близости, я был бы не против неё, но не более. Всё, что мне нужно, — это твоя правдивость. Расскажи, что тебя гложет. Я всего лишь болею, но на меня по-прежнему можно положиться. — Вымученной улыбкой Натаниэль безуспешно пытался вернуть утраченное веселье. — Отдохни, Эндрю. Течка, даже под отварами, должно быть, забирает у тебя все силы. Я прикажу слугам набрать ванну, а поварам приготовить твои любимые сладости. — Не нужно. — А что нужно? — с лилейной надеждой в голосе ласково вопрошал Натаниэль. — Скажи, Эндрю, лишь одно твоё слово — и я сделаю всё, что тебе угодно. Эндрю были нужны его крепкие объятия, кроткие или страстные поцелуи, горячее тело. Эндрю был нужен весь Натаниэль и всё его внимание, однако как можно, нося ребёнка от другого мужчины, каждый день занимаясь сексом с Дрейком, требовать о таком? — Какое-то время я хочу побыть в одиночестве. Натаниэль не успел скрыть разочарование, промелькнувшее на лице, — оно отразилось в том, как дрогнули уголки губ, опускающиеся вниз, едва заметно, на какой-то крохотный миг, прежде чем он заставил их замереть в прежней полуулыбке. В том, как потускнели его глаза, перекрытые беспросветной тоской, — в какой раз он протягивал Эндрю руку и, не получая ответного движения, снова и снова оставался в одиночестве лежать в их общих когда-то покоях. Увидеть горечь разлуки на родном лице заставляло Эндрю ненавидеть себя ещё сильнее, хотя иногда казалось, что сильнее, чем сейчас, попросту некуда. — Я тебя услышал, — бесцветно сказал Натаниэль, по привычке махнув рукой, как делал это для слуг. — Ступай. Поднимаясь с кровати, Эндрю шёл к двери медленно, не срываясь на бег, хотя каждая мышца в его теле кричала: «Беги». Он осторожно переставлял ноги, словно ступал по тонкому льду, не позволяя себе ни одного быстрого движения, которое могло бы выдать бушующую внутри панику. Проходя мимо стражников и слуг, спину Эндрю держал прямо, а подбородок — гордо приподнятым, и со стороны, должно быть, он казался всё тем же холодным и невозмутимым баронессой, что и всегда. Но в собственной спальне, едва дверь закрылась за спиной, отрезав его от взора Натаниэля, Эндрю остановился, приложил одну ладонь к животу, а вторую прижал ко рту, запечатывая крик, рвущийся из груди. Стены вокруг покачнулись, и Эндрю привалился плечом к стене, как ребёнок, испугавшись темноты, жмурился, пытаясь загнать страх обратно, но страх не уходил — он пульсировал под кожей, бился в такт сердцу и нашёптывал ту отвратительную правду, от которой у Эндрю леденела кровь в жилах. Течка не пришла. Натаниэль, в отличие от Дрейка, не делил с ним ложе уже месяц. И теперь в его порочном чреве росло то, чему не было места в этом замке.